Давай сыграем в любовь

Сон мафиози был смешанным, его кошмары сплетались со звуком свистящего не то ремня, не то прута. Дазай бегал, ища кого-то, какого-то ребёнка, и всё время натыкался на заросли колючей ежевики. Над головой возносились огромные пирамиды Египта, а сам Осаму исколол руки до крови, оставляя за собой длинные ленты бинтов, идя напролом к плачущему ребёнку. Во снах обычно это был маленький он. Но сейчас это был мальчишка. Худой, в рваной одежде, с большими лиловыми глазами и грязной головой. Но Дазаю он показался самым прелестным ребёнком на свете и, упав на колени перед ним, он крепко обнял мальчика, просыпаясь в этот же момент. За окном уже во всю светило солнце, по ощущениям примерно полдень. Он спал для себя рекордно много. Осаму сел, оглядываясь и пытаясь понять что произошло, поскольку вечер он помнил мутно. Он осознал, в какой комнате находится, только когда увидел дверь на балкон и слабо улыбнулся, замечая спящего брюнета. Забота Достоевского грела душу, но совсем не эгоистично как было, когда он кого-то добивался. Нет, Достоевский будто из другого мира и дарил другие ощущения. Коё, возможно, помогла бы с этим разобраться, но она была в Японии, а он тут, в квартире почти в центре северной Венеции. Осаму аккуратно встал, двигаясь бесшумно и профессионально. Он берёг сон Фёдора, а потому, пользуясь всеми своими навыками, смог беззвучно и не тревожа русского, перенести его на постель, укрывая пледом, так же тихо выходя, смотря на забавные шерстяные носки. Достоевский от перемещения не проснулся, только обнял подушку и уткнулся в неё носом, в совершенно детском жесте и зарылся поглубже под тёплое одеяло. После коротких, но весомых раздумий, Дазай вышел из квартиры, теперь уже придерживая дверь. После чего нашёл по картам ближайший магазин, где купил себе подушку и футболку, а так же немного еды. Он уже ознакомился с русскими рецептами и, вернувшись, переоделся в более удобную одежду. Кинув подушку в своей комнате, юноша ушёл на кухню, готовить завтрак. Яичница далась мафиози просто, она была близка к японской, так что вместо кунжута он просто кинул туда немного нарезанных помидор и ветчину, обжаривая. Так же он заварил чай, так как больше у Достоевского ничего не было, и пожарил хлеб для бутербродов с сыром и колбасой. Фёдору не снились сны, он скорее просто выпадал из реальности на какое-то время, а может просто ничего не помнил. Но в этот раз он отчётливо видел тянущиеся к нему со всех сторон худые руки в бинтах, и тёплый голос, в то время как сам находился в полнейшей темноте, настолько чёрной, что она поглощала весь свет, падающий на неё. Только когда с кухни потянуло ароматом еды, Достоевский открыл глаза, прислушиваясь. Встав с постели, брюнет потянулся и, накинув на плечи своё одеяло, пошёл босиком на кухню, останавливаясь в проходе и наблюдая за Осаму, что хозяйничал на его территории. – Доброе утро. Уже успел сходить в магазин? Хорошо, что начинаешь ориентироваться, тебе предстоит ещё как следует пройтись по городу. – Буду иметь в виду, - усмехнулся Осаму, откидывая со лба волосы, и кивнул на стол, где стояли две порции. Он дал выбор Достоевскому, чтобы у того не было причин опасаться мести за вчерашнее. Да и откровенно говоря, Дазай всё равно воспринимал это как заботу и считал, что сам виноват, раз выперся на улицу. – Извини, что недолил снотворного, думал тебя и с одной дозы свалит в сон сразу, настолько не выспавшимся ты выглядел, - своеобразно извинился Фёдор, словно в ответ на то извинение Осаму. Дазай же протянул русскому шерстяные носки в обмен на те, которые носил теперь сам. Отдавать вещь Достоевского так быстро он не хотел. – Спасибо за заботу, - мафиози уселся за стол, потягиваясь и греясь на солнышке, даже не подозревая, как ему повезло, что в его приезд такая тёплая погода. Носки Фёдор забрал с коротким кивком и сел за стол, придвигая первую попавшуюся тарелку. – Не за что, - брюнет взял вилку, разрезая той яичницу и неторопливо начав есть. С разгадыванием загадки он парня не торопил, позволяя тому привыкнуть пока к чужой стране и городу, а потом уже заниматься поисками. – Вкусно, - негромко произнес Достоевский, не поднимая взгляда от