Давай сыграем в любовь

Фёдор проверил все показатели, не переставая думать о том, что на какой-то период у него из головы попросту стёрли информацию, которую он добывал в течение продолжительного периода своей жизни. Осаму – вот главный ключ, который ему был нужен, и сама судьба дала ему последний и самый удачный шанс, но рисковать жизнью теперь уже любимого, не хотелось. Однако, он посчитал правильным поделиться этим с самим Дазаем. Пытаясь сдержать волнительную дрожь пальцев, Достоевский набрал тому сообщение: «Найдёшь меня под одним из ковров, 54d69i72e». Нажав отправить, Фёдор вздохнул, садясь за рабочий стол перед монитором с датчиками состояния тела, и зарылся пальцами в волосы, размышляя над трудным для него решением. Дазай, получив сообщение, прикинул местонахождение русского и, заперев дверь дома изнутри, пошёл на его поиски. Найдя комнату Фёдора, юноша даже залюбовался его портретом из детства, но быстро отыскал вход в подвал и набрал нужную комбинацию, спускаясь вниз. Услышав тихий хлопок сдвигающейся двери, Достоевский повернул голову, выдерживая минутную паузу, чтобы тот успел всё осмотреть и проанализировать. Дазай окинул взглядом лабораторию и тихо гудящую технику, останавливаясь на отсеке с телом. На его лице не дрогнул ни один мускул, словно он и вовсе не был удивлён. Фёдор встал, снова подходя к стеклу, под которым лежал мальчик. – Познакомься с моим братом, Михаилом. Это – моё «преступление». – брюнет невесело усмехнулся, касаясь бледными пальцами холодного стекла. После чего перевёл взгляд на Дазая, глядя на того серьёзно, мол, я не шучу и в своём уме. Хоть после того, что он сделал, адекватным Фёдора назвать было сложно. Осаму подошёл ближе, рассматривая тело под стеклом, и задумчиво склонил голову, скользя взглядом по детским чертам лица и проводам. Юноша не выглядел шокированным и не осуждал Достоевского за подобное. Если надо так, значит, пусть будет так. – Я так понимаю, с помощью Книги вернуть к жизни его не удастся. Почему не воспользовался способностями Шибусавы? – лишь задал вопрос Дазай, поднимая взгляд на русского. Тот в ответ отрицательно покачал головой. – Тацухико был мёртв на момент конфликта дракона. Точнее, он был живым мертвецом, что материализовался с помощью собственного дара. Бывший мафиози округлил глаза в каком-то осознании, но Фёдор его опередил, кивая на свободный стул рядом. – Сядь, мне нужно кое-что тебе рассказать. Заранее прошу прощения за то, что не рассказал сразу, но я попросту не помнил об этом с момента, как эспер стёр все улики о твоём существовании. Дазай послушно сел, чуть хмурясь, его осенило догадкой, но он всё же решил выслушать русского. Достоевский глубоко вдохнул, нервно потирая фаланги пальцев. – В 1978 году в Европе проводились эксперименты с умершими телами эсперов. Было замечено, что при констатации смерти тело становится легче ровно на 22 грамма, таков был "вес" способности эспера при жизни, она же называлась душой. Но иногда это число отличалось в бо́льшую сторону, если способность носителя имела более мощные "магнетические волны" радиуса или силы воздействия. Целью опытов было вернуть "душу" человека и тем самым воскресить его, но результаты были неутешительными, гибло много эсперов, а дело почти не двигалось с мертвой точки. - брюнет ненадолго замолчал, переводя дух, но Дазай терпеливо его не перебивал. – Для воскрешения требовались перфокарты с индивидуальной информацией базовых характеристик умершего, ближе к нашему времени их стали постепенно заменять на электронные носители и в последнее десятилетие учёные вовсе перешли на микросхемы, часть которых имплантировали прямо в мозг, подобно тому, как делали роботов или андроидов, полностью состоящих из техники. После чего специально отобранные эсперы применяли на мёртвом свои способности, происходила синхронизация волн с необходимыми электронами, посылаемыми в тело, благодаря чему в него возвращался и закреплялся тот самый необходимый вес "души". Если всё проходило удачно, то мёртвый человек оживал, он мог двигаться, выполнять команды, а если повезёт, то даже сказать пару слов, но в целом походил на живого мертвеца. Опасность была в том, что живые люди, чьи способности использовали, часто умирали в конце эксперимента, теряя свою "душу", поэтому такую технику воскрешения вскоре признали запрещённой и примерно в 1989 всю информацию о ней строго засекретили и закрыли лаборатории. Да и эсперов, чей дар мог подойти для этого, было достаточно сложно найти. – Фёдор устало потёр переносицу, собираясь с мыслями, чтобы сказать Дазаю о самом важном, но