Давай сыграем в любовь

– Всё равно твои слова это.. эй! - Фёдор не успел сориентироваться, едва не падая от толчка, но всё же удержался на ногах. Он не успел больше ничего сказать и, мало того, пропустил тот момент, когда в его рот нагло вторглись ещё и языком, отчего вовсе ошалело распахнул глаза, упираясь ладонями в грудь Осаму, чертовски жалея, что его дар не работает на этом парне. Взяв себя в руки, Достоевский укусил шатена за губу почти до крови и с силой отпихнул от себя. В фиолетовых глазах плескалась ярость, смешанная с растерянностью и непониманием. – Зачем ты это делаешь? Не знаешь о правиле личного пространства? Если бы не твой дар, ты был бы уже мёртв. – Я знаю, поэтому и делаю. – Осаму безмятежно улыбнулся, облизывая укушенную губу. – Когда тот, кто тебе нравится, не может убить за подобное…ах, сложно сдержаться. Хотя, даже жаль, что твой дар на мне не работает, – было неясно, шутка это или сказано всерьёз, а Дазай тем временем уже отстранился и вышел обратно на улицу. Фёдор нахмурился. Конечно, он мог убить мафиози, ведь в рукаве шубы пряталось лезвие, которое он, к слову, сейчас никак не мог нащупать. Спёр, зараза портовая. Вытерев губы тыльной стороной ладони, русский вышел следом. – Мне казалось, обычно люди делают это по обоюдному желанию, а не вот так, – пробормотал Достоевский, на этот раз внимательно следя за каждым действием Осаму. После подобного, старые шрамы на спине зачесались, напоминая о себе и о том, почему ещё он не любит, когда к нему прикасаются. – Ты испачкал плащ, – игнорируя слова брюнета, заметил Дазай, одним лёгким движением стряхивая пыль с плеча русского, когда тот оказался рядом. Но Фёдор мог даже не почувствовать этого касания, что давало понять – мафиози может прикасаться неощутимо. Осаму почему-то был уверен, что пока они не доберутся до Книги, Достоевский вытерпит от него очень много. Слишком много для простой игры. Что ж, если по обоюдному, Дазай подождёт, когда русскому это понадобится. А он знал, что понадобится рано или поздно. Фёдор же двинулся по указанному навигатором маршруту, выходя на Арбат и направляясь в сторону Кремля. Более мафиози не прикасался к Достоевскому даже случайно. Фёдор был слегка напряжен, но поняв, что больше его никуда дёргать не будут, немного расслабился, даже иногда что-то рассказывая ещё о городе, что знал. Он не боялся, если Осаму решит применить к нему насилие, просто не понимал, как мог понравиться ему за столь короткое время. Не понимал он и себя, почему так реагировал на чужие прикосновения, слова и поцелуи. Они пугали его, лишали уверенности и самообладания и это совершенно не нравилось Достоевскому. Когда они дошли до вокзала, брюнет никак не мог понять, чего ему хочется и почему чешутся руки. А после до него дошло, ему хотелось жертв. Отыграться за то, что не может нанести вред Осаму. Подойдя к тем путям, где сапсан уходил на час позже, чем их, в котором как раз ехала пара известных чиновников, Фёдор подошёл к голове поезда, о чём-то заговаривая с курящим помощником машиниста. Через несколько минут отойдя, Достоевский как ни в чём не бывало прошёл к их поезду, равняясь с Осаму. – Пошли. Покажешь билет в электронном виде девушке, раз они у тебя. – Зря ты так. – Тебе-то какое дело? – на губах Фёдора была умиротворённая улыбка. Ответа он не услышал, Дазай шёл чуть позади, размышляя о чём-то своём. Причина, по которой рыжеволосый напарник больше не будил в Осаму интерес, заключалась в том, что получить его с потрохами было не трудно. Построить из себя жертву, потянуть парня в постель, три месяца отношений и Чуя откровенно начинает бесить своим наивным идиотизмом. Осаму пришлось разорвать эти отношения, чтобы не убить Накахару. Мафиози посмотрел на чёрный затылок Достоевского. Перестанет ли он быть для Дазая особенным, если окажется в его постели? Ветер трепал