тарелки. Осаму спрятал довольную улыбку под приподнятой рукой, но глаза заметно потеплели. Это короткое «вкусно» было для него важнее, чем радость Чуи и уважение Мори. Важнее, чем весь мир. Пусть он горит, пока в этой квартире на третьем этаже эти двое завтракают. Достоевский съел все подчистую, что было редкостью, обычно четверть того, что оставалось, он выкидывал или готовил очень мало на себя одного. Взяв чашку с чаем, он уткнулся в телефон, смотря прогноз погоды на ближайшие дни. Тот радовал временным потеплением и Фёдор, помня желание Дазая и своё обещание, купил два билета в направлении Пскова, где и находилась его дача. После чего поднял взгляд на Осаму. – Ты хочешь сейчас пройтись? Мафиози задумался. Впервые за долгие годы у него не было других дел. Приказ босса был строгим, заняться тем, чтобы найти книгу. Что ж, он мог позволить себе прогулку, тем более, что на ней он с большей вероятностью сможет выцепить для себя что-то полезное. – Да, но хочу, чтобы ты показал мне свои любимые места, а не места для туристов. Мне не интересна шелуха для идиотов, считающих, что в городе есть только памятники. – Однако, это город памятников, как бы то ни было, - усмехнулся Фёдор, отпивая чай и мысленно составляя маршрут. – Хорошо, я знаю пару мест, которые могут тебя заинтересовать. Одевайся теплее, ночью пойдём смотреть развод мостов, - предупредил Достоевский и, допив чай, сам отправился в свою комнату, чтобы одеться. Осаму остался на кухне, чтобы помыть посуду, после чего пошёл в свою комнату. Так не хотелось надевать то, что он носил в мафии, что юноша остался в футболке и брюках, заглядывая к русскому, когда тот закончил переодеваться. – Выдели в своём маршруте полчаса на магазин одежды, мне нужно купить что-то, кроме того, что у меня есть, – мысленно Дазай усмехнулся, сравнивая их с парой, живущей вместе. – Без проблем. - Достоевский не стал возмущаться, что к нему зашли без разрешения, это было просто глупо притом, что они оба могли войти друг к другу в комнату и воткнуть отравленный нож в спину. Заметив, в чём одет парень, Фёдор вскинул брови. – Ты так собрался идти? То, что на улице солнце не значит, что там тепло. – Поэтому и сказал, что надо зайти в магазин, - почему-то объяснять Фёдору свое нежелание надевать одежду мафии он не стал, считая его детским. – Тогда в магазин пойдём в первую очередь. - Достоевский догадался о дискомфорте юноши, но не стал акцентировать на этом внимание. Поскольку он был уже готов, то прошёл мимо Осаму в прихожую, но при этом словно случайно задел своей рукой чужую, едва-едва прикасаясь к пальцам мафиози, после чего, как ни в чём не бывало накинул на плечи шубу и надел ушанку, не обращая внимания на то, что за окном солнце и относительно теплая погода. – Идём? - Фёдор звякнул ключами и вышел из квартиры, дожидаясь своего спутника. – Идём, - внешне Осаму никак не изменился, будто не заметил произошедшего. Но внутри всё затрепетало от такого жеста. Если во сне он не заметил прикосновений, то тут все было наяву. Достоевский сам, робко конечно, но всё же сделал шаг к нему. Для Дазая это было очень важно, так что теперь в приподнятом настроении он пошёл за юношей, поглядывая иногда на его одежду. Наверное, он мог бы возмутиться, что русский так себя кутает, но почему-то ему чертовски нравился такой образ, и хотелось им любоваться. Фёдор же ощущал себя совершенно комфортно, ему не было жарко и плевать на удивлённые взгляды прохожих. Проведя парня дворами, Достоевский вышел к Невскому центру, крупному пятиэтажному торговому комплексу, что собрал в себе магазины одежды на любой вкус, была даже японская фирма. Сделав жест рукой, мол, выбирай, что душе угодно, русский и сам осмотрелся, думая, нужно ли ему что-то. Осаму уже составил образ в голове, потому на какое-то время исчез с поля зрения Достоевского, а сам брюнет направился в магазин техники, но что он там покупал, осталось неизвестным. Пока Осаму бегал и искал себе прикид, Фёдор набрел на островок с мороженым и не удержался, заказав пару шариков ежевичного холодного лакомства, такого же фиолетового цвета, как его глаза. Ему нравился кисловатый привкус, а не те приторно-сладкие, которые обычно все любят. Через