Нелепо, смешно, безрассудно, безумно, волшебно.

— Алекс, блять! Аркадий успевает рявкнуть предупреждающе, но перехватить Тарасова не успевает, и шипит раздраженно, выгибаясь, когда тот ведет пальцами по его голой груди. Обводит красные линии татуировки и скалится довольно, как скотина, потому что магию свою не сдерживает, не задвигает на задворки, даже не думает, и легкие струйки пара поднимаются из-под его ладоней. Раздраженное «ссссука» Трубецкого мешается с шипением вылитой в костер воды, и Аркадий наконец перехватывает руки этого придурка. Стискивает запястья, отдирая от себя, а придурок смеется довольно, смотрит из-под прикрытых век. — Что, опять не на ту территорию посягнул? — тянет, вскидывая бровь, светлая синь выплескивается из-под ресниц на Трубецкого и будто наполняет легкие водой, потому что дышать невозможно, что-то встает комом в горле, скатывается вниз, замирает под сердцем горячо и беспокойно. Аркадий все эти внутренние процессы игнорирует, садится резко, Алекса на себя дергает. — Силу свою попридержи, — чеканит, глядя в глаза и сильнее пальцы сжимает. Тарасов снова смеется, ерзает на его коленях, корчит разочарованную рожу. — Да ладно, я чуть-чуть, — тянет и, склонив голову, ведет языком вверх по шее. Снова шипение испаряющейся воды и треск потухающего огня, снова легкое жжение, превращающееся в дрожь удовольствия, и этот ненормальный словно считывает, выдыхает в ухо: — Немного боли в сексе никогда не мешало. Хочется согласиться и позорно подставиться под эти горячие руки, губы и язык, хочется изойти паром, раствориться в удовольствии, замешанном на боли, вот только у Аркадия еще остатки разума не совсем заволокло туманом, Аркадий помнит, чем все эти игры чреваты. И Тарасов со своей блядской анархией может катиться к чертям, Трубецкой слишком долго отвоевывал себе место в этом клятом городе, чтобы устраивать в нем локальный конец света. И он, дергая Алекса на себя, падает на спину, переворачивается, вжимает его в матрас и обхватывает ладонью горло. — Прекращай, — стискивает пальцы, приподнимает бровь. — Ну. Пар стелется между ними, покрывало под их телами сыреет и на обоях тоже наверняка треклятая вода, будто ее и так мало в жизни Трубецкого. Он раздраженно сжимает зубы и пальцы, Алекс выдыхает хрипло, но продолжает лыбиться, как умалишенный. Выгибается, приоткрывает рот, пытаясь вдохнуть влажный воздух, а Аркадий вдруг думает, что языки пламени на его пальцах, обхватывающих шею, кажутся костром, в котором Тарасов совсем не прочь сгореть. Вот только на самом деле это его блядский кракен своими щупальцами так крепко обвил Трубецкого, что тому, кажется, не вырваться, как ни старайся. Каждый чертов раз пытается, не выходит, только еще больше запутывается, еще крепче привязывается. Ну да ладно, если уж идти ко дну, то на своих условиях. Аркадий не разжимает пальцы, даже когда Тарасов хрипит задушено, и довольно улыбается, чувствуя, как магия исчезает. — Хороший мальчик, — выдыхает Трубецкой, ослабляет хватку и наконец целует этот распахнутый рот.