тот, по всей видимости, и сам догадался, к чему клонит русский, но молчал, давая тому возможность договорить. Достоевский тяжело вздохнул. – Поскольку твой дар противоположный всем способностям, он является самым "тяжёлым", а соответственно, самым подходящим для эксперимента. В то время, когда я ещё не был с тобой знаком, я узнал об эспере с необычным даром и решил во что бы то ни стало его найти. Я подтолкнул Шибусаву к конфликту дракона, чтобы оценить твою способность и убедиться в её весе, а потом.. потом у меня просто из памяти стёрли твоё существование. Сегодня утром я вспомнил всё и то, к чему стремился всё это время, но сейчас обстоятельства сменились, и я не хочу подвергать риску ничью жизнь. Достоевский замолчал, и в комнате наступила гнетущая тишина, прерываемая лишь тихим гудением техники. Эмоции на лице Дазая прочесть было сложно, он неотрывно смотрел на Михаила, о чём-то думая и лишь спустя минуту мучительного молчания, тихо заговорил. – Выходит, свет Ацуши и был той самой «душой», которую так стремился заполучить Шибусава. Любопытно. Фёдор приподнял брови в лёгком недоумении. Он ожидал чего угодно – злости, разочарования, обиды, осуждения в свою сторону. Но глядя на Осаму видел в его глазах лишь заинтересованность в ситуации и лёгкую усмешку. Дазай поднял голову, посмотрев, наконец, на брюнета. – Я прекрасно понимаю твоё желание вернуть того, кто тебе дорог. Не будь я с тобой знаком, наверно, был бы счастлив отдать свою душу тому, кто этого действительно заслуживает. – юноша горько усмехнулся. – Не говори так, я рассказал тебе всё это не для того, чтобы ты вновь ощущал себя неполноценным. Ты помнишь о нашей цели? Осаму медленно кивнул. Вздохнув, Достоевский шагнул к тому, опускаясь на корточки перед Дазаем, мягко беря его ладони в свои и заглядывая в глаза. – Как я уже сказал, я не хочу рисковать тобой. Однажды я нашёл подходящего эспера, имеющего способность контролировать разум, но его дара оказалось не достаточно, и он умер. Не хочу и не позволю, чтобы это случилось с тобой. Губы бывшего мафиози тронула улыбка. Осторожно высвободив одну ладонь, он провёл пальцами по щеке Достоевского. – Я буду лишь рад сделать тебя хоть немного счастливее, брат для тебя много значит. Будь моя воля, я бы поступил так же, чтобы вернуть к жизни сестрёнку. – Дазай, ты не обязан участвовать в этом эксперименте, как было задумано изначально. Ты имеешь полное право отказаться. Фёдор нахмурился, раньше он бы не задумываясь использовал Осаму в своих целях, но только не сейчас. – Федь, с другой стороны, что я теряю? – шатен задумчиво склонил голову. – Если всё пройдёт удачно, я останусь жив, ты получишь брата и оправдаешь цель стольких затраченных на этот эксперимент сил. А если я умру, тебе не придётся переживать за то, что меня поймает мафия. В любом случае придётся кого-то воскрешать. Достоевский замер, размышляя. Слова юноши звучали более, чем логично. – Хорошо, если ты действительно этого хочешь и уверен, я согласен довести дело до конца. Я бы мог использовать и свою способность, поскольку у Миши был не раскрытый дар и, возможно, благодаря нашей родственной связи, я бы остался жив. Но тут нет никаких гарантий, и тогда Книгу больше никому и никогда не удалось бы найти. – отойдя от юноши, Фёдор вновь сел за мониторы, быстро стуча пальцами по клавиатуре. На экране мелькали таблицы и схемы с закодированной информацией. – Я был бы рад познакомиться с твоим братом вживую. – тихо произнёс Осаму, поднимаясь и подходя к русскому сзади, мягко опуская ладони на напряжённые плечи того. – Если я верну к жизни Михаила, то нам с ним будет по одиннадцать лет. Ты точно готов к тому, что, скорее всего, в новой жизни окажешься ребёнком? – спросил Фёдор, не отрываясь от экрана, где уже была написана установка-подсказка для близнеца, на случай, если запись в Книгу придётся писать ему. Дазай аккуратно умостил подбородок на макушку брюнета, следя за тем, что происходило на мониторе, и мысленно поражаясь тому, сколько же времени и сил Достоевский на это потратил. – Мне всё равно, даже если придётся отмотать время в самое начало. – Хорошо. - отправив установку, Фёдор перевёл взгляд на брата, на виске которого мигнул голубым миниатюрный датчик. – Всё, что от тебя требуется – это прикоснуться к телу и применить способность, удерживая её активной до тех пор, пока не произойдет синхронизация, и часть твоей души не передастся ему. Я не уверен точно, насколько тяжелее твой дар, но есть риск, что у тебя останется меньше половины веса, и тогда ты умрёшь или, в лучшем случае, погрузишься в