минут двадцать, Дазай вырос перед русским как по щелчку пальцев, уже в новом образе. Удобные чёрные джинсы, водолазка кремового цвета, что скрывала все бинты. На плечах чёрная мантия с капюшоном, в которой было комфортно и в жару, и при прохладе. За спиной удобный рюкзак, там уже были зонт, вода и пара булочек на закуску, пока они будут гулять по городу. Теперь Осаму выглядел как простой парень, не связанный ни с чем таким. Этакий японский хипстер в Питере. Достоевский окинул его оценивающим взглядом и одобрительно кивнул. – Неплохо. Готов идти дальше? - сунув в рот ложечку прохладного лакомства, Фёдор пошёл на выход, он не мог не признаться самому себе, что такой образ парня понравился куда больше мафиозного. Осаму пошёл рядом с брюнетом, с интересом кинув взгляд на его яркое мороженое, вспоминая свой сон. Не то, чтобы Дазая, выросшего в Японии и часто дрейфующего у китайских берегов, можно было хоть каким-то вкусом удивить, но Осаму был интересен Достоевский, а потому интересны и его вкусы. Фёдор же в свою очередь был больше увлечен мороженым, ковыряя то ложечкой и пытаясь достать кусочки натуральных ягод, так что и изучающий взгляд не заметил. Глубоко вдохнув, Дазай улыбнулся. – Мне куда больше нравится этот город, тут больше души и более правильно, что ли. Но слишком много туристов, их можно просто всех убить, было бы идеально. На слова Осаму русский поднял голову, посмотрев на того с каким-то интересом. – Хочешь этим заняться? - совершенно невозмутимо поинтересовался Достоевский, ему было плевать на людей, он мог бы истребить весь город за сутки, оставив только их с Осаму. Этой мысли Фёдор даже улыбнулся. – Было бы отлично, я бы побродил по пустым улицам такого города, - мечтательно протянул Осаму. - Но это привлечёт слишком много внимания и эту идиллию всё равно разрушат, пришлось бы убивать опять и опять, - юноша тряхнул головой и усмехнулся. – А я бы желал просто спокойно гулять. – В этом нет необходимости, всё равно все скоро и так умрут, - пожал плечами Достоевский, выходя на улицу и поворачивая направо, идя с парнем по Невскому проспекту и позволяя ему осмотреть старые дома, украшенные лепниной и барельефами, проникнуться атмосферой города, но вёл он его целенаправленно, хотя пока и не говорил, куда. Осаму разглядывал красивые дома, крутил головой, как простой турист и подмечал при этом намного больше, чем остальные. Без ошибок определяя, какие дома реставрировали, а какие нет, и что в каком доме находится. Но было интересно, особенно тот факт, что он не знал куда идет. Достоевский, казалось, в окружающем совсем не был заинтересован. Выкинув в ближайшую урну картонную коробочку от мороженого, он довёл Осаму до Аничкового моста со скульптурами укрощения коня и свернул направо, идя по набережной. – Это Фонтанка, в древние времена её называли Голодушей, позднее переименовали в Безымянный Ёрик и теперь она Фонтанка. Отделяет парадную часть города от более менее обычной и проходит по её центру, - коротко пояснил Фёдор, покосившись на экскурсионный катер с толпой туристов и свернул на Итальянскую улицу. Осаму задумчиво посмотрел на местный водный транспорт и пошёл за брюнетом. В голове уже складывалась картина маршрута, и он смог бы легко вернуться домой. Стоп. Какой такой домой. Дазай даже корабль домом не называл и квартиру, где жил в подростковое время. Так с чего потрёпанную квартирку в Питере после одной, и то неудачной ночи, он назвал домом. Там не было ничего его. Кроме плаща и подушки. Но там жил Достоевский. Осаму посмотрел на юношу, внимательно продолжая его слушать. Ребята прошли по улице, мимо музея Русского Левши, музея гигиены и трёх театров, про всё Достоевский коротко рассказывал, давая понять, что Питер является историческим центром и культурной столицей, чтобы не заострять внимание Осаму только на гопниках, что напали на него этой ночью. Миновав Площадь Искусств, Фёдор свернул в небольшой двор, где на углу одного из домов была неприметная лестница вниз и дверь располагалась так, словно наполовину была под землей. – Бар, ресторан и кабаре "Подвал бродячей собаки". Здесь вообще район бывших писателей и творческих людей, которые жили несколько десятков лет