My special one

На следующий день Чан подошёл к Чонину сам, как показалось младшему, с какой-нибудь конкретной целью. Несмотря на немного грозную походку, говорил он, как обычно, любезно и словно извиняясь: — Я помню, ты говорил, что увлекаешься музыкой, да и на вокал, вроде, ходил. — Да, а что такое, хён? — Сынмин когда-то участвовал в записи песен, – начал Чан, жестикулируя руками, – а Джисон в этот раз написал довольно неплохую песню, и мы ищем вокалиста. Если не хочешь – можешь отказаться, конечно. По крайней мере, я бы очень хотел, чтобы ты попробовал. Ян не знал о том, что его соулмейт уже пел для 3RACHA раньше. Почему? Почему Сынмин не рассказывал? Горячая мысль опаляет изнывающий мозг: всё дело в жалости. Это и правда было похоже на него, только вот от резкого осознания легче не становилось ни на йоту – как ни крути, довольно унизительно получается. Чонин не злится, нет. Но и не отказывает. А должен? Ян уходит с пар пораньше (мама бы поругала, но из-за одного раза хуже точно не станет) и едет в студию, которая по совместительству приходится квартирой Чана и Минхо. За одним столом, но по разным сторонам сидят сам Бан Чан, Джисон, не появлявшийся в институте пару дней под предлогом болезни, и Чанбин. — Добро пожаловать в хор 3RACHA, Чонин, – последний протягивает младшему лист с текстом. – Наш микрогений наконец-то выжал из себя что-то достойное. — Чонин-а, он прямо у меня на глазах уничтожил три, три гениальнейших текста! – хныкает Джисон, расплываясь по столу. – Искусствоведы разорвали бы тебя на куски, ты – варвар, знаешь это? — Знаю, – ухмыляется Со. – Ага, а теперь такое дело: Чан-хён, видимо, слишком любит тебя, раз притащил, когда у нас минуса нормального-то и нет. — Настоящий музыкант может создать музыку, используя только стол! – крикнул Хан, начиная постукивать по деревянной поверхности. — По башке себе постучи, – огрызнулся Бинни. — Чонин, я думаю, можешь посидеть здесь, если хочешь, – встревает Чан, – всё равно сейчас вернутся Ликс, Хёнджин и Минхо. Сынмину звонили, он не придёт. — Я не помешаю? — Ни капли, – Чанбин кивает в сторону дивана.

* * *

Любовь, любовь, любовь. Чонина тошнит от её упоминания явно побольше, чем тогда, в начале сентября, на первой вечеринке. Он устал думать и устал надумывать. И меньше всего он хотел выжимать из себя цельные фразы после очередного вечера, проведённого в студии, пытаясь не выдавать беспокойный ритм сердца. Чан сидит всего в паре метров, не глядя никуда, кроме экрана ноутбука, как тогда, осенью. Яну нравится наблюдать за сосредоточенным видом старшего. Нравится, и всё. Может, дело не только в виде. Сейчас середина января. Сессия позади. Говорят, первая сессия всегда лёгкая – хоть какие-то ожидания оправдались. — Не воспринимай в штыки или типа того, – просит укутавшийся в шарф Хёнджин, когда они оба идут в магазин. Чонин съёживается, не зная, что сейчас собирается выдать Хван. Они не то, чтобы не сдружились – Ян давно избавился от паранойи на этот счёт, – у них просто не было времени для разговоров и всего подобного. Насколько известно первокурснику, старший проводил всё время со своей девушкой все три с половиной месяца. Сейчас они расстались. Ян не лез куда не надо, не интересовался целенаправленно, но в очередной из дней Минхо по-хозяйски улёгся на колени Хана и самодовольно хмыкнул: «Ушла к соулмейту, что же». «Ну, оно и понятно», – отозвался Чанбин без всякого сочувствия. Первокурсник пожал плечами: и что именно здесь из понятного? Шарф на Хване – точно от длинноногой, но чересчур худой красавицы Наюн. При всём этом, Хёнджин не выглядит ни разбитым, ни горюющим. По крайней мере, уже. Чонин бы, может, и попробовал утешить старшего, но никогда не мог подобрать слов. А к тому времени, как решил выжать из себя хоть что-то, Хван снова стал ходить, толкаясь с Джисоном и громко смеясь в ответ на каждую шутку. Чонин не желал зла. Но и помочь никак не мог. — У тебя ведь, – прокашливается Хёнджин, явно не зная, как подойти к разговору правильно, – есть чувства к Чану? Виноградный сок, заказанный Феликсом, падает на пол из рук Чонина. Он стоит в оцепенении пару тяжёлых секунд. Хван молча поднимает упаковку с пола и кидает её в корзину. — Это значит «да»? От