кому. – Я тебя понял. – голос Дазая звучал спокойно и уверенно, в какой-то степени это даже пугало. Неужели он действительно готов рисковать собой ради другого, совершенно не знакомого ему человека? Достоевский кивнул, пальцы слегка подрагивали от волнения. В быстро бегущих строчках мелькнуло слово «Александрия» и восьмизначный код, но спустя пару секунд, на весь экран загорелась знакомая безумная морда крысы, засекречивая и сохраняя данные, защищая их от взлома. – Думаю, начнём вечером или рано утром, я хочу ещё немного побыть с тобой. – Фёдор развернулся, устало улыбнувшись юноше. Осаму без лишних слов обхватил лицо брюнета ладонями, нежно целуя, чтобы хоть на секунду отвлечь его от тяжелых дум и переживаний касательно эксперимента. Достоевский в ответ обнял его за талию, стараясь перестать думать о плохих последствиях и насладиться последними часами вместе. Оторвавшись от губ Фёдора через пару минут, Дазай улыбнулся. – Я сделал салат, но так и не разобрался, как готовить на печке. – На кухне есть газовая плита, пойдём, научу тебя пользоваться печкой, а то мы не доживём до утра из-за холода. – встав, Достоевский потянул юношу к выходу, не забыв погасить свет. – Я хотел купить мяса, чтобы последний ужин был вкусным. – прежде чем подняться по лестнице, Осаму обернулся на комнатку, было жутко от звука гудящей техники и того, что мёртвый брат его любимого словно смотрит ему в спину. Он не знал, каким был Михаил, но уверил себя, что обязательно познакомится с ним и найдёт общий язык. – Хорошо, сходим в магазин. Готовить лучше на как следует прогретой печке, так что пока протапливается, мы успеем всё купить. – кивнул Фёдор, поправляя ковёр. Он заметил взгляд Дазая и тихо вздохнул, направляясь обратно в гостиную. – За брата можешь не беспокоиться, его сознание погибло вместе с ним, так что сейчас он просто будет как кукла, я написал для него программу с его характеристиками, максимально приближенными к его характеру и поведению, но скорее всего он даже разговаривать не будет. Он был довольно мягким, наивным и добрым, восторгался творчеством Пушкина и любил мириться со мной объятиями. – задумчиво произнёс Фёдор, открывая печку и подкладывая в неё дров, бумаги и бересты, после поджигая спичками. – Звучит как очень хороший человек. – В отличие от меня, он действительно был хорошим. Ребята вновь обулись и вышли на улицу. Уже вечерело, поэтому стало заметно прохладнее, но солнце ещё не торопилось к горизонту, лаская их тёплыми лучами. Был слышен лай собак и улюлюканье старичка, что гнал коров с пастбища домой. Бредя по просёлочной дороге, Осаму наблюдал за деревенской жизнью с явным интересом. – Никогда не представлял себе брата-близнеца. Я один то невыносим, а если бы нас было двое, то мы бы наверно свели семью с ума. – Дазай поднял голову к небу. Тут оно было каким-то особенно глубоким и безграничным в отличие от японского, затянутого проводами и Китая, укрытого смогом от многочисленных заводов. – Надеюсь, с ним твоя жизнь будет проще. Фёдор пожал плечами, наоборот глядя себе под ноги и явно вспоминая своё с братом детство здесь. – Почему же, я думаю, что такой же симпатичный и умный парень стал бы отличным тебе дополнением. – Это был бы конец света. – хмыкнул Осаму, переводя взгляд на цель их вылазки – одноэтажное каменное строение в конце улицы. Достоевский лишь усмехнулся, заходя вместе с юношей в небольшой магазинчик и кивая тучной женщине-продавцу. – Я не очень разбираюсь в мясе, так что выбирай, что тебе понравится. Дазай прошёл вдоль прилавка, вскоре попросив ему взвесить пару кусков хорошей сочной говядины. Фёдор, наблюдавший за тем, сразу заметил, что мяса хватит как раз на ужин и на завтрак. Вот только завтрак на двоих ли? От этой мысли внутри всё сжалось в неприятном предчувствии, а к горлу подступил ком. Расплатившись, ребята вышли из магазина, идя обратно к дому в полном молчании. Достоевский хмуро смотрел себе под ноги, впервые ему не хотелось жертвовать кем-то ради своей цели. И почему Осаму отнёсся к этому так спокойно? Он шёл на авантюру, из которой не знал, вернётся ли живым и всё равно согласился. Это не давало покоя Фёдору, хотелось прямо сейчас уговорить Дазая передумать. Он не был готов терять того, кто стал важной частью его жизни, отдушиной и, по факту, самим её смыслом. А что, если у него не получится добраться до Книги? Что, если он останется в итоге совершенно один. Тогда всё, над чем он работал и чего достиг, просто потеряет смысл. Осаму видел, что брюнет переживает, но ничего не говорил, пока они не дошли до дома. Пусть он и согласился на