Во имя любви, добра и справедливости.

      Сяо Синчэнь осознал, что снова жив, под скрип повозки, которая тряслась среди шума и запахов какого-то города. Мерно постукивали копыта, справа раздавался умоляющий шепот, напротив кто-то плакал. Воняло засохшей кровью. Синчэнь схватился за горло — раны не было. Его врагу все-таки удалось вернуть его, чтобы истязать дальше? Даос съежился и обхватил себя за плечи. Из-под повязки на пустых глазницах покатились кровавые слезы, в голове тяжелым молотом застучала боль. Он не хотел жить, он хотел умереть, он должен был умереть.       Повозка остановилась, раздались голоса, но после того, как Сяо Синчэнь услышал имя Цзинь Гуаньяо, его охватило такое смятение, что больше он не понял ни слова.       Орден Цзинь... Тот самый, что долго отказывался судить Сюэ Яна за истребление клана Чан, а потом и вовсе отпустил его на свободу, что стоило жизни монахам Байсюэ, а Синчэню потери друга. Какие беззакония они хотят снова сотворить?       Вдруг Сяо Синчэня потянули наружу. Он пытался сопротивляться, но тело совсем не слушалось. Некогда сильные мышцы превратились в студень, а Ци в меридианах едва текла. Кто-то крепко обхватил Синчэня сзади за талию и выгрузил из повозки. Его затащили в прохладное, пахнущее целебными травами помещение, и тут его сознание внезапно отключилось.       Очнувшись, Сяо Синчэнь понял, что спал. По-настоящему. Впервые за долгое время, проведенное между мирами в своем персональном аду. Спал и не слышал навязчивый ненавистный голос, который, казалось, целую вечность не давал покоя и тащил прочь от желанного забвения. Опомнившись, он вскочил, поднес руку к лицу — повязки не было. — Даоджан Сяо, вы проснулись! — тут же раздался чей-то молодой, уверенный голос. Пара легких шагов и Синчэня окутал запах, похожий на свежий запах свежескошенной травы. — Меня зовут Инь Цзянь, я ваш лекарь. Как вы себя чувствуете, даоджан?       Синчэню стало стыдно за свои пустые глазницы. Он отвернул голову, закрылся рукавом и, пошатываясь, попытался сбежать. Наткнулся на что-то, уперся в стену, попытался нашарить выход, но тут его руки обхватили маленькие ладошки. — Даоджан Сяо, остановитесь! Вы в безопасности, тут нет врагов, — раздался встревоженный женский голос. — Все закончилось, даоджан, вас спасли… — Зачем… Зачем??? Я не хочу жить,я не должен жить!!! — с криком наружу вырвалась вся боль Синчэня. Боль расколотой души, осознавшей свою никчемность, свою наивность и глупость, боль от чувства вины за все загубленные им жизни, боль человека, потерявшего все самое дорогое. Откричавшись, он сполз по стене на пол и тихо спросил у пространства перед собой: — И что дальше? Что ты еще задумал, Сюэ Ян?       Инь Цзянь и Вэнь Цин озабочено переглянулись. — Даоджан Сяо, здесь нет вашего врага. Вас воскресили во имя справедливости. Мы знаем вашу историю, знаем, как подло вас обманули. Вы ни в чем не виноваты, поэтому должны жить, — произнес Инь Цзянь, и они с Вэнь Цин потянули Сяо Синчэня обратно на кровать.       Целители говорили, что знают его историю, что он ни в чем не виноват, но все это — пустые слова. Сюэ Ян был прав. Ему не стоило спускаться с горы. Ему вообще не стоило рождаться на этот свет. По щекам снова потекли кровавые слезы, и девушка-лекарь тут же промокнула его лицо влажной тканью. Синчэню стало совестно. Он причиняет этим людям такие неудобства… Голова заболела еще сильнее, даос непроизвольно прижал ладони к вискам. Сейчас он был растерян не меньше, чем в день своей смерти, он не знал, что делать с этой новой, дарованной непонятно кем, жизнью. Мысли скакали, вопросы кололись в голове острыми иглами, но не было ни одного ответа на них и уже никогда не будет. — Даоджан Сяо, выпейте лекарство, оно от головной боли, — целитель Инь взял руку даоса и положил на чашу с напитком. — Даоджан Сяо, я очень сожалею, что пока не могу восстановить ваши глаза, но мы работаем над этим. Кстати… — целитель