My special one

Всё тело покрылось неприятным липким потом, а голова раскалывается ну просто до невозможности, – хоть плачь. В принципе, именно этим и занимается Чонин, пока всеми силами старается не уронить голову в унитаз. Сколько раз его вырвало за прошедшие пару минут? Он перестал считать, когда дошёл до пятого. — Чонин-а, живой? – доносится громкий голос за дверью. — Д-да… – хотя лучше бы «нет». Ну и позорище. Бан Чан был любезен и добр, но всё-таки отправил младшего на верное принятие судьбы. Может быть, оно и к лучшему: так быстрее полегчает, но это не отменяет факт того, что стыдно до невозможности. Чан терпеливо дождался Яна, не сказав ему впоследствии ни слова: он мягко улыбнулся, всё так же подхватил младшего и понёс его дальше по коридору, прислушиваясь к звукам за каждой дверью, прежде чем войти. Пару раз он точно слышал странные шорохи, сопровождаемые стонами, – и каждый раз он набирал полные щёки воздуха и будто бы по порциям выдыхал его. Чонин странно чувствовал себя по поводу этого: он никогда не представлял, чтобы кто-то мог так свободно заниматься чем-то подобным в чужом доме. Однако же, Ян и не отрицал того, что сам был слишком скованным. Но секс в таком месте — ну, нет, явно лишнее. Тем временем Чан нажимает на ручку дверей одной из комнат, где не слышит никаких характерных звуков, и перед всё ещё заплывшими глазами Чонина показывается пустое пространство с огромной двуспальной кроватью, застеленной песочного цвета покрывалом и довольно большим окном за тёмными шторами. Напротив постели стоит телевизор, а справа и слева от неё же – тяжёлые и величественные дубовые тумбочки. В комнате так же темно, как и снизу: сейчас, наверно, полночь или около того. Сквозь оконное стекло попадает мягкий свет от небольших ярких фонарей, раскинутых по территории всего прилежащего сада, как светлячки над озёрами на страницах какой-нибудь тёплой детской сказки, и от круглого месяца, сиявшего сегодня особенно ярко, может быть, из-за прошедшего ливня, а может, потому, что Сынмин должен был приехать – Чонин верил так же сильно, как и четыре года назад, что этому невероятному человеку повинуется даже погода. И, честно говоря, он никогда не допускал мысли о том, что это могло быть хоть в малейшей степени несправедливо. Ян часто думал о том, что, будь у каждого человека такой же Ким Сынмин, весь мир бы перевернулся с ног на голову и стал вдруг работать правильно. — Как чувствуешь себя? – крупная ладонь ложится на голову задумавшегося Чонина. – Воды? Или лучше будет, если просто отдохнёшь? — Да. — Хороший ответ, – издаёт смешок Чан, накрывая одеялом трясущееся от слабости тело первокурсника. В следующее мгновение он подходит к окну и резко дёргает тяжёлые шторы навстречу друг другу, и даже тонкая полоска света исчезает из комнаты. – Думаю, тебе будет лучше, если ничто не будет резать в глаза, да? Ну, убрать все внешние раздражители всё равно кажется неплохой идеей. — Угу, – еле кивает головой Ян, сжавшись в клубок. По телу снова пробегает очередь неприятных мурашек, и одеяла точно недостаточно, чтобы согреться полностью. — Холодно? — Угу. — Понято, – Ян находит умилительным то, как большая часть их диалога со старшим состоит из непонятных кивков и мычаний, и они продолжают чувствовать себя комфортно даже в такой странной ситуации. Он не поднимает голову с подушки, но слышит шорох одежды где-то совсем рядом. В следующую секунду матрас прогибается от чьего-то веса на нём, и Чан поглаживает Чонина по руке. – Можешь надеть. Ян вытягивает руку из-под одеяла и тянется куда-то вниз, – где, по его ощущениям, находился старший, и почти сразу чувствует, как тот обхватил его запястье, направляя руку к мягкой ткани толстовки. Чонин медленно принимает положение сидя, хватая одежду и пытается разглядеть лицо сидящего рядом, надеясь, что тот сможет уловить его немой вопрос. Но в темноте действительно совсем ничего не видно, зато