этот эксперимент, но не знал, останется ли после него жив. Зато был точно уверен, что Фёдор сдержит своё слово и даст им ещё один шанс. Когда они оказались в доме, Дазай снова закрыл дом на ключ изнутри, а затем схватил Достоевского за рукав, несильно прижимая того к ближайшей стене и впиваясь в его губы каким-то отчаянным поцелуем, как тогда в ванной. Фёдор не сопротивлялся, лишь чувствуя, как внезапно ослабли ноги, а ком в горле уже удалось проглотить с трудом, отчего уголки глаз защипало и ему пришлось зажмуриться, чтобы не пустить наружу непрошеные слёзы. Но он ответил, цепляясь пальцами за плечи мафиози, почему-то уверенный, что это последний поцелуй, отведённый им временем. Если их губы ещё раз соприкоснутся, Достоевский не выдержит и сделает всё, чтобы не отпускать от себя Дазая. Оторвавшись от губ русского через мучительно долгую минуту, Осаму не спешил отходить, смотря в лиловые глаза, словно пытаясь заглянуть тому в душу. – У нас всё получится, слышишь? Всё, что мы задумали. Я не позволю никому и ничему нас разлучить. – тихо и с расстановкой произнёс Дазай в чужие губы. Он не желал верить в то, что что-то пойдёт не так. Фёдор сбито выдохнул. Так хотелось в это верить, даже когда мафия дышала в затылок. Его никогда не пугало подобное, но сейчас, имея слабость в виде важного для себя и _живого_ человека, он потерял свою уверенность. Недаром говорят, что неуязвимых мест нет у тех, кому некого и нечего больше терять. Достоевский медленно кивнул. – Я верю. Верю в наш план, что у нас всё получится.. должно получиться. – почти шёпотом ответил Фёдор, первым не выдерживая чужого взгляда и опуская глаза вниз, к губам Дазая, ещё искусанным и влажным после поцелуя. – Хочу, чтобы это быстрее закончилось. – Закончится, как только ты доберёшься до Книги, главное не отступайся от своего плана. – Осаму слабо улыбнулся, убирая чёлку с чужого лица и целуя брюнета в переносицу, после чего нехотя отстранился. – Идём, пока печь не остыла, надо приготовить ужин. Фёдор рассеянно кивнул, за шатеном следуя в комнату, где уже ощутимо стало теплее. Пытаясь отвлечься от гнетущих мыслей, Достоевский показывал Осаму, как правильно готовить на печи, так чтобы мясо пропиталось теплом и дымом, что придавало ему совершенно иной аромат. Да и сам дом, прогревшись, стал значительно уютнее и теплее. Несмотря на свою уверенность, Дазай так же думал над тем, какой исход ждёт их неожиданная авантюра. Разговаривая с Фёдором на отвлечённые темы, шатен размышлял, что будет, если русский, вернувшись в прошлое, решит не тревожить Осаму. Что, если забудет или передумает его искать.. и ещё много этих «если», что заставляли стальные мышцы под мантией напрягаться почти до ощутимого скрежета. Впервые он не знал, что их ждёт и чем всё это закончится. Но даже сейчас он помнил слова Мори о том, что никогда не стоит верить в хороший исход, а готовиться к мраку провала, даже если твой план продуман до мелочей. У Дазая обычно была другая тактика, но сейчас такая позиция была как никогда кстати. За готовкой Достоевский немного расслабился, помогая юноше почистить и пожарить картошку, доверив тому добавление специй, хоть и заметил, что его собственная тревога передалась и Осаму. Вздохнув, Фёдор поставил на стол настоящий самовар, решив, что Дазаю будет интересно посмотреть на подобный «чайник» и он сможет, как и он, отвлечься от мрачных мыслей. Когда ужин был готов, Достоевский накрыл на стол, садясь напротив мафиози и неторопливо начав есть. Дазай сидел с ногами на стуле, задумчиво смотря на жестяного пузатого монстра, в котором отражался он сам. Кусок в горло почти не лез, а потому Осаму съел лишь пару кусочков мяса, оставшуюся еду сгребая к краю тарелки, создавая видимость пустоты. Видя, что Дазай совсем расклеился, Фёдор тихо встал, обходя стол и зайдя за спину юноши, обнял его за плечи, утыкаясь носом в макушку, тепло выдыхая. – Мне никто не нужен, кроме тебя, слышишь? Я не забуду ничего после того, как напишу в Книге и обязательно тебя найду. Не позволю мафии забрать тебя у меня. – тихо произнёс Достоевский, пытаясь таким образом успокоить Осаму и наклонившись к его уху, едва касаясь его края губами, шёпотом добавил. – Я ведь люблю тебя, Дазай-кун. Осаму распахнул глаза, казалось, забывая, как дышать. От горячего дыхания мурашки пробежали по спине, а от осмысления сказанного где-то в голове вспыхнул фейерверк. Любит. Медленно сжав чужую руку на своём плече, он откинул голову, глядя в глаза Достоевского. – Федя, я.. – мафиози осёкся, но потом тихо и с улыбкой произнёс. – Я слышу и верю тебе, мы со всем