каштановые волосы. Осаму остановился. В руке он держал лезвие из рукава плаща Фёдора. Хотелось убить его прямо тут, чтобы навсегда законсервировать сладкое чувство симпатии. Не доходя до их вагона каких-то жалких несколько метров, Достоевский остановился, разворачиваясь к мафиози, словно затылком ощутив, о чём тот думает. – Хочешь убить меня прямо сейчас, потому что тебя не устраивает, что между нами происходит и, возможно, будет дальше происходить? - склонив голову, спросил Достоевский, спокойно глядя на юношу, даже с каким-то вызовом, мол, давай, рискни, если не слабо. – Меня вполне устраивает, что меня тянет к тебе. Это логично, что среди скучных людей, завидев тебя, я стал почти зависим. Вопрос в другом, - Осаму шагнул к Достоевскому вплотную и улыбнулся почти искренне и тепло. – Что будет, если я получу то, что хочу? Не станешь ли ты таким же до скрежета на зубах скучным. Один взмах, похожий на то, что шатен пожелал поправить чёлку, но лезвие смотрело прямо в шею самого Осаму. Он бы не рискнул жить с ощущением потерянной возможности, а вот умереть и оставить Достоевского с этим звенящим чувством, было бы забавно. Фёдор даже не дёрнулся, отчуждённо наблюдая за этим представлением, всё же они не одни тут находились, но на остальных ему было откровенно плевать. – Стоит сначала попробовать, а уже потом, разочаровавшись, умирать. - пожал плечами Фёдор, похоже заведомо считающий, что из этой затеи ничего хорошего не выйдет. Но где-то в глубине души он не желал, чтобы от него уходил единственный человек, который может безнаказанно к нему прикасаться. – Ты знаешь, что люди, имеющие привязанности к чему-либо, становятся уязвимыми? Кому, как не мафиози знать это. Но, если так хочешь умереть, попрошу не использовать моё оружие самостоятельно, а пересесть на тот поезд, в пути он сойдёт с рельс. - растянув губы в едкой улыбке, Достоевский перехватил руку Осаму за запястье, забирая у него лезвие и пряча обратно в рукав, после чего выжидающе посмотрел на юношу, мол, что решишь. Осаму прикрыл глаза в этот момент, а потому мог ощутить в полной мере чужое прикосновение. Прохладные жилистые с мёртвой хваткой руки Фёдора были приятными. Не ледяными, как у босса и не обжигающими, как у напарника. – Знаю, может, для разнообразия я хочу наконец-то стать уязвимым. Жить богом среди смертных разве не скучно, Дост-кун? - усмехнулся Дазай, проходя к проводнице и показывая билеты. Никто ничего не заметил, для людей это был просто спокойный разговор двух парней. – Скучно, но как видишь, судьба подарила мне такого соигрока как ты и, возможно, мы избавим этот мир от греха вместе, кто знает, - тихо произнёс Фёдор, идя следом за Осаму и теперь уже в свою очередь глядя на затылок мафиози. Дазай выкупил четыре места. Он хотел полежать и вообще предсказал своё нестабильное состояние, так что рухнул на два сидения и полу-лег, облокотившись на стекло. Пройдя в поезд следом, Достоевский сел напротив разлёгшегося парня и задумчиво на него посмотрел, после чего перевёл взгляд на свои пальцы, вспоминая ощущение шершавых бинтов и тёплой кожи мафиози. Фёдор никогда раньше так долго ни с кем не общался и подобный интерес к своей личности загонял его почти в угол. Обычно его хотели убить, но чтобы вместе с тем ещё и целовать или прикасаться – никогда. Достоевский снова стал внимательным взглядом изучать безмятежно лежащего парня, отмечая какие-то новые детали в нём. Он не сомневался, что под бинтами тот прячет какие-нибудь увечья и если бы помнил Дазая, то лишь посмеялся бы над этим. В свою очередь о себе Фёдор ничего рассказывать не был намерен. Осаму вскоре закрыл глаза, выглядел он не менее уставшим, чем сам Достоевский. До этого момента тот либо видел мафиози болтающим, либо при плохом освещении. Но сейчас при ярком искуственном свете стало видно, что синяки парень наглым образом