упоминания самой концепции «чувств» Ян разрывается на части. Он не хочет отвечать. Он не хочет допускать того, чтобы очевидная правда вылезла наружу. Мысленно он уже очень давно обвёл написанное карандашом имя в списке хороших людей ручкой, а затем навёл его цветным маркером много раз, выцарапывая чужое имя на черепной коробке. От обилия красного мозг отказывался соображать. Чонин перестал быть слепым и тупым уже некоторое время как. Люди говорят: «Ты поймёшь, что значит любовь, когда сам найдёшь того, кого полюбишь». И Ян понял. Понял прелестно, когда в очередной раз Чан подбрасывал его до дома, когда они стали обниматься на прощание, когда одежда Чонина впитала запах лаванды, которым он стал одержим, когда сам Ян перестал замечать, что едет не домой вовсе, а в сторону так называемой «студии». Когда впервые кончил с чужим именем на губах. Когда впервые заметил, как Чан подавляет агрессию в момент, как Хёнджина обиженная подружка назвала «пидорасом», и не возненавидел его. Когда и впрямь понял, что тогда, после первой вечеринки, Ким был прав, сказав про типаж и чёрную одежду. Когда Бан Чан по характеру – почти его соулмейт, но не настолько идеальный. Когда Сынмин стал пить кофе три раза в день, хотя раньше – только чай, когда разговоры стали короче, когда старший дни и ночи проводил за сложными чертежами, когда мешки под глазами парня стали больше самих глаз. Когда Сынмин в очередной раз промолчал на вопрос «Я могу чем-то помочь?», а Ян в ответ взорвался. Когда чувство вины накрывает стабильно каждую ночь, потому что Чонин думает только о себе, а Сынмин – заботится обо всех. Ян считал себя асексуалом до своих девятнадцати: у них с Кимом – только невинные поцелуи и секс были только в самом начале, из любопытства. После этого всякие желания исчезли, и, наверно, не только у Чонина. Они жили, питаясь глубокой платонической любовью, со сплетёнными руками, ничем не отличавшимися от сросшихся корней деревьев. А сейчас, при виде Чана временами – почти что сухой оргазм. От этого не спрятаться, не убежать. Ян любит Сынмина, точно и по-прежнему сильно, – и это совсем не противоречит новым чувствам. Нет никого, кем он дорожил бы сильнее, и нет человека, чьё уважение не мог потерять. Чонин решил так, когда, снова напившись с Джисоном, но уже наедине, проплакал ровно три часа, спрашивая раз за разом, где же эта разбивающаяся, как стекло, разница между любовью и благодарностью. Ян точно знал, что Хан понимает. А ещё знал, что тот будет молчать, даже если его не попросишь. Феликс не стал бы. Потому что Хан Джисон тоже не так прост. Чонин любит Бан Чана – и это не мешает его чувствам к Сынмину. Ян пришёл к этому самостоятельно, перерыв кучу статей и статистик: меньше пяти процентов людей, уходящих от соулмейта, смогли обрести счастье, – Чонину уже крупно повезло в жизни, тогда, при встрече с Сынмином почти что пять лет назад, – второго такого события жизнь не дарит. Не то, чтобы только Яну – никому в принципе. Ян влюбился, погрязнув в болоте неправильных чувств по уши. Бан Чан – не его соулмейт, как бы сильно Чонин не хотел этого временами и как бы сильно не корил себя после. Поэтому он просто подождёт, когда это пройдёт. У всех есть право на первую влюблённость – Ян даже не собирается использовать его полноценно: ему хватит и десятой части, даже если этим он раздразнит аппетит окончательно. Потому что, в конце концов, эти чувства ничего не стоят. У них нет ни глубины, ни взаимности – значит, когда они пройдут (а это произойдёт пренепременно), всё встанет на свои места. Ян ненавидит горечь, что поселилась у корня языка. Чонин слабый, он знает это, и хочет больше всего, чтобы его оставили в покое. Он устал. Не так, как Сынмин за четвёртым чертежом в месяц, не так, как Бан Чан за очередным уёбским фестивалем без повода. Но он изнурён. Только что Хёнджин так просто сказал то, к чему Чонин шёл так медленно и болезненно, полки этого знания постоянно грозились обвалиться, а Ян только и стоял у каждой с молотком и гвоздями, ожидая момента, когда придётся прибивать всё заново. И где же он только был раньше? Ах, Наюн, ты отбирала у мира гения. — Да, – смиренно отвечает он, наконец. Что толку отпираться? Такие вопросы не задают