справимся, иначе гори этот мир синим пламенем. – Чудесно, это именно то, что я хотел услышать. – Фёдор улыбнулся, стараясь затолкать свои переживания насчёт эксперимента куда подальше, после чего поцеловал Дазая в висок, свободной рукой ласково массируя напряжённые плечи того. – Знаешь... пока ничего ещё не случилось, я.. хотел бы снова с тобой переспать. Не заставляю тебя быть снизу, но хочу, чтобы ты помог мне забыть сейчас о том, что было в детстве. – совершенно открыто произнёс Фёдор, утыкаясь лицом в чужую шею. Осаму тепло улыбнулся, скользнув пальцами по щеке брюнета, позволяя ему спрятаться таким образом. – Что ж, хорошо, что я предусмотрительно купил смазку. Ласково очертив пальцами край чужого уха, Дазай встал, гася свет и, окунувшись в уютный полумрак, притянул к себе русского, уверенно его целуя, сразу беря бразды правления в свои руки. Достоевский же напрочь забыл о еде, когда его губы снова встретились с чужими. Отвечая на поцелуй, Фёдор обвил руками шею мафиози, думая над тем, будет ли отличаться секс на пьяную голову от трезвого. Даже если нет, он просто хотел посвятить последние часы лишь им обоим, чтобы забыться хоть на минуту и перестать тревожиться. Дазай скользнул ладонями по рёбрам брюнета ниже, обнимая за талию и с какой-то отчаянной жадностью углубляя поцелуй. Тепло от печи согревало, но ноги, стоящие босиком на полу, начали мёрзнуть. Осаму подумал, что он навсегда запомнит это русское ощущение холода в ногах и всё же оторвался от чужих губ. – Где хочешь? Фёдор вдохнул недостающий кислород и облизал губы. – Пошли на печь, там сейчас очень тепло, главное не свалиться. – слабо улыбнулся Достоевский, делая шаг в сторону и запрыгивая на скамью, с неё забираясь наверх. Дожидаясь, пока Осаму залезет следом, брюнет торопливо расстегнул первые пару пуговиц на рубашке и задёрнул полупрозрачную занавеску. Здесь действительно было тепло, почти жарко, а на двух ватных одеялах очень мягко лежать. Осаму окинул взглядом чужое тело и выступающие ключицы, после чего скинул с себя мантию, бросая куда-то в сторону. Повалив Достоевского на одеяла, юноша навис над ним, жадно припадая губами к чужой шее, аккуратно покусывая бледную кожу, с которой ещё не сошли следы прошлой ночи, а он уже поспешил оставить новые. Фёдор прикрыл глаза, его дыхание почти моментально сбилось, он осторожно скользил ладонями по талии Дазая, прислушиваясь к своим ощущениям. Было не менее приятно, чем прошлой ночью и брюнет охотно подставлялся под поцелуи, цепляясь пальцами за край водолазки Осаму, задирая её и оглаживая слегка выступающие рёбра парня. Недолго думая, Дазай выскользнул из неё, бинтов на мафиози не было, какая разница, если Фёдору не противны шрамы на его теле. Заметив это, Достоевский улыбнулся, аккуратно обводя пальцами стянутые нитками порезы, как делал это сам шатен с ним ранее и мазнул губами по шее Осаму, вместе с тем принявшись уже за свою рубашку, расстёгивая её до конца. Дазай осторожно прикусил плечо русского, кончиками пальцев скользя к низу живота. Сухой жар от печи согревал воздух, позволяя быстрее разгорячиться. Склонившись над Фёдором, юноша ещё раз с восхищением осмотрел бледное, почти светящееся в полумраке тело, и скользнул губами вниз от шеи к груди, ладонями уверенно оглаживая торс снизу вверх, обводя большими пальцами ореолы сосков. Спустившись ниже, Дазай принялся расстёгивать чужой ремень, судорожно дыша от накатившего вдруг волнения. Достоевский облизал успевшие пересохнуть губы, ласково поглаживая мафиози по плечам, словно подначивая его не беспокоиться и не бояться сделать больно. Даже если это их последний секс, он хотел взять от этого раза всё, чтобы запомнить этот вечер надолго. С улицы послышался приглушённый гул, кажется, неожиданно началась гроза, и Фёдор даже улыбнулся, вспоминая, как за окном шёл ливень в их первый раз. Осаму скользнул языком по выпирающей тазовой косточке, слегка её прикусывая, и неторопливо стягивая с Достоевского брюки вместе с нижним бельём. Брюнет лишь слабо вздрогнул, хватая ртом воздух и приподнимая бёдра для удобства партнёра, спустя минуту оставшись перед ним лишь в одной расстёгнутой рубашке. Дазай провёл ладонями по внутренней стороне бёдер русского и тот самостоятельно развёл ноги, таким образом полностью открываясь перед юношей и показывая, что он не боится и доверяет любимому. Тепло от печи расслабляло и придавало особенной атмосферы, какого-то уюта и защищённости от всего, словно здесь они были скрыты от всего мира, принадлежа только друг другу. Дазай на такой жест мягко улыбнулся и, склонившись, прошёлся