Не тронь меня

      За ветреным ноябрём пришёл дождливый декабрь. Погода хмурилась тяжёлыми тучами и лила дождями ледяных слёз. Тренер сборной, однако, не отменял тренировки на открытом воздухе, гонял своих подопечных, как будто от этого зависела не победа, а их жизнь. Обычно апатичный Леви стал угрюмее, вспыльчивее и на поле выплёскивал весь негатив. Вместо озорства и саркастичных шуточек, начинал злиться и кричать на друзей по команде за малейшую ошибку, и когда он думал, что успокоился, что вспышка гнева прошла, глаза находили одинокую блондинистую фигуру на трибунах, и обида поднималась новой волной.       Леви избегал Эрвина в коридорах университета, игнорировал на занятиях иностранного, намеренно отводил взгляд, но не на поле. Там он мог позволить себе украдкой смотреть на него без ущерба собственному самолюбию. Футболист часто ловил себя на мысли, что вёл себя инфантильно, но сразу же вспоминал, что и Эрвин больше не искал с ним встречи. Телефон, обычно разрывающийся от сообщений, молчал. Молчал и Эрвин. Он казался более замкнутым, отстранённым, чем в день их знакомства, но преданно наблюдал за каждой тренировкой.       В день, когда прояснилось небо и с юга подул тёплый ветер, переменами запахло в воздухе, хотя с начала тренировки так не казалось. Леви бесновался на поле, а Эрвин неизменно притягивал взгляд, выделяясь золотым пятном среди других болельщиков. На секунду Леви ощутил, что рад видеть его там. Что Эрвин стал его личным талисманом. Что, может быть, ещё не всё потеряно, но неожиданно тот встал и ушёл посреди тренировки. Леви глядел ему вслед, глухой к командам тренера.       Когда игра закончилась, тот подозвал своего лучшего игрока к себе и начал причитать про отборочные, про ответственность, про то, что Леви своим безалаберным поведением подводит не только себя и команду, но и весь университет. Леви было плевать. Его волновало гораздо больше, что Эрвина нигде не было видно. Пропустив мимо ушей нарекания тренера, он чернее тучи потопал в раздевалку. Там он ни с кем не заговорил, быстро ополоснулся в душе, переоделся в чистое и, надвинув капюшон худи на глаза, закинул спортивную сумку на плечо и ушёл, не проронив ни слова.       Что сподвигло вместо короткого маршрута до парковки выбрать тот, что проходил у трибун — загадка. Наверняка прояснившиеся небеса благоволили небольшой прогулке. Будто высшие силы повели его тем путём. Утонув в рое перебивающих друг друга мыслей, Леви глядел под ноги и даже не заметил, что поблизости ещё кто-то был. Знакомый голос всколыхнул тишину.       — Леви!       Он остановился. Поднял голову. Сердце ухнуло в пятки. Леви повернулся на зов и увидел, что у скамейки стоял Эрвин. Хотелось бы, чтобы он выглядел как потерянный щенок, но это совсем не так. Он был спокойным, плечи расправлены, голова гордо поднята. Леви почувствовал то, о чём мог только подозревать раньше. От Эрвина исходила аура безмятежной уверенности человека, который уверовал в свои силы и потенциал. Заинтригованный этой внезапно открывшейся для себя переменой, Леви подошёл к Эрвину, взглянул в глаза и, кивнув в сторону трибуны, позвал за собой. Тот молча последовал за ним.       Леви уселся, не дожидаясь Эрвина, поставил ступни на скамейку спереди и, глядя на раскинувшееся перед ними поле, спросил в тишину:       — Ну? И чего ты хочешь?       — Объясниться. — Эрвин сел рядом и не отводил глаз от футболиста.       — С чего взял, что я захочу тебя слушать?       — Леви, выслушай меня сейчас. Пожалуйста. Если после того, что скажу, встанешь и уйдешь, я пойму.       Всё так же избегая его взгляда, Леви пожал плечами.       — Валяй.       