ни с того, ни с сего. — И что будешь делать? — Ничего, – необычно холодно для себя говорит Ян. – Это пройдёт. — А если нет? — Я… – Чонин набирает полные лёгкие воздуха. Хотелось бы накричать на Хёнджина, заткнуть ему рот или что угодно, что могло бы прервать эту моральную пытку, – он удивляется тому, какие странные мысли лезут в голову. Мама, да и Сынмин, такое поведение бы точно не одобрили. – Я не знаю. Просто жду, и… Всё. Это же несерьёзно, знаешь? – Ян не может прекратить оправдываться, когда глаза начинают заплывать. Он, определённо, перенял болтливость от Джисона. – Сынмин – мой соулмейт. — Знаешь, мне Сынмин нравится с первого дня, – Ян оборачивается на Хвана, разглядывающего названия газировок на полке. У него на лице нет тех эмоций, которые показали бы в дораме в замедленной съёмке: ни трепещущих ресниц, ни поджатых губ, ничего. Конечно, Чонин догадывался. Скажем, тяжело было не подумать лишнего, когда старший так бесстыдно прижимался к Киму при первой же возможности или когда все вокруг дразнили Хёнджина упоминанием Сынмина. Ян опасался с самой первой встречи, что Хван возненавидит его или ещё чего похуже, но с течением времени Хёнджин как будто специально давал понять, что настроен он как минимум не враждебно. К тому же, старший всегда находился в окружении девушек и парней: не похоже на то, словно он готов посвятить каким-то чувствам к чужому парню всю свою жизнь. Шутки со стороны проскальзывали теперь крайне редко, да и в целом факт общения Хёнджина и Сынмина не то, чтобы утаивался, но и не обсуждался совсем. Как всеми вокруг, так и самим Кимом. Нет, понятное дело, что о каких-то интрижках и речи не шло: в противном случае, Ким Сынмин перестал бы быть Ким Сынмином. Но Ян никогда не ожидал услышать настолько прямое признание. А ещё он не ожидал, что воспримет это так же спокойно, как и все замеченные за все пять месяцев прикосновения. — Ты встречался с Наюн, – выдаёт Чонин, сам не зная, зачем. Он не собирался ничего опровергать, просто это первое, что приходит на ум. — Да, а ты встречаешься с Сынмином, – усмехается Хёнджин, протягивая руку в полностью чёрной жестяной баночке. Явно для Джисона. Крутые напитки для крутых мальчиков. – Понимаешь? — Но я-то Сынмина люблю. — А мне казалось, что я люблю Наюн. У Яна в голове звенит. «Казалось, что…» звучит слишком смело для того, чтобы признать, и достаточно для того, чтобы отправить первокурсника в нокаут. Он начинает считать, что имеет полное право злиться на первого принца университета. — Чонин-а, я тебе не враг, – уверяет тот, направляясь к полке с чипсами и другими закусками, – и я уважаю вашу связь. Я от Сынмина отступил в тот же день, когда узнал про… Вас. Правда. Точнее, отступил только потому, что узнал, что вы – соулмейты. Понятное дело, что в другом случае меня бы это не остановило. Чонин сглатывает, неустанно наблюдая за занятой фигурой собеседника. Ян не понимает ни того, что же представляет из себя Хван Хёнджин, ни того, что он сейчас пытается донести. Это может быть угрозой? — В общем-то, меня не особенно волнует, в кого ты там влюблён и все эти мелочи. В конце концов, я согласен с тем, что Чан-хён реально хороший человек. Просто, даже если твои чувства пройдут, ты подумай всё-таки над тем, насколько честно поступаешь. Наюн, по крайней мере, не была моим соулмейтом. А ещё мы не встречались четыре года. — Снимаешь с себя ответственность, если вы не связаны? — Именно, – без капли смущения отвечает Хёнджин, напевая по пути к кассе. – Любовь – ресурс не безграничный, так-то. Ты знаешь, люди вроде тебя постоянно ставят себя выше людей вроде меня, – старший берёт в руки тяжёлые пакеты и задумчиво поднимает глаза вверх, когда они покидают магазин, – хотя, по факту, мы делаем одно и то же. Просто кто-то честен, а кто-то – не очень. Честность. Ян приходит к выводу, что не будет думать об этом в ближайшее время. Чонин никогда никого не обманывает. Сколько ещё времени это будет длиться? Ян ненавидит чувство вины больше, чем оливки. Хван здорово постарался для того, чтобы разрушить только-только сложенный паззл. Чонин пытается не ненавидеть людей, которые задают весомые вопросы. Сынмин сказал бы, что он убегает. Если так, то младший уже задохнулся.