зашуршал рукавами ханьфу, будто бы в нерешительности перебирал ткань пальцами. — Вэнь Цин надо срочно уйти, но мне нужна помощь… Вы можете ее заменить? Требуется ввести толченый корень Небесной лилии при непрерывном помешивании отвара…       Сяо Синчэнь не сразу осознал услышанное, но потом схватился за эту милосердно протянутую возможность обрести хоть какую-то опору в том хаосе, который творился в его душе и мыслях. Почти не дыша, он аккуратно водил ложкой в небольшой кастрюльке, точно выполняя указания Инь Цзяня и стараясь ничего не испортить. От этой сосредоточенности, от напряжения в непослушных, ослабевших руках болезненные мысли немного утихли. Отвар удался, и не успел Синчэнь опомниться, как был похвален и усажен с каменным пестиком толочь листья какого-то Темного солнца. Целитель Инь порхал по комнате, легко ступая, едва слышно шелестя шелком ханьфу, и рассказывал Сяо Синчэню о себе, о Сумеречном городе, о своем супруге Юй Минъе, об удивительной природе земель клана Темной ночи. Он не умолкал, рисуя в голове Сяо Синчэня невероятные картины и вытесняя старые мысли новыми.       Город без солнца? Темная энергия, помогающая лечить раны? Светящиеся растения? И самое странное: он похож на Инь Цзяня? Но как, почему?       Так прошли три дня. Инь Цзянь без конца загружал его посильной работой, поил укрепляющими отварами и рассказывал о Дворце, о своих друзьях. Вэнь Цин не появлялась, зато приходила Старшая прачка Цзян Лицинь. Она ступала грузно, уверенно, приносила с собой запах мыльного корня и благовоний. Голосом, не терпящим возражений, она заставляла Синчэня и Цзяня съедать всю приготовленную для них еду, а потом хвалила за это так ласково, что у Синчэня по спине бежали мурашки. Его пугала эта очередная иллюзия семьи и тихой, мирной жизни, потому что он знал — все неизбежно будет разрушено. Ему не удалось пройти очищение и выпить напиток забвения в загробном мире. Значит, придется и дальше нести наказание за свою глупую самонадеянность, за то, что не прислушался к словам Наставницы и спустился с ее горы, наивно думая, что может сделать мир лучше.       Из тяжелых дум его вырвал голос Цзян Лицинь: — А-Чэнь, переезжай-ка ты ко мне. В доме есть свободная комната, будет у тебя свой угол. Негоже такому благородному и красивому даоджану ютиться тут на койке.       Инь Цзянь поддержал прачку, полагаясь на ее мудрость. Если она считала, что у нее Сяо Синчэню будет лучше, чем во Дворце, значит, так и есть. — Кстати, даоджан Сяо, это — ваше. Висел на поясе, когда госпожа О Дазай привезла вас сюда, — соврал Инь Цзянь и вложил в руку Синчэня толстый тяжелый мешочек. — Что это? — Синчэнь развязал завязки, ощупал содержимое и изумился. — Монеты? — Ну, да. Ваши золотые монеты. У нас такие тоже в ходу, поэтому поздравляю, вам не придется себе ни в чем отказывать. — Это не мое, — покачал головой Сяо Синчэнь. Он отложил мешочек подальше от себя, но тут вмешалась Цзян Лицинь. — А-Чэнь, значит, это твой спаситель позаботился, чтобы ты не испытывал нужды. Прими с благодарностью и используй себе во благо.       Сяо Синчэнь попытался возразить и отдать деньги Инь Цзяню на лечение бедных, но прачка была неумолима. Она устроила даосу такой разнос, что тот покраснел и пообещал во всем слушаться Цзян-дацзе. Инь Цзянь хохотал, не скрываясь. Он похлопал Синчэня по плечу: — Поздравляю, даоджан Сяо, теперь вы в одной компании с моим Минъе. Ему тоже повезло попасться под горячую руку Цзян-дацзе. С тех пор его жизнь круто изменилась. ***       В доме прачки с утра до вечера стоял шум. Маленькие ножки сновали туда-сюда, многочисленные внуки Цзян Лицинь кричали, смеялись, плакали, ругались и мирились. Они теребили Сяо Синчэня за широкие рукава, просили сказок, поиграть, сделать игрушку, покатать на спине. На горе у наставницы Баошань Саньжень его шиди и шимэй вели себя спокойно и посвящали все свое время учению. Да, бывало, и там дети хулиганили, но те редкие шалости не шли ни в какое сравнение с тем, что обрушилось сейчас на Синчэня.       