Ян отлично слышит чужой уставший вздох и последующий за ним спокойный голос, проговаривающий каждое слово по отдельности: — Чонин-а, я сидел на первом этаже в компании своего старого друга, который оставил меня одного, а вокруг была просто огромнейшая толпа, и я бы, честно, рад поговорить, но сегодня у меня вообще нет настроения, так что мне даже на руку то, что я нашёл тебя, понимаешь? И да, – Бан Чан буквально вталкивает толстовку в руки младшего, – мне не холодно. Я вообще из крепких. Ещё несколько мгновений Чонин сидит молча, в нерешительности сжимая ткань, но вскоре сдаётся и принимается натягивать её на себя. Чужая одежда насквозь пропитана запахом лаванды, и Ян бы очень крупно соврал, если бы сказал, что ему он не нравится. Есть в этом что-то успокаивающее. — Мне лучше уйти? Не имею в виду ничего странного, конечно, – отмахивается Чан, – я там не могу пятый угол найти. Обещаю, никаких приставаний или- — Всё нормально. Так я хотя бы не утону в рвоте, если что. Чонин даже не допускает мысли о приставаниях: он не настолько привлекателен, чтобы лезть к нему даже после того, как он буквально на глазах у собеседника изверг содержимое желудка. Кроме того, Бан Чан по какой-то странной причине кажется Яну неплохим. Есть в его слепой и бескорыстной заботе нечто сынминовское: и нет ничего в мире, что так сильно бы ослабляло бдительность младшего. Чонин мысленно записывает Чана в журнал хороших людей, пусть пока и карандашиком. — Понял, – ухмылка сверкает на его лице, когда старший забирается на постель и садится на одеяло, опираясь спиной на спинку кровати. Он ещё раз кидает взгляд на лежащего рядом Яна, а потом достаёт телефон и беспорядочно водит пальцами по окошку меню. Некоторое время они лежат, проникшись окружающей тишиной. Чонин удивляется тому, насколько хорошей может быть звукоизоляция в принципе: музыки с первого этажа действительно практически не слышно. Единственные посторонние звуки, которые могли бы отвлечь Яна ото сна, будь он настолько чувствительным – шарканья по паркету туда-сюда вдоль по коридору второго этажа и между соседними комнатами, сопровождаемые какими-то быстрыми перешёптываниями и тихими смешками. Сейчас же Чонин слышит только слишком уж спокойное дыхание нового знакомого, которое воздействует на него успокаивающе. Чонин закрывает глаза, глубоко вдыхая запах чужой одежды, – в следующую секунду он надеется, что лежащий рядом ничего не услышал. Иначе можно было бы посчитать, что у него есть какие-нибудь странные намерения или интересные увлечения – а Ян, как известно, всегда был самым нормальным человеком. Спроси у любого человека, кто самый обычный из всех его знакомых, – наверняка услышишь в ответ имя, которое даже вспоминается не сразу. За опущенными веками мир не перестаёт плыть в невесомости. Чонин мысленно проклинает весь алкоголь в мире и в некоторой степени себя: и почему только он пошёл на поводу этого парня с большими глазами? Парень недовольно цокает и переворачивается на другой бок. А потом ещё раз. И ещё. Чонин ненавидит себя прямо сейчас. — Мутит? – участливо спрашивает Чан, снова опуская взгляд на вращающееся тельце. Его крупная ладонь поглаживает Яна по спине ненавязчиво и даже очень необходимо: Ким всегда делает что-то подобное, когда его соулмейт надумывает себе проблем. Ян почти что тает от этого движения. — Да. Наверно. Я не так много пил раньше. В общем, – Чонин шумно выдыхает, выдавая всё своё раздражение, – да, мутит. — Я не против, если ты не будешь притворяться спящим, – младший не понимает, каким образом у собеседника получается сохранять теплоту голоса даже после всех неудобств. – Будет удобно помолчать? — Не особо. — Могу включить музыку. Или, если тебе удобнее так, можем поговорить. — И то, и другое. — Ты не из тех, кто выбирает, да? – беззлобно ухмыляется Чан, быстро нажимая пальцами на экран телефона. Через несколько секунд по комнате разливается