влажными поцелуями по бедру Фёдора, спускаясь от колена к паху, оставив пару ярких отметин на бледной коже. Достоевский учащённо дышал, изредка сглатывая и сжимая пальцами одеяло. Боли он не боялся, лишь думал над тем, будет ли это так же мерзко и унизительно, как в самый первый раз. Горячий язык мафиози скользнул от яичек вверх, кончиком обводя основание и все выступающие венки, пока не добрался до головки, которую Осаму уже обхватил губами. Судорожно вздохнув, Фёдор зажмурился, облизывая губы. Член ещё до конца не встал, но умелые ласки Дазая могли и мёртвого из могилы поднять и брюнет даже пожалел, что не умеет так же, чтобы доставить тому удовольствие в ответ. Не отрываясь от своего занятия, Осаму умудрился подтянуть к себе рюкзак, который закинул на печь ранее, доставая смазку, пачку салфеток и скидывая уже пустую вещь на пол. Услышав возню, Достоевский приподнялся на локтях, глядя в полумраке на мафиози. Тот уже обильно смазал пальцы лубрикантом, скользнув ими между чужих ягодиц, давая привыкнуть, заодно смазывая снаружи, и лишь после этого плавно надавил, проникая внутрь одним. Ощутив давление и прохладу возле ануса, Фёдор невольно напрягся, сжимая зубы и готовясь к боли. – Дост, расслабься, прошу. – тихо произнёс Дазай, на короткое время отстранившись от члена, после чего вновь вернулся к своему нехитрому занятию. Достоевский кивнул, хоть в темноте этого было не видно, и упал обратно на одеяла, постаравшись максимально расслабиться, как в прошлый раз. Ласка языком отвлекала, так что получилось это почти сразу, но брюнет по-прежнему комкал пальцами одеяло под собой. Удостоверившись, что русский его послушал, Дазай продолжил плавные поступательные движения внутри, из-за обильной смазки сопротивления почти не было, что играло на руку. Фёдор сбито дышал и, повернув голову вбок, слабо прикусил фалангу указательного пальца, как делал по привычке, когда нервничал. Ощущения внутри себя вызывали смесь неприязни и предвкушения, он старался убедить себя в том, что на этот раз всё будет по-другому и тёплые ласковые губы Осаму это подтверждали. Мафиози тем временем терпеливо готовил Достоевского к себе, подождав, пока тот привыкнет и вскоре добавил второй палец. Порой Дазай кидал внимательные взгляды на брюнета, когда вырисовывал кончиком языка узоры на стволе члена и целенаправленными движениями искал нужную точку внутри, прислушиваясь к чужому сбитому дыханию. Фёдор доверял Осаму, послушно расслабляясь, так что плавные толчки пальцами становились с каждым разом всё легче. В какой-то момент, отвлекшись от ожидания неприятных ощущений, Достоевский внезапно почувствовал, как яркая вспышка удовольствия пронзила пах, поднимаясь стремительно по позвоночнику и ударяя в голову фейерверком. Всё это произошло буквально за пару секунд, и юноша сам не понял, как издал мелодичный стон, вздрагивая и прогибаясь навстречу, но словно постеснявшись или побоявшись своей реакции, снова впился зубами в фалангу пальца, быстро дыша и не понимая, что это было. – Нашёл, - промурлыкал Осаму как сытый кот, потеревшись щекой о чужой стояк и продолжая двигать пальцами под этим углом, теперь то и дело проходясь подушечками по бугорку простаты. Почему-то было даже немного стыдно, что тело так реагирует, подобное Фёдор ощущал впервые и даже был рад, что здесь темно и не видно, что он покраснел как спелый помидор. Член почти мгновенно затвердел, а сам брюнет заёрзал, сдерживая стоны тихими всхлипами, хоть от вспышек наслаждения почти срывало крышу. И пока Дазай наблюдал за тем, как его почти невинный партнёр получал удовольствие от лёгкой игры с простатой, он уже умудрился добавить третий палец так, что Достоевский этого даже не заметил. Более активные движения рукой вызывали пошлые хлюпающие звуки, что вкупе с робкими постанываниями и дрожью податливого тела возбуждали не хуже секса с горячим и активным Накахарой. Отстранившись от члена, Дазай навис над Фёдором, не уверенный в том, стоит ли целовать того после минета. Сам того не замечая, брюнет уже подавался бёдрами навстречу, ощущая привкус крови во рту из-за прокушенной на пальце кожи, но это нисколько не волновало Достоевского. Приоткрыв глаза и замечая, что Осаму на него смотрит, Фёдор, недолго думая, сам притянул его к себе за шею и впился в губы, зажмуриваясь от стыда и не обращая внимания на тёрпкий привкус собственной смазки. Дазай с готовностью ответил на поцелуй, вместе с тем вытаскивая пальцы и расстёгивая свои джинсы, стягивая их вместе с бельём. Всё так же не отрываясь от губ русского, нащупал смазку, увлажняя уже свой член. Фёдор