* * *

— Ян Чонин, будь добр, скажи мне, что не так. Январское утро. Воскресенье. Сынмин заранее съездил к родителям и сделал домашнее задание хотя бы немного наперёд, чтобы освободить один день. За окном – мороз сильнее, чем за весь прошедший декабрь. Зиму обещали позднюю. Феликс жаловался, что, скорее всего, снег будет лежать до конца марта. Чонину, в общем, плевать на погоду: привередливым он никогда не был. Сынмин тоже. Удивительно, насколько хорошо можно знать человека, и даже не осознавать этого: Чонин знает каждую мелкую привычку своего соулмейта, может распознавать тон разговора по интонации первого слова, понимает, как загладить вину, когда снова забыл помыть пол. Он чувствует себя экстрасенсом сейчас, когда старший подошёл к нему ни с того ни с сего и произнёс полные имя и фамилию. Это умиляет. Сынмин умилительный. А вот ситуация откровенно так себе. Да, Ян знает, о чём они сейчас должны говорить. Да, он поступил не очень хорошо, когда на днях не пришёл на их ежемесячный совместный просмотр фильмов (раньше он был еженедельным, но с наступлением второго курса у Кима свободный вечер стал выпадать крайне редко, и традиция видоизменилась), потому что снова пропал в студии, и он сожалеет о том, что отказался поехать к родственникам Сынмина на прошлых выходных, а сейчас Чонин перешёл черту, когда собирался уходить из комнаты, как только зашёл старший. Но это, правда, не специально. Чонин много думает последние пару дней. Настолько, что уже кучу раз приговорил себя к повешению, а потом снова пожалел, когда получил очередное сообщение от Чана. Ян слегка одержим этим общением, пусть в нём и нет ничего особенного: вот хён поехал на подработку, там встретил старую знакомую, а ещё позднее он расскажет о том, как усиленно 3RACHA пишет музыку сегодня (как и каждый раз) и как он гордится своими младшенькими. Чонин знает: Бан Чан, даже будь у него чувства, никогда не перешёл бы черту. Потому что он никогда не забывает о том, что Сынмин – его друг. Чонину, правда, больно. Взвешивая всё раз за разом, проверяя себя на правильность сотый раз за день, а затем начиная плакать, он ломается. Ломается с хрустом и треском. Потому что со временем становится понятнее: он неправильный. В голове постоянно только Бан Чан, Бан Чан, Бан Чан. Зря мама ставила так много на единственного сына и зря радовалась тому, какой у него невероятный соулмейт. Спустя четыре с половиной года он осознал, что либо он где-то крайне сильно проебался, то ли Сынмин в прошлой жизни совершил какой-то непозволительный грех, за что расплачивается худшим в мире соулмейтом. В любом случае, всё честно и откровенно пошло по пизде. Наивно было надеяться, что Ким промолчит. Точнее, продолжит молчать: Ян понимает, что отторжение не заметить было невозможно. Молчание и избегание, пусть и непреднамеренные, – тоже. — Ничего, – голос стал немного выше, чем нужно. Чонин не знает, что сказать, но точно не правду. Не сейчас, когда на лбу выступила испарина, а мозг отказывался соображать от нахлынувшего жара. – Просто вымотался за полгода. Сейчас не могу собраться. — Мне холодно, Нин-и, – говорит Ким жалобно, не делая ни шага. — Так коснись меня, – получается немного грубее, чем стоило бы. — Кому только от этого легче? – выдыхает Сынмин, разворачиваясь. — Куда ты? — Прогуляюсь. На улице не так холодно, как здесь. — Постой, Сынмин, – подрывается с места Чонин, но останавливается, оказавшись рядом с соулмейтом. И что сейчас должно произойти? Ян переводит взгляд с равнодушного лица Сынмина к блестящему паркету. Точно: сегодня с утра Чонин должен был мыть пол. Ким сделал всё и не сказал ни слова. Он и правда думает, что младший устал. Ян точно вот-вот заплачет: это невыносимо. Почему он только такой неблагодарный? — Скажи мне. Чонин, если у тебя кто-то есть, то это- У Чонина отчаяние закипает, подступая к ушам. Он не может, не может услышать это и не может это вынести. У