лёгкая мелодия с незамысловатыми битами. – Lo-fi. Джисон такое любит. Ну, собственно, что слушает Джисон, слушают все. — Спасибо. — Бан Чан всегда к твоим услугам. Как дела? — Прямо сейчас? Паршиво. У тебя же тоже? — Почему ты так думаешь? – поднимает брови старший. Он слегка ёрзает на месте и ложится чуть ниже, повернувшись набок, чтоб быть на одном уровне с Чонином. — Сам сказал, что настроения нет. Случилось что-то? — О, не переживай об этом. У меня неинтересные проблемы, – Чан переводит взгляд куда-то в сторону. — И ты, наверно, так говоришь всем и всегда? – бубнит под нос младший, выражая недовольство, и поворачивается лицом к собеседнику. Тот только открывает рот для ответа, когда Ян продолжает: – Думаете, что если будете держать всё в себе, то однажды всё либо пройдёт само собой, либо вас по головке погладят. Такого же не бывает. — Так ты ещё и с характером, – до ушей Чонина доносятся пара хриплых смешков. Он успевает несколько раз покраснеть, осознав, что только что умудрился отругать кого-то старше. – Тогда давай ни тебе, ни мне: какую музыку ты слушаешь? Какую еду ешь? Когда впервые попробовал соджу? Что угодно. Ян не сразу понимает, что конкретно от него требуется, но вскоре голова его понемногу проясняется: на самом деле, от него не требуется ничего. Поэтому он рассказывает об уроках вокала в детстве, о первой собаке, с которой они не особенно-то и ладили, и о первом разе, когда он напился в компании друзей в средней школе, которые каким-то чудом утащили пиво прямо из-под носа у родителей на семейном празднике. Чан слушает увлечённо, словно бы пропуская через себя каждое неважное предложение – Чонин уверен, что о таких вещах, как любимый энергетик или самый интересный просмотренный фильм, старший забудет ровно тогда же, когда за распахнутыми шторами яркий полумесяц сменит безжалостное солнце. Яну просто приятно сначала рассказывать, а потом слушать нечто настолько обыденное в полной темноте. Как будто они и вовсе отрезаны от всего, что происходит за пределами мрачной комнаты на втором этаже – и есть в этом что-то особенно личное, что хочется спрятать в свой ящик с сокровищами и никому больше не показывать, отчего со временем головокружение и озноб пропадают, а с губ срывается только очередной слабый смешок. Чонин узнаёт, что Бан Чан родом из Австралии, но язык учить не пришлось, однако из сочувствия он первое время помогал Феликсу влиться в окружение; что с Минхо он познакомился в какой-то нелепой ситуации, и тогда они едва не подрались, а сейчас живут вместе; что Хёнджина он всей душой считает своим соулмейтом, пусть это и не так; что музыкой он живёт лет с тринадцати так точно. Бан Чан продолжает говорить, голос его уже давно сел, выдавая явную сухость во рту. Он не идёт за водой, а только замолкает. Чонину безумно интересно, о чём он думает, когда перестаёт говорить, или куда он смотрит, когда смотреть толком не на что, но в воздухе повисла тишина не неловкая – почти что благоговейная, нарушать её жалко. Звуки за дверью участились, и теперь топот раздаётся так часто, как если бы в этом доме жила многодетная семья. Ян увлечённо вслушивается в каждый, но половины имён, которыми так увлечённо обмениваются за дверью, не узнаёт. Слышно только «Чан-хён» да «Хёнджин», ещё реже – «тот самый Ли Минхо». Кто-то, наверняка около лестницы, разбивает стакан. Раздаются удивлённые вскрики, которые тут же затихают. Чонин сжимает бока одолженной толстовки, слегка согнувшись. Духи с запахом лаванды в очередной раз ударяют в нос – Ян признаёт, что испытывает весьма определённую слабость перед ним. Бан Чан — тёплый и слишком снисходительный, покладистый, совсем как Сынмин. Ян не хвалит себя за подобные мысли, но факт есть факт: Вселенная подарила ему лучшего человека, так что вполне естественно, что всех, с кем он знакомится, парень всегда сравнивает со своим соулмейтом. Это нормально. Наверно. Ночь сгущается.