в свою очередь старался перехватить часть инициативы, чтобы не казаться уж совсем невинным. Часто дыша, Достоевский нетерпеливо поёрзал под Осаму. Было немного страшно, но он считал, что обязан отдать должное за чужую боль, да и сам ведь хотел этой близости. – М-м-м, чёрт.. – мафиози нехотя разорвал поцелуй, погладив брюнета по щеке. – Я люблю тебя. Мягко сжав чужие бёдра, чтобы Фёдор сам себе не навредил, Дазай стал входить одним плавным тягучим движением, рвано выдыхая от жаркой узости, что тут же обволокла его со всех сторон. Достоевский слабо улыбнулся, держась за чужие плечи, и как только ощутил давление, его хватка лишь усилилась. Привычно сжав зубы, чтобы не проронить ни звука, Фёдор зажмурился, откидывая голову и упираясь затылком в одеяло, чувствуя, как в него входит горячая плоть, растягивая ещё сильнее под свой размер. – Прошу.. не сдерживай голос. – наклонившись, Осаму ласково прикусил основание шеи русского. – Иначе я не понимаю, больно тебе или приятно. Хрипло выдохнув, Дазай вошёл полностью и замер, позволяя Достоевскому привыкнуть и самому решить, когда начать двигаться. – Прости, я.. привык терпеть, - сбито отозвался Фёдор, постепенно привыкая к чужому размеру и тянущей жгучей боли в мышцах. – Всё хорошо, продолжай, пожалуйста. Голос юноши подрагивал, как и пальцы, но Достоевский самостоятельно слегка двинул бёдрами, давая Осаму добро. Последний кивнул, оставляя влажный поцелуй на изгибе чужой шеи, после медленно выходя до середины и вновь плавно толкаясь внутрь. Ощущение охватывающих его изнутри горячих мышц было восхитительным. Казалось бы, он не первый раз этим занимается, но с Достоевским всё было по-другому. Фёдор сдавленно ахнул, зажмуриваясь и оцарапывая ногтями плечи юноши, стараясь максимально расслабиться. Он уже понял, что Дазай знает, что делает и умеет доставлять удовольствие. Толчки пока были медленные и осторожные, Осаму не спешил, позволяя партнёру частично контролировать процесс, пока сам вновь искал нужный угол проникновения. Скользил языком по шее, прикусывая нежную кожу и лаская каждый миллиметр губами, при этом не забывая придерживать брюнета под поясницу. Фёдор шумно сглатывал, хватая ртом воздух и охотливо подставляясь под ласки, что отвлекали от растяжения внизу. Первое время было немного больно, но русский терпел, так что через несколько минут он уже привык к размеру и мысленно был даже рад, что у Осаму немногим меньше, чем у него. Через какое-то время Достоевский внезапно ощутил знакомую волну наслаждения, выгибаясь тут же с несдержанным стоном и сжимая мафиози в себе чуть крепче. – Что.. это, - хрипло выдохнул Фёдор, всё же из-за стресса при первом разе у него не было таких приятных ощущений. Осаму ласково огладил брюнета по бедру и улыбнулся. Вряд ли насильник в целом заботился о состоянии Достоевского, и его хоть как-то интересовало удовольствие тогда ещё ребёнка. – Это, мой милый, твоё тело дарит тебе наслаждение. – вкрадчиво прошептал Дазай, запоминая угол, под которым стоит двигаться, чтобы партнёр ощущал удовольствие при каждом толчке. – М-м-м, - Фёдор зажмурился, заметно расслабляясь и кусая губы, словно не хотел позволять предательским стонам вырваться наружу. – Неужели.. такое возможно. – Ты же сам это ощущаешь, мой хороший. – промурлыкал мафиози, мягко прикусывая Достоевского за мочку уха, не прекращая при этом подаваться в ритмичном темпе вглубь чужого тела. – Ты такой отзывчивый и милый. От подобных слов Фёдор даже смутился, поворачивая голову вбок так, что тёмные пряди упали на лицо, скрывая покрасневшие щёки. Было очень непривычно чувствовать себя таким открытым и беззащитным перед Дазаем, но ему и правда чертовски нравилось, он не мог этого отрицать. Сдавленный хриплый стон сопровождал почти каждый толчок, Достоевский помнил о чужой просьбе, но всё ещё не мог привыкнуть к тому, что может не сдерживать свой голос и не терпеть. Осаму же испытывал какое-то блаженство от осознания того, что заставляет русского получать удовольствие от процесса. О, это было больше, чем просто секс, они занимались именно любовью. Здесь, на этом горячем камне, что зовётся печью, скрытые от всего мира тонкой тканью. Именно тут Дазай мог отдать всего себя брюнету, что стал смыслом его жизни и, покрывая его плечи жадными поцелуями, раз за разом тихо шептать «люблю». С каждым толчком тихие с придыханием всхлипы и поскуливания Фёдора становились всё более смелыми. Он честно старался не сдерживать себя с тем, с кем ему было так хорошо, пусть и времени у них осталось совсем мало. Разум затмевало удовольствие от каждого давящего