него дослушать эту фразу и остаться живым – ни шанса. Злость на себя и ненависть к каждому невысказанному слову копились так долго, что он взорвётся. Точно взорвётся. Ян в свои почти девятнадцать остался ребёнком. Высоким и невпопад. — У тебя же что-то было с Хёнджином? Глаза Чонина широко раскрываются от осознания того, что он только что сказал. Младший боится поднять взгляд. Это сродни смерти. Блять, он просто конченый мудак. Первая мысль: броситься на колени и начать умолять о прощении. Никогда, никогда, никогда в жизни Ким Сынмин бы не сделал ничего подобного. Ян хочет сказать тысячу слов – и не может выжать ни единого. Слёзы выступают сами по себе. Сынмин молчит, а затем спрашивает тоном настолько несчастливым и одновременно с тем сухим, что Чонин понимает: то, что было раньше, – ничего не стоит по сравнению с тем, что он только что сотворил: — Что ты… хочешь сказать? – улыбка появляется на чужом лице. Не успокаивающая, как всегда прежде. Нервная. — Я имею в виду, а если Хёнджин т-тоже… Ну, ты знаешь… — Тогда что? – Чонин поднимает взгляд на соулмейта. Тот закусывает щёку изнутри. Ян уверен, что это больно. И ему от этого больно тоже. – Ты знаешь, Чонин, я всегда думал, что хорошо справляюсь с ролью твоего парня, – Ким прикусывает нижнюю губу, его зрачки бегают туда-сюда, очерчивая горизонтальную линию на паркете. Брови поднялись. – По крайней мере, ты мог бы сказать правду. Ты же знаешь, я никогда бы… А то, что сделал ты, – это... Ян молчит. В голове пусто. Какой толк в том, чтобы извиняться сейчас? Липкие, неприятные слёзы текут по горячему лицу. — Это больно, Чонин. Сынмин проходит мимо, натягивая куртку на выходе. Шарф и шапку он захватил с собой. Чонин садится, обхватывает колени и плачет. Может быть, он влюблён в Бан Чана. Но он точно не хотел причинять боль Сынмину. Никогда.

* * *

Ещё две недели зимних праздников проходят в тишине. По плану, они должны были поехать к родителям друг друга вместе и заверить тех, что всё хорошо, а потом обязательно сходить в большой кинотеатр вдвоём – тоже странная традиция, сохранившаяся со времён, когда Чонин и Сынмин старались соответствовать статусу пары и делать всякие около романтичные вещи. Сынмин сказал маме младшего, что тот заболел, потому поездка и накрылась, – та лишь повздыхала в трубку и пожелала им удачи, взяв с них обещание, что вместо этого они приедут на другой ближайший праздник. Ян благодарен своему парню: стоило бы родительнице услышать про какие-то ссоры – скандала не избежать. Ким явно обижен, – до этой ссоры у них никогда не было и двух дней молчания. Несмотря на отсутствие разговоров, Сынмин по-прежнему готовит порции на двоих и продолжает гладить вещи Чонина (потому что было признано, что младший в этом точно самый худший на земле). Затем он либо сидит в своей комнате, либо куда-то уходит: не отчитываясь, не звоня. Такое тоже у них впервые. Яну нет смысла переживать: Ким явно достаточно зрелый для того, чтоб не сбегать из дома в попытке обратить на себя внимание. Чонину дома неловко, почти что до слёз невыносимо. Он долго думал, что можно сказать, чтоб заглушить тишину, но все слова каким-то образом превращаются в несвязную кашу, и он только и выдавливает из себя жалкое «спасибо за еду». В конце концов, он не может справиться с собой, поэтому, как и обычно, встречается с Джисоном (зачастую с ним является и Минхо) или Феликсом. Прогулки не приносят успокоения. Но никто, конечно, не виноват. Морально Чонин постоянно, – там, в квартире, на диване у телевизора, смертельно ранивший и затаившийся, вечно виноватый. Два раза он встречается с Чаном – и это, пожалуй, единственное, что приносит ему облегчение. Ничего такого, это никак не свидание, убеждает себя Ян, но не может не радоваться этой встрече, отдающей ароматом лаванды. Точно помешался. Бан Чан, Бан Чан, Бан Чан. В огромной чёрной куртке выглядит потрясающе. — Что-то случилось? – спрашивает