назад. Недалеко квартира Бродского, но её превратили в музей. Иногда я сюда захожу, атмосфера неплохая. Пойдём. – Звучит интересно, - задумчиво произнёс Осаму, разглядывая довольно странное расположение помещения, и стал спускаться за юношей. Фёдор позволил Осаму самостоятельно выбрать столик, а некоторые из присутствующих приветственно махнули Достоевскому, явно бывавшему тут не впервые. Брюнет сухо улыбнулся, кивая в ответ. Каменный потолок придавал особенной атмосферы, напоминая о том, что они действительно в подвале, а на сцене уже находился человек, явно поэт, что выразительно излагал какое-то произведение. Осаму безошибочно определил место, где обычно сидел Достоевский, по людям, что сами выдали это своим поведением и направился туда. Чуть поодаль от сцены, ближе к искусственному камину, наподобие тех, что иногда ставили для живописного интерьера, и сел в удобное кресло. Фёдор улыбнулся чуть мягче, когда заметил, что юноша пошёл к его излюбленному месту. Сев рядом, Достоевский придвинул к себе меню, но есть он не хотел, вместо этого заказав себе чашку рафа. Пил он кофе очень редко и предпочитал тот, который готовился на сливках и, как правило, с ягодным сиропом, на этот раз взяв смородиновый. – Молодой человек, вы тоже увлекаетесь поэзией? - к Осаму приблизился мужчина с приветливой улыбкой, но было видно, что здесь общество не фальшивое, а действительно рады гостям и знакомым. – Да, можно и так сказать. – Дазай наугад заказал облепиховый чай и поднял взгляд на мужчину. – Я в тесной келье – в этом мире, И келья тесная низка. А в чётырех углах – четыре Неутомимых паука. Они ловки, жирны и грязны, И всё плетут, плетут, плетут... И страшен их однообразный Непрерывающийся труд. Достаточно выразительно процитировал Осаму излюбленные два четверостишья любимой русской поэтессы серебряного века. – Они четыре паутины, В одну, огромную, сплели. Гляжу – шевелятся их спины, В зловонно-сумрачной пыли. Мои глаза – под паутиной. Она сера, мягка, липка. И рады радостью звериной, Четыре толстых паука, - тут же воодушевленно подхватил мужчина, улыбаясь шатену и в конце аплодируя их общему творчеству. – Спасибо, молодой человек, надеюсь, вы будете приходить к нам чаще! Уважаемый Фёдор, может, и вы нам что-нибудь продекламируете? Мы очень любим ваше творчество, - на это Достоевский лишь покачал головой, грея ладони о чашку. – Мне по душе отягощающая проза. Осаму вспомнил книги, что стояли на полках у Фёдора и вдруг его как осенило. Он медленно перевёл взгляд на того, когда ушел мужчина и тихо произнёс. – Тварь ли я дрожащая или право имеющий, - Дазаю стоило немалых сил остаться невозмутимым, хоть он отчётливо вспомнил книгу, чёрную-чёрную, бархатную на ощупь, с золотыми буквами. Редчайшее издание, что подарил ему босс на восемнадцать лет, подписанная рукой автора на русском языке. Тогда он совершенно не обратил внимания на автора, с упоением вчитываясь в это чёткое описание метания простого человека, подобное произведение стало для него открытием. Фёдор даже вздрогнул, услышав от Осаму слова из своего произведения, идея для которого пришла в переломный момент в его жизни. Посмотрев изучающим взглядом на парня, Достоевский склонил голову набок, так же тихо отвечая. – Бывают иные встречи, совершенно даже с незнакомыми нам людьми, которыми мы начинаем интересоваться с первого взгляда, как-то вдруг, внезапно, прежде чем скажем слово, - фраза того же главного героя из уст самого автора прозвучала несколько задумчиво, когда Фёдор уже отвёл взгляд. Ему польстило то, что японец знает его произведение и посмотрел в чашку, стараясь скрыть улыбку. – Ты читал только "Преступление и наказание"? – Да, остальное достать в Японии довольно затруднительно. А босс подарил мне эту книгу на совершеннолетие. - Осаму вдруг тихо рассмеялся, – "Надеюсь, ты умрёшь в уже изменённом мире". Правда? - Дазай вспомнил, что было выведено на форзаце книги аккуратным подчерком. Таких элитных книг было всего несколько штук, так что Осаму не сомневался, что Достоевский писал своё послание для каждой из них. – Правда. - Фёдор кивнул, слабо улыбнувшись. Было приятно осознавать, что тот, с кем он согласен умереть вместе, так дорожит его творчеством. – Но сейчас ты не в Японии. Можешь читать, сколько угодно и взять сколько угодно, раз у тебя есть такая возможность сейчас, - резонно заметил Достоевский, ничуть не жадничая и сам того не осознавая, делясь таким образом с парнем частичкой своей души. – Кто бы мог подумать, что любимый автор окажется тем, кого я по...