замазывает и что для своих лет очень худ. Хотя определить возраст Осаму вообще было невозможно. Можно было дать от 15 до 30 легко. Юноша спокойно дышал, лёжа на законно купленных креслах. Из-под сползших с запястья бинтов были заметны белёсые шрамы, но в целом Дазай выглядел умиротворённо, пока в вагон не ворвалась мамаша с огромным боровом-отцом и парой визжащих детей, подобное в поездах России было почти обыденностью. Поморщившись от громких звуков появившейся семьи, Достоевский бесшумно встал и ушёл в соседний тамбур, там было потише, и можно было разложить мысли по полочкам. Отвернувшись к окну, Фёдор сам того не замечая, начал грызть ногти, вместе с тем прикусывая и кожу пальцев, он всегда так делал, когда погружался в думы или же нервничал. Он рассчитывал и размышлял над тем, к чему эта игра может привести. Но это ведь лишь игра, верно? И они всё равно вместе умрут. А сейчас можно делать ходы до тех пор, пока на доске не останется лишь две фигуры – они сами. Достоевский понял, чего он боялся и не понимал – банального человеческого тепла и ласки. Словно бездомный кот, который испытал на своей шкуре всё, от пинков и тяжёлых предметов, до грязных слов и теперь не доверял доброте и ласке от слова совсем. Вскоре в вагоне настала звенящая тишина, а Осаму нагло разместился за своим столиком. Семейство испуганно сидело, боясь пошевелиться, в другом конце вагона. Мафиози смотрел в окно, он знал, что Достоевский вернётся, но пытался себя проанализировать. Бинты уже лежали, как положено. Осаму всё думал, что же будет, если Достоевский окажется под ним, и что он будет ощущать. Дазай поймал себя на мысли, что он не будет удовлетворён, пока Фёдор целиком не станет его или пока они не умрут. А юноша не сомневался после сцены на перроне, что они умрут вместе, ведь ни один из них не захочет быть проигравшим. С выпотрошенной душой в мире, полном огня. Придя всё же к какому-то спокойствию, Фёдор вернулся обратно, он любил тишину и покой, а если бы Осаму ничего не предпринял, не обошлось бы без пары трупов. Русский не заметил, что искусал опять пальцы в кровь, вместо этого спрятав руки под шубой и бросив взгляд на часы, им осталось ехать ещё полтора часа, а значит, позади них уже случилась катастрофа, что остановит движение поездов на долгое время. Осаму бездумно улыбнулся, размышляя и, томно прикрыв глаза, стал разглядывать Достоевского. Того сложно было назвать красивым в классическом азиатском или европейском варианте. Но было что-то привлекательное в этих острых чертах, этих глубоких, как сам ад, глазах. Осаму так и тянуло прикоснуться к чёрным волосам и убрать прядь за ухо. Но он помнил о своём же обещании себе не трогать Достоевского. Нельзя, иначе игра быстро превратится в полное моральное поражение Осаму перед Фёдором и даже если он получит Книгу, то будет знать, что проиграл. Как и прежде, Фёдора не столько смущало, сколько раздражало внимание Осаму, но он не подавал вида. Достоевский уже понял, что тот решил выжидать. Ждать того момента, когда самому Фёдору потребуются прикосновения мафиози, что так болезненно зацепил его чем-то. Но Дазай не был бы собой, если бы в момент, когда сам же предложил русскому чай, не изловчился пластырем заклеить палец того, так и не коснувшись полноценно. Да, вновь не спросив разрешения, а от того сразу же ложась на свои руки и отводя взгляд, чтобы не видеть осуждение в чужих глазах. Но жест с пластырем не вызвал у брюнета осуждения, он скорее был несколько обескуражен такой заботой, хоть во внешнем виде Фёдора это никак не отразилось, но пластырь он снимать не стал, таким образом приняв чужую заботу о себе. Русский спокойно пил чай, в то время как люди в вагоне начали обсуждать недавнее происшествие, что уже появилось в новостях. Достоевский же невозмутимо смотрел в окно, пусть из-за того, что там была ночь, ничего