* * *

— Чан-хён, Чан-хён! – звучит чей-то громкий голос в закоулке сознания. Ян пытается игнорировать, продолжая хвататься за что-то во сне, прижимая это нечто ближе к себе, вжимаясь лицом в мягкое облако в ладонях. Одна из вещей, которые Чонин ненавидит больше всего – ранние нежданные пробуждения. Он чувствует шевеление между своими руками и мгновенно приподнимается, широко распахнув оба глаза. Когда он вообще успел заснуть? Первое, что Чонин видит – чьё-то тело, к рёбрам которого он прижимается крайне отчаянно. И этого ему достаточно, чтобы, испугавшись, отпрянуть и едва не слететь с постели – что вполне могло произойти, если бы крепкая рука Чана не удержала младшего на краю постели. Ян по-прежнему ничего не видит, но почти уверен, что тот продолжает улыбаться. У Чонина что-то внутри болезненно сжимается только от смутного представления чужой заботы. — О боже, – шепчет младший, беспорядочно объясняясь, – ты не пойми неправильно, я просто… Ну, короче, это не специально вышло, и я не-… О боже, – устало выдыхает Чонин, тряся головой, – это просто случайность. На самом деле, это далеко не такая уж необычная для него вещь: за четыре года, три с половиной из которых они состояли в отношениях, Чонин и Сынмин просто привыкли спать в обнимку. Едва ли из большой любви – просто это всегда был самый быстрый и действенный способ унять дрожь в теле. Сначала, конечно, было адски неудобно, но всяко лучше, чем причинять друг другу дискомфорт. Со временем они научились спать в одном положении, не чувствуя ломоты и онемения во всём теле. Временами Ян считал, что их просто наказали. — Всё нормально. Вообще-то, я не хотел тебя разбудить, – только и бросает Чан перед тем, как, убедившись, что Ян точно не упадёт с кровати, встать и медленно пройти к источнику непрекращающегося шума. Дверь открывается совсем тихо, и на растрёпанных после сна волосах Яна появляется полоска света. Бан Чан стоит у двери и с кем-то переговаривает, а потом отступает вбок, опираясь плечом на дверной косяк, и из прохода выныривает голова Феликса. Парень-солнышко реверсирует на кровать и плюхается около сидящего на коленях Чонина. Ян видит его второй раз в жизни – и уже второй раз в жизни получает эстетический оргазм. Чонин уверен, что выглядит раз в десять хуже: помятое лицо, не уложённые волосы, второй слой чужой одежды. Это учитывая ещё и то, что Ян Чонин и в лучшем своём состоянии «не очень». — Тебе неплохо досталось, да? – раздаются нотки сочувствия. Чонин вяло качает головой. – Стоило позвать меня, я бы помог. Ты знаешь, я ведьма в третьем поколении, избавляю от опьянения и венца безбрачия, – очаровательно подмигивает Ликс. — Полтора часа назад или около того, – прокашливается Бан Чан, занимая место у головы пришедшего и тыкая его в лоб. — А, тогда извини, Нин-и, я был немного занят, – сладко потягивается Ли. — Великий человек сказал: «Хуй бы с этим Чанбином и его членом». — И то правда, – двое переглядываются и заливаются смехом. – Это же кто-то из Хёнсонов? —Хёнджин. — Гений. А, ой, Нин-и, я-то совсем забыл, – крупно дёргается Феликс и запускает руку в карман джинсов. В следующее мгновение он протягивает младшему телефон, – я случайно украл у тебя и поставил его на зарядку. Он включился сам по себе, и тебе звонили пару раз. Я везде искал, и только Джин-ни мне сказал, где ты, и я сразу же примчал сюда. — Д-да, спасибо, – сглатывает ком первокурсник, в ужасе глядя на список пропущенных. Сынмин звонил