- мафиози оборвал сам себя, почему-то так и не решив договорить. Всё же Достоевский чётко обозначил отказ от человеческих чувств и Осаму не хотел ему навязывать свою симпатию. Когда тот осёкся, брюнет поднял на него слегка заинтересованный взгляд. – Кем окажется? - Фёдор уже предугадывал, что имеет в виду Дазай, ему было не обязательно это знать, пусть только его внимание было ему приятно, но о взаимной симпатии речи пока не шло. – Кого я обыграю, - собрался с мыслями юноша и усмехнулся. Осаму не готов был пока открывать душу перед Достоевским, хоть и ценил его жест насчёт книг. Оставалось надеяться, что Фёдор не натыкался уже на произведения самого Осаму, поскольку от скуки он вымучил из своей души пару романов. Но писал под псевдонимом. – Даже не надейся, - парировал Достоевский, прищуриваясь и допивая свой кофе. Он был бы согласен как минимум на ничью, поскольку проигрывать попусту не умел, но учитывая то, что и оппонент придерживался такой же позиции, игра намечалась сложная. – Нам ещё много где нужно побывать. Ты отдохнул? Осаму кивнул, атмосфера и правда была чудесной, мафиози окончательно вжился в образ, не хватало разве что пары значков на рюкзак, да чего-нибудь на шею. Но об образе он подумает потом. Оставив помимо счёта еще и чаевые, Дазай встал, направляясь к выходу. Выйдя следом за Осаму, Достоевский поднялся по лестнице и, кинув взгляд на полуподвальное помещение, где был бар, поравнялся с юношей. – Ты заметил, что чтобы попасть в большинство заведений, нужно спуститься ниже уровня асфальта? Как думаешь, почему? - сдув мешающую челку, Достоевский скосил взгляд на парня. – Болота? - предположил Дазай, идя неспешно уже по улице, вновь ведомый Фёдором, и задумался. Город был не так сильно стар, чтобы оседать, подобно Москве, хотя конечно был и такой вариант. Но это было так неудобно, ведь река наверняка разливалась, как же они с этим справлялись. Фёдор покачал головой, снова устремляя взгляд вперёд. – "Во времена древних наших князей, до времён ещё великого Кия, на том месте, где ныне Санкт-Петербург, был великолепный, славный и многолюдный город именем Винета. В нём обитали славяне, храбрый и сильный народ. Государь сего города назывался Нравоблаг. Он был храбрый полководец в своё время, ополчался противу Рима и Греции и покорял многие окрестные народы под свою область". - процитировал Достоевский и прикрыл глаза. – Это одна из теорий, описанная безымянным автором в стиле сказки, но в этом есть доля правды. Санкт-Петербург не мог быть построен за 300 лет с нуля. Его возводили на руинах более древнего города, о чём свидетельствуют литографии, датированные 1845 годом. На них есть изображения, как новых домов, так и полуразрушенных, с совершенно иными способами постройки и рисунками. Поскольку город действительно возведён на болотах, то прежний находился словно в низине, как будто наполовину утопленный. - Достоевский на какое-то время замолчал, он не отрицал предположение Осаму, но явно предпочитал более специфические варианты. – Город на костях, да? Я слышал, что Питер, помимо сравнения с Венецией, сравнивают и с Парижем. Романтичный город мёртвых. – Именно. - Фёдор кивнул, улыбнувшись. Ему нравилось с каждой минутой всё больше, что Осаму понимает его как никто другой с полуслова. С ним не было скучно и тянуло к нему только больше, хоть знакомы они были всего несколько дней, по крайней мере, со стороны Фёдора. Дазай же, идя рядом с Достоевским, внезапно ощутил странный душевный порыв. Хотелось обнять брюнета, скинуть пальто и провести рукой по спине Достоевского, проскользить подушечками пальцев по каждому из шрамов, исцеловать каждую выпирающую венку на руке. Осаму резко сел на корточки, утыкаясь лбом в колени. Контролировать себя становилось все тяжелее. Он понимал, что вся эта атмосфера повседневности медленно размывает границы между «хочу» и «надо».