не было видно, а в отражении в его глазах играли черти. Осаму в свою очередь достал телефон. Помимо поезда, который сошёл с рельс, оказалось, что несколько людей из персонала словно сошли с ума во время поездки и устроили резню в двух вагонах. Осаму с внутренним наслаждением смотрел на кровавые картины. За столько лет у него была почти зависимость. Зависимость видеть кровь, страдания и чужую боль. Но не боль Фёдора. Поймав себя на этой мысли, Осаму кинул телефон на стол и укрылся плащом, в попытке спрятаться в нём, как в раковине. Не может быть, чтобы Фёдор застрял в его голове так сильно. Услышав о посторонних жертвах, что появились до аварии, Фёдор посмотрел на Осаму, понимая, что это его рук дело и слабо усмехнулся. – Пытаешься проявить чувства, но в то же время убиваешь других. Не слишком ли много для души одного мафиози? Лицемерие – есть грех. - негромко произнёс Фёдор, опуская взгляд и задумчиво поглаживая полоску пластыря. – Лицемерие – это грех, убийство – это грех. Грехов так много, но.. с чего мне жалеть муравьёв? Я могу отрывать им лапки, но принести другу стакан воды, когда он устал – это не лицемерие, это естественный ход событий. Люди ухаживают только за другими людьми. Боги за другими богами, – так же тихо ответил Осаму, не выглянув из плаща. – Считаешь себя богом и моим другом? - вскинул брови Фёдор, но голос его остался ровным. Он привык использовать людей, как пешек, никто не был близок ему больше, чем его союзники в мёртвых крысах или небожителях, но даже теми он не сказать, что очень дорожил. – Люди такие глупые. Если их пугать достаточно сильно и достаточно долго, они пойдут за любым, кто пообещает спасение. - протянул Достоевский, допивая чай и задумчиво глядя на чаинки на дне чашки. – Однако я считаю, что нет никого ближе, чем враг. Друг всегда может предать, но враг – никогда. – Я считаю, что люди тупы и мне с ними скучно. С тобой нет, это факт. Все остальное – лишь религиозная философия облачная в образы. И Гоголь тебя предал. Фёдор поднял взгляд на Дазая. Конечно, до него донесли о предательстве небожителя, и тот был уже мёртв, как и Сигма. – Тогда почему ты до сих пор со мной, а не самостоятельно на пути к книге? - тихо спросил Достоевский, отводя взгляд. Он знал ответ, но хотел услышать его непосредственно от Осаму. Неужели этот парень действительно готов променять конкретную информацию на сомнительные загадки и подсказки, чтобы самостоятельно найти книгу и побыть подольше с ним? Абсурд. Но где-то глубоко внутри он был даже рад, что такой человек, как Осаму останется рядом чуть подольше. Да, Дазай уже сейчас мог узнать, где книга.. Но нет, он не сделает этого. Пусть умирают люди, но он не откроет письмо. Он сам найдёт книгу или умрёт. Нет, не так. Он сам найдёт книгу и умрёт. Да, так правильно, так должно быть. Будто весь этот путь, что он шёл всю свою жизнь – это и есть путь к Достоевскому. Может Осаму не мог умереть именно из-за того, что не встретил этого русского? Мафиози молча улыбнулся, но так и не ответил на вопрос. Наверное, если бы они были чуть ближе, Дазай бы признался оппоненту, что ему вообще незачем искать книгу. Фёдор ведь всё предусмотрел, но и он эспер, было бы неплохо умереть вместе. Однако, мафия и босс всё ещё тяготели над ним, а потому он будет искать. Достоевский понял парня без слов, но ничего не ответил, утыкаясь носом в мех на своём плаще и глядя безразлично куда-то под стол. Он ни за что не проиграет и не признается, что его на́чало чертовски тянуть в ответ к этому человеку. Вскоре объявили по громкой связи, что они подъезжают к Московскому вокзалу и Фёдор предпочёл пройти к выходу заранее, чтобы не толпиться потом с остальными, молча вставая и уходя пока в пустой тамбур. Оперевшись о стену, Достоевский стал смотреть, как замедляет свой ход поезд и приближаются огни северной столицы.