скольжения по простате, заставляя Достоевского выгибаться навстречу и двигать бёдрами в ответ. Пальцы Осаму оглаживали влажный от естественной смазки член Фёдора. Широко улыбнувшись, мафиози провёл языком по чужим губам, ловя сладкие стоны и прижимая того всем весом к одеялу, позволяя себе более глубокие властные толчки. Ощутив тяжесть тела юноши, Фёдор блаженно прикрыл глаза, приглушённо простонав в мимолётный поцелуй. Боли уже не было, лишь приятно колющее удовольствие. Подняв ноги выше, Достоевский скрестил лодыжки за талией Дазая, как тот в прошлый раз делал сам, чтобы усилить ощущения. Он надеялся, что разрядка придёт гораздо быстрее, не хотелось заставлять Осаму с больной поясницей вколачиваться целый час. Не сбиваясь с темпа, Дазай покусывал чужие губы, слегка оттягивая и сразу же отпуская, чтобы вновь поцеловать. Свободной рукой ласкал и оглаживал податливое тело под собой, опуская голову чуть ниже, чтобы оставить россыпь поцелуев и меток на шее и плечах русского. Такое тесное положение позволяло плоти Достоевского тереться об их животы, пока на каждый глубокий толчок Осаму проходился по чувствительной точке внутри. Фёдор сам того не замечая, двигал бёдрами навстречу в одном темпе с юношей, то потираясь влажной головкой о торс, то ответно насаживаясь на член Дазая. Постоянная стимуляция простаты и настойчивые ласки довели его до пика гораздо быстрее, чем он ожидал. Минут через десять Фёдор почувствовал, как в низу живота всё словно стянуло в узел, а секунду спустя мир взорвался тысячей ярких красок, не было ни одной клетки тела, куда бы ни дошло покалывающее наслаждение. Задрожав в бурном оргазме, Достоевский выгнулся чуть ли не до хруста, изливаясь на их животы и выстанывая имя мафиози ему на ухо, впиваясь ногтями в чужие лопатки. Сбито дыша, брюнет еще несколько секунд пульсирующе сжимал в себе чужой член, жмурясь и слыша, как звенит что-то во внезапно опустевшей голове. – М-м, чёрт, - тяжело дыша, Осаму сделал ещё несколько рваных рывков, после чего с огромным нежеланием резко вышел, кончая на бёдра Достоевского, потому что салфетки влажные были, а вот тащиться в баню для мытья совсем не хотелось. Фёдор тяжело и прерывисто дышал, даже промычав с лёгким разочарованием, когда перестал ощущать чужую плоть внутри себя. После оргазма всё тело окутала приятная слабость, не хотелось двигаться совершенно, лишь лежать в обнимку друг с другом. – Я люблю тебя, Дазай-кун. – тихо прошептал Достоевский, открывая глаза и глядя на парня в полумраке с улыбкой. На секунду замерев от такого признания, Осаму попытался унять трепет внутри и бережно погладил русского по щеке, после чего со счастливой улыбкой упал на одеяло рядом. Он не мог перестать удивляться тому, что даже сейчас Достоевский проявляет приличия японского языка. – А я люблю тебя, Федь. Брюнет развернулся к мафиози, не обращая внимания на влагу на бёдрах и обвил того руками, ещё слабо подрагивая и утыкаясь ему в шею. – Можно я буду называть тебя по имени? – он заметил, что Дазай его уже так называет достаточно давно, но сам произнёс имя юноши только сейчас, не контролируя себя. – Конечно можно. – Спасибо. – Достоевский прикрыл глаза, с нежностью поцеловав Осаму в шею и постепенно выравнивая дыхание. Он помнил, что они так и не поели, но сейчас это волновало меньше всего, как и то, что вечером он хотел экспериментировать с телом брата, он решил перенести это на утро, а сейчас насладиться последними часами близости с Осаму. – Не сильно болит? Фёдор беспокоился за состояние Дазая и скользнул пальцами вдоль его позвоночника. Осаму чуть прогнулся от приятных прикосновений и неопределённо промычал. – Терпимо. – Могу вколоть ещё обезболивающего. – опустив взгляд, Достоевский заметил, что его партнёр ещё возбуждён и ему в голову пришла одна мысль, хоть он не был уверен, что сможет с этим справиться. – Всё нормально, мне нравится осознавать, что это был ты. – проследив за чужим взглядом, Осаму улыбнулся, словно догадываясь о желании того и мягко взял руку Фёдора за запястье, поместив её чуть ниже своего торса, словно давая понять, что тот может поэкспериментировать. – Я просто не хочу, чтобы тебе было больно. – Достоевский слабо вздрогнул, ощутив прикосновение, но противиться не стал, утыкаясь лбом в плечо Осаму, пока пальцами скользил по его талии, не торопясь опускаться ниже. Дождь за окном уже утих, слышалось тихое трещание догорающих в печи дров, так что сидящих на ней эсперов окутывало приятное тепло. И пусть стрелки часов уже близились к полуночи, никто из них не хотел так скоро отрываться друг от друга.