он, хотя больше похоже на утверждение. — Мы поссорились с Сынмином, – как-то слишком быстро сдаётся младший, неловко роняя крышечку со стакана смородинового какао. —Из-за чего-то серьёзного? – спрашивает хён, насупив лицо, как будто от ответа зависит его дальнейшая жизнь. Чонин смеётся, слегка отстраняясь. — А тебе скажи, – надувает губы он. Лицо Чана такое невероятно заботливое, что он готов расплыться от умиления прямо здесь и сейчас. Может, в каком-то смысле это было бы лучшей концовкой. — Нет, в самом деле, ты можешь мне рассказать. — А ты мне много рассказываешь? – спрашивает младший без упрёка, скорее, заигрывая (если так можно было характеризовать его убогие попытки изменения характера разговора, конечно). — Серьёзные мальчики ставят серьёзные ультиматумы? – вскидывает бровь Чан. — И не только. Каждый вечер с Бан Чаном проходит замечательно и никак иначе: просто легко, весело, и Ян на целых пару часов отвлекается от заплаканных глаз Сынмина, которые забыть невозможно. Чан тёплый, дружелюбный и добрый ко всем, – Чонин больше не спрашивает и не сомневается: он просто не мог влюбиться в кого-то ещё. Конечно, неприятно, что старший такой безотказный и в то же время популярный, – первокурсник даже не хочет представлять, что может происходить во время, когда хён вне его досягаемости. Он не узнает об этом никогда – и пусть. Он просто любит ямочки на щеках и эту чрезмерную ответственность за всех и вся. И никто ему за это ничего не должен. Бан Чан говорит: «А, Чонин-а, ты такое солнышко, сам не представляешь!», и что-то щекочет изнутри. Так приятно и болезненно, как никогда до этого. Тот, кто ничего не представляет, – далеко не Ян. Иногда, перед сном, Чонин только и думает о том, что случилось бы, если бы соулмейтов не существовало. Он не хотел, чтобы Сынмина не было. Ян просто хотел иметь хотя бы малейший шанс на взаимную любовь. Неужели это настолько большое желание? После очередной прогулки Чонин возвращается домой. Первое, что бросается в глаза, – чёрная дорожная сумка, стоящая у двери. В следующий момент Сынмин выходит из квартиры, тяжело выдыхая. У Чонина шок не успевает перевариться. — Куда ты? – спрашивает он нервно. — Ты сегодня рано. — Нет, нет, куда ты? Это вопрос, – Ян кладёт руки на предплечья Сынмина, заставляя того обратить на себя внимание. – Ты не можешь не ответить. — Странно, – Ким опускает взгляд на сумку, мягко отстраняется от хватки младшего и поправляет куртку на себе, – не знал, что у нас только ты можешь игнорировать прямые вопросы. Чонин здорово проебался, когда думал о невозможности такого действия. Ким Сынмин – невероятно ответственный, заботливый и сдержанный, но, как постоянно забывает Ян, тоже человек. — Не на всю жизнь ухожу, – спокойно продолжает старший, а затем загибает пальцы: – В записке написал, кому и когда звонить, если что. Еды хватит дня на три-четыре, потом можешь заказывать доставку, деньги оставил. Если заболеешь, – мне придётся бросить всё и приехать, так что постарайся обойтись без этого. И ещё: одевайся, пожалуйста, теплее, в этом году зима поздняя. — Минни, пожалуйста, не уходи, – умоляет Ян, одёргивая себя, чтоб снова не коснуться соулмейта, – пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Пожалуйста, останься, мы поговорим. Пожалуйста, Сынмин, ты не можешь оставить меня сейчас, – голос становится даже слишком высоким, больше похожим на плач. — Чонин, пожалуйста, – поджимает губы Ким, – приведи себя в порядок. Мы всегда были близки, и, раз ты считаешь, что можешь растоптать всё какой-то ерундой – это твоё право. А я имею право не позволять вытирать об себя ноги, – Сынмин поправляет выбившуюся прядь на волосах младшего, берёт в руки сумку и, кивнув на прощание, уходит. Ян не в силах выжать хоть что-то. Сынмин любит его, Чонин знает. Но то, чего Чонин не знает совершенно, – насколько сильно можно было задеть Кима, чтобы тот решил поступить так.