десять раз, а чуть раньше вечером Чонин благополучно пропустил больше пятнадцати звонков от матери. Это точно предвещало пиздец. Дрожащими руками Ян набирает номер Кима. Не берут. У Чонина что-то внутри подпрыгивает и не возвращается на место: застряёт прямо в глотке, как рыбная кость. Он почти что задыхается. В голове только Сынмин, Сынмин, Сынмин. Может, у него случилось что-то действительно серьёзное? Если подумать, Ким бы не пропадал просто так, без причины. Может, Ян упустил что-то очень важное. И что теперь делать? Чонин чувствует металлический привкус на языке только когда крепкая рука ложится ему на плечо. Бан Чан больше не улыбается – брови его нахмурены, а взгляд прожигает растерянного первокурсника. Пальцы сжимаются и разжимаются несколько раз, стремясь обратить внимание на себя: — Чонин-а, ты как? – голос собранный и громкий. Достаточно для того, чтобы Чонин отвлёкся от жужжащих, как рой пчёл, тревожных мыслей. Ян смотрит прямо на Бан Чана, не произнося ни слова. В следующую секунду он активно кивает головой по сторонам, ещё раз набирая номер Кима: — Э-э, просто… Пара пропущенных, и всё. Думаю, это не очень хороший знак. — Если что, можешь позвонить с моего или… — Тут есть кто-нить? – в проёме появляется голова мальчика-белки. Чонин не может понять, насколько искренне рад видеть его сейчас. – О, Чонин-а, и ты здесь! – округляет и без того большие глаза Джисон, а затем хмурится: – Не знаю, конечно, с кем из этих двоих ты тут уединялся, но стоило предупредить меня, что уходишь. Я, вообще-то, везде тебя обыскался, а нашёл только Хван Хёнджина. Реально испугался, не поверишь, даже думал вызывать полицию, а ты вот где был. Кстати, выбор у тебя такой себе, – Джисон обводит глазами всех присутствующих, останавливаясь на каждом, пока говорит: – парень самого богатого в мире человека, который убьёт тебя скорее, чем Хёнджин, и, – шумно выдыхает он, неодобрительно покачивая головой: – дед-ворчун. — А ты-то чего пришёл? Приволок сюда кого-то? – спрашивает Чан без капли агрессии, игнорируя только что полученное прозвище. — Ты тоже пил, что-ли? Не-а, никаких людей, я строго антисекс, – Хан снова расширяет глаза. Чонин удивляется тому, насколько активная мимика у этого человека. – О, точно, я пока разбирался со своими делами- — Это какими? – щурится Феликс. — Это такими, – парирует Джисон, снова возвращаясь к Чану: – Так вот, пока шёл, встретил Чанбина с Сынмином, и решил, что сейчас самое время отвлечь всех от греха и позвать встретить двух звёзд вечера. Так что? — Сынмин? – повторяет Чонин, когда стеклянный блеск покинул его взгляд. — Ким Сынмин, мистер-второй-принц, хозяин моего сердца… — Я думал, хозяин твоего сердца – Ли Минхо, – снова вмешивается Ликс, звуча немного обиженно, но ехидная (и всё равно неописуемо милая) улыбка трогает уголки губ парня. — Ты видишь его здесь сейчас? Кажется, тот самый Ли Минхо снова оставил своего спутника жизни ради одноразовой связи, – драматично вздыхает Джисон, бросаясь на грудь к Ли и обнимая его крепче некуда. – Утешь меня, бывший-первый-красавчик Ли Феликс, помоги избавиться от этих болезненных чувств, – и трое заливаются смехом. Но Чонин не слышит дальнейшего разговора. Он зачем-то переглядывается с Бан Чаном, всё это время с улыбкой умиления наблюдавшим за младшими, кивает ему, и, получив словно бы одобрительный кивок в ответ (он что, должен был спросить разрешения для того, чтобы уйти?), тихо выскальзывает из комнаты.