Он совсем растерялся, когда дети потребовали сказок. Тут же вспомнилась А-Цин и “сказка” Сюэ Яна, конец которой он узнал на пороге своей смерти. У него заныло сердце, вернулась головная боль, но погрузиться в сожаления ему не дали. Стоило ответить, что “даоджан Сяо” не знает ни одной сказки, дети кинулись рассказывать их сами. Так он узнал, почему у зайцев короткий хвост, кто такой Полководец пяти тигров, но больше всего ему понравилась сказка о Богине печи. Девушка пожертвовала собой, чтобы спасти людей, но люди не забыли ее подвиг, злодей был наказан и справедливость восторжествовала. Пусть это была всего лишь сказка, но она дала ему немного надежды и утешения: тот, кто стремится спасти людей, все-таки может получить признание и благодарность вместо брани и упреков.       В течение нескольких дней даосу довелось побывать драконом, быстрым скакуном и даже высокой башней, где от злодеев пряталась принцесса 5 лет от роду. Ему приходилось без конца отвечать на вопросы и разрешать детские споры. — Мин-мин, но ты же сама соврала ему, а теперь обижаешься, что он не хочет играть, — тихо говорил Синчэнь, обессилено уронив руки на колени. — А он мне врал, что в кладовке живет призрак висельника, и я так боялась, так боялась! — размазывала по щекам слезы семилетняя Мин-Мин. — И вообще. Все врут!       “Все врут”. Синчэнь бессознательно потер рукой грудь, пытаясь унять боль, режущую сердце: когда дом засыпал, возвращались воспоминания. Сюэ Ян врал ему. Три года притворялся приятелем, а сам обманом заставлял Синчэня убивать людей, выдавая их за лютых мертвецов. А-Цин врала, что была слепой, хотя на самом деле все видела. Глава ордена Цзинь врал, что накажет преступника, а сам отпустил его на свободу. Чан Пин, клан которого вырезал Сюэ Ян, соврал, что тот не при чем. Синчэнь подумал о Сун Лане. Вот кто ни при каких обстоятельствах не поддался бы лжи. Чистая душа и чистые помыслы, он никогда бы не соврал… И тут Синчэнь резко сел. Догадка обрушилась молнией: Сун Лань соврал! Он же соврал ему, когда сказал, что им больше незачем встречаться, соврал, когда обвинил во всем Сяо Синчэня! Ослепленный, тяжело раненый Сун Лань просто не хотел стать обузой. Он понимал, что даже, если выживет, останется слепым и поэтому прогнал друга! Синчэнь нашарил кусок полотна, который всегда держал у кровати, потому что каждую ночь воспоминания заставляли его проливать кровавые слезы. Его Цзычень на самом деле был еще лучше, чем Синчэнь себе представял, а он убил его, поверив убийце и подлецу. Синчэнь промокнул выступившую кровь. Но от мысли, что ему соврали, Синчэню вдруг полегчало. Размолвка с другом оставила в его душе болезненную, незаживающую рану, но теперь эта боль стала тише.       На следующий день Мин-Мин и Го Чен позабыли обиды и как ни в чем не бывало играли в догонялки. Сяо Синчэнь, слушал, как счастливо они смеются, и думал, что если бы не их ссора, он так никогда бы и не понял, что на самом деле означали слова друга. Странно. Ссора привела к пониманию, а ложь принесла облегчение. Кажется, он начал немного понимать туманные высказывания мудрецов-даосов… Но пофилософствовать Синчэню не дали. Внезапно выяснилось, что он — глава Дворца Темной ночи и должен лететь спасать своего Советника, которого похитили прямо в день свадьбы. “Советник Инь” взывал о помощи из соседней комнаты, а точнее, судя по приглушенному голосу, из сундука в правом дальнем углу. “Помощник Ван Ихань” тянул даоса за рукав, призывая спешить, пока “Инь-лаоши” не убили.              Дети не давали Синчэню ни минуты покоя, поэтому всего за несколько дней мышцы заклинателя вновь окрепли, но язык устал так, что хотелось навесить на рот замок. Когда Цзян-дацзе объявила, что сегодня “А-Чэнь” идет работать с ней, даос почувствовал облегчение и даже какое-то подобие радости.