* * *

Со Чанбин – имя человека, который, судя по всему, либо сын депутата, либо тоже совершил подвиг в прошлой жизни, а сейчас щедро вознаграждается. Чонин слегка пугается при виде человека с настолько крепким телосложением и серьёзным видом, но в следующее же мгновение, когда тот протягивает руку в знак знакомства, его ощутимо попускает: он не настроен агрессивно. Хотя, в общем-то, а должен ли? Ян Чонин, видимо, в очередной раз сделал выводы о человеке, увидев его впервые – неприятная привычка, из-за которой можно напрочь лишиться всех потенциальных друзей. — Раз ты друг Сынмина, можешь считать, что находишься дома, – озвучивает он гордо, пытаясь всучить младшему стакан с чем-то внутри, но Чонин вежливо отказывается, едва сдерживаясь от рвотного позыва. На сегодня точно хватит. И причина явно не в том, как Сынмин смотрит на него, стоя справа от хозяина дома. Чанбин понимающе кивает и отходит, возмущаясь медлительности тех, кто остался наверху. — У меня сел телефон… – виновато оправдывается Ян, хватаясь за одежду в области локтя Кима и глядя прямо ему в глаза, когда колючий взгляд соулмейта опаляет жаром. А ведь Чонин специально прикоснулся к нему в самом начале разговора. Всё-таки, это совесть. Сынмин сверлит его ещё несколько секунд, прежде чем медленно моргнуть и сказать скорее как факт, нежели с желанием задеть: — Я должен был догадаться, что что-то подобное случится. — Где ты был? — Сначала отсидел на парах, потом заехал домой переодеться, и вдруг обнаружил, что мы заливаем соседей, – Ким ещё раз бросает острый взгляд на Чонина, но не продолжает эту тему. Ян опускает голову вниз, но чувствует благодарность. – После всего этого разбирался с соседом, потом – с пропавшим Ян Чонином, а затем – с его мамой. Неловкое сокровище оправдало своё звание трижды за вечер, – смягчается тот, осторожно приглаживая растрёпанные волосы своего парня, – я считаю, это успех. А ты как провёл свой невероятный вечер? Хотя, судя по твоему виду, рассказ может затянуться. Хочешь, отложим до завтра? — Угу. Ян точно знает, как и знал всегда, почти что с самой первой встречи: если статистика говорит, что девяносто пять процентов людей находят счастье со своим соулмейтом, то Вселенная не ошибается, связывая двух людей вместе. Чонину просто не могло повезти больше. Вскоре будто бы из ниоткуда появляется Хёнджин, крепко цепляясь за правую руку Сынмина – жест вызывает вопросы, но Чонин не чувствует ничего. Да и не мог, учитывая, как закатывает глаза Ким, убирая руку от хватки Хвана, испуская пару смешков. Хёнджин преувеличенно надувается, отстраняясь от обидчика, но улыбка очень скоро возвращается на его лицо, когда сверху буквально прилетает веселящийся Феликс, сравнимый разве что с бабочкой – такой же невесомый, а следом за ним рядом с Чонином оказываются и три уже знакомые фигуры. Первокурсник чётко ощущает взгляд Чана на себе, а потому поворачивается к нему и снова кивает, уже без тревоги во взгляде. На него странно влияет немое общение с хёном. Так, что где-то внутри в желудке всё переворачивается от нахлынувшей теплоты. Старший так же по-доброму улыбается, переводя взгляд к рассказывающему о причинах глупости коал (как они вообще к этому пришли?) Джисону. Чонин с явным шоком пялится на соджу в руках говорящего, и понимает, что чуть раньше выбрал не самого лучшего собутыльника: быть может, сегодня его убийцей вполне мог стать вовсе не Хван Хёнджин, а беззаботный Хан Джисон. Ян стоит неподвижно, слушая чьи-то подколы, и смеётся через раз, больше от атмосферы, нежели от понимания шутки. Минута за минутой, и Чонин мельком замечает, как Чанбин как бы невзначай кладёт руку на талию Феликса, а тот не обращает никакого внимания – как будто его тело было создано только для того, чтобы Со использовал его, как ему вздумается. Конечно, первокурсник уже слышал, что эти двое – чистой воды соулмейты, но Ян уверен, что догадался бы и без этого знания: слишком уж они похожи на связанных из сказочных рассказов об истинной любви. Чонин смотрит на Сынмина, внимавшего какому-то серьёзному заявлению Чанбина, и сжимает ладони. И всё-таки, они не похожи. Только сейчас Ян замечает, что первый этаж порядочно опустел. Оказывается, время уже под четыре часа: большинство не рассчитывает на ночёвку в особняке, и, выпив порядочно, поплакав или встретив кого-то, с кем можно «продолжить вечер», разъезжаются кто куда. Музыка немного притихла, вокруг – полно пустых бутылок, разбросанных подушек, свет мерцает, отражаясь на тёмном паркете, пепельницы на подоконнике – и те все полные. Дом выглядит одиноко без толпы внутри. Оставшиеся помимо них семерых люди так же разошлись по небольшим компаниям, чересчур уставшие, чтобы говорить громко и слишком утомлённые для того, чтобы танцевать. Словно тут была не крупная вечеринка вовсе – может, клуб любителей литературы перенесли в не очень подходящие декорации. Миленький театральный кружок, никак не толпа сорвавшихся с цепи студентов. Это кажется Чонину забавным. «Правда или выпивка» – хорошая игра для знакомства, но явно не когда тебя уже вывернуло наизнанку пару раз до этого: и всё же, Ян решает сыграть. Он не намерен упускать возможность стать ближе к этим людям, даже если немного неправильным путём: отказаться отвечать он-то всё равно никак не сможет. Все присутствующие, человек двадцать, усаживаются в круг. Ян и Сынмин перекрещивают ноги перед собой так, чтобы едва заметно касаться коленями. Игра начинается с невинных вопросов, вроде «Как звали первого партнёра», заканчивая, разумеется, самыми похабными вопросами. Большинство отвечают честно, не увиливая, и Чонин теперь обладает знанием о том, что Чон Джуён впервые подрочил в двенадцать, Ли Соён впервые поцеловалась на какой-то ужасной вписке, Ким Тэджон рассказал о первом сексе где-то на курорте, упоминая малейшие детали (Чонин почему-то не поверил в эту историю до конца, но тактично промолчал), у Хёнджина было больше десяти партнёров (а вот в это первокурсник верил от начала до конца), а у Чанбина до Феликса была только одна девушка – и то, почти сразу же тот повстречал своего соулмейта. Только Чан и Джисон выпивают пару раз, видимо, только потому, что просто хотят «догнаться». Когда горлышко бутылочки останавливается прямо перед Чонином, парень нервно сглатывает. Вопрос должен быть задан Хёнджином, и младший даже не знает, чего стоит ожидать. Он смотрит на Хвана пару секунд, наблюдая, как озорной огонёк заиграл в глазах парня, и понимает, что тот точно хочет знать что-то конкретное. В общем, он оказывается прав. — Когда был твой первый секс? Все вокруг замирают в ожидании. Бан Чан, Джисон и Чанбин стукаются стаканами и одновременно выпивают, морща нос после. У этих троих своя тусовка. Феликс смотрит на Хёнджина с немым упрёком, но не произносит ни слова. — В пятнадцать. Секундное молчание сменяется «О-о-о», выдавленным из почти каждого присутствующего в унисон. Ян чувствует, как красное подступает к коже лица, и он прикрывает лицо обеими ладонями, опуская голову немного вниз. — Я говорил тебе, Хёнджин, ты собираешься проиграть все свои деньги сегодня, – пожимает плечами спокойный Джисон, разглядывая что-то на дне стакана. – Собираешься продолжать ставить на такую хуйню? — Чонин-а, ты подвёл меня на десять тысяч вон! – голова Хвана падает на плечо сидящего рядом Феликса, раздаётся тихий скулёж. — Предлагаю расходиться, и так всё уже узнали, – ладони Чана падают на его же бёдра с громким хлопком. – Я могу остаться у вас? – обращается он к Чанбину, протягивая руку, чтоб тот поднялся с пола. – Не хочу знать, чего ради Минхо уехал в первые два часа. — Не-не, последний вопрос! – поднимает руки Хёнджин и разводит ими по сторонам, закатывая рукава, а затем кидает хищный взгляд на Сынмина. У Чонина предчувствие ещё хуже, чем когда старший обращался к нему. — М? — Твой первый секс? Сынмин не пугается, не возмущается, не выдаёт презрения. Он спокойно поворачивает голову в сторону Чонина, глядя так, словно спрашивая разрешения, и, получив кивок в ответ, говорит ровным тоном: — Тогда получается, что в шестнадцать. Хёнджин приспускается на пятки и выглядит так, будто у него душа мигом вышла из тела. Руки парня тянутся к щекам. Он словно пытается сказать что-то важное, но в итоге повисшую глухую тишину разрезает только изобличающее: — Т-так вы… Но ему не нужно заканчивать предложение. Чонин тут же замечает, как резко Джисон отрывает взгляд от открытой бутылки перед собой, как Чанбин и Феликс смотрят друг на друга в немом шоке, как почему-то Бан Чан резко замирает на месте. Чонин изо всех сил старается не смотреть в глаза самому старшему, пусть и не понимает, почему: ничего глобального не произошло, а самая позорная часть осталась где-то там, на втором этаже, ещё три часа назад, но. В третий раз слышится протяжное, нарастающее и самое громкое «О-о-о» за весь вечер. Феликс бросается в объятия Яна. Джисон ставит соджу на пол, подходит к Сынмину и протягивает ему руку с видом гордого дяди на свадьбе. Чанбин, улыбаясь, сжимает Кима в дружеских объятиях, Сынмин только и может, что пытаться вырваться из хватки. — Вообще, я до последнего думал, что ты парнем от Хёнджина отмазываешься.

* * *

— Как прошло? Как тебе хёны? – необычно весело спрашивает Сынмин, чистя зубы посреди коридора. Они приехали двадцать минут назад, а Ким уже принялся мыться. На нём – тёплая пижама, подаренная Чонином года три назад, и очки, которые тот надевал исключительно дома. Ян всегда считал это особенно интимным и милым, хотя чаще просто посмеивался с того, насколько соулмейт похож на лохматого плюшевого лабрадора. — Джисон… шумный? — Не то слово, – усмехается Ким. — Хёнджин красивый. — Да-да, очень, – закатывает глаза парень, разглядывая себя в том же зеркале в полный рост. – Хорошо, а кто тебе больше понравился? Кроме Феликса, конечно. — Бан Чан-хён. Он меня здорово выручил. — Так и думал. — В смысле? — В смысле, если бы я умирал, и мне нужно было на кого-то оставить тебя, я бы выбрал именно Чан-хёна. Хотя, может, он понравился тебе потому, что тоже всегда ходит в чёрном? Скажем, твой типаж? — Не неси бред, Мин-а, – бормочет Чонин, с силой бросая подушку в затылок Кима. Он не может сказать вслух, что его мозг странно щёлкнул от сказанной фразы. Почему-то. – С чего бы тебе вообще меня на кого-то оставлять? — Потому что сам ты не справишься, Нин-и.