Периферийным зрением форвард заметил, что Смит наклонился вперёд, упёрся локтями в колени. Обхватив одну ладонь другой, Эрвин принялся растирать пальцы. Взгляд его был прикован к носкам ботинок, будто где-то там пряталась подсказка, как начать. А начать нужно было с самого начала. С детства. Но Эрвин сразу перешёл к главному:       — Я не терплю чужих прикосновений, — сказал он.       — Тц. Да ладно? — о сарказм Леви можно было порезаться, будь он лезвием клинка — таким острым и холодным он был.       — Угу, — Эрвин угрюмо кивнул.       — Я заметил, — смешок Леви не смог подавить. — Ты что, типа, гермофоб? — и потянулся пальцем к чужой щеке. Эрвин вздрогнул.       — Нет!       — Да что такое? Это же шутка.       Эрвин напрягся. Его лицо исказилось не отвращением, как Леви ожидал, а болью, будто любое прикосновение опаляло не только кожу. Выжигало его изнутри.       — Не трогай. Не прикасайся ко мне.       Слова Эрвина, тихие, вытканные болью, отбросили Леви обратно во времени, когда между ними была огромная пропасть. Он и подумать не мог, что всё настолько плохо. По какой-то неизвестной причине страх и мучительные ощущения передались и ему. Чужая боль вытеснила собственную обиду, и он понял, что сглупил.       — Эрвин, — обеспокоенно обронил Леви, но возразить или переубедить не нашлось доводов. Растерянный, он продолжал вглядываться в лицо Смита. Время шло, а нужные слова так и не приходили в голову. Широко распахнутые глаза Леви не мигали, слезились от ветра, и протянутая к Эрвину рука безвольно упала. — Эрвин, прости.       — Это не твоя вина. К тому же я не всегда был таким.       — Что же случилось?       — Для этого я и позвал тебя. Чтобы рассказать.       — Я готов тебя выслушать.       Эрвин заговорил не сразу, но стоило ему произнести пару слов, как у Леви появилось ощущение, которое он никогда не испытывал: будто на него обрушилась мощь горной лавины. Надвигающейся на разрушительной скорости вниз по склону, сметая всё на своём пути.       — Мой отец ушёл рано. Мне не было и семи, — хрипловато отозвался Эрвин. — Мы были счастливой семьёй. Так мне кажется. Я мало чего помню с того времени, а похорон не помню совсем. Только обрывки. Знаешь, — он поднял руки в воздух, словно двигая что-то, — как кусочки пазла из разных коробок. Ты знаешь, какую хочешь сложить картинку, но детали друг другу не подходят…       Ладони снова безвольно упали на колени.       — Помню только как одиноко мне стало, когда я вернулся в опустевший дом. Возможно, в тот день всё и изменилось. Несколько лет спустя мама снова вышла замуж. Отчим не обижал меня, но и не относился хорошо. Улыбался и шутил при матери, игнорировал, когда её не было рядом. Будто меня не было. Будто я — пустое место. Так продолжалось некоторое время. Уже тогда я понимал, что не такой как остальные. Ребята обсуждали кому какая девочка нравилась, а мне нравился мой лучший друг. Но, к сожалению или к счастью, ничего из этого не вышло. Они с семьёй переехали, и я не знаю, где он сейчас.       Эрвин покачал головой, а Леви осторожно позвал.       — Продолжай.       И он продолжил:       — В год, когда мне исполнилось пятнадцать, зима тогда была очень холодная, мама зашла ко мне в спальню и сказала: «отец нашел кое-что на твоем компьютере», и я понял, что пропал. Боже, я и не догадывался насколько был прав. На следующий день они отвезли меня на терапию. Как оказалось, это была религиозная организация с ультра консервативными взглядами на гомосексуальность.       Сизые глаза Леви округлились. Не от страха, а от шока. Он слышал о процедуре «конверсии», но никогда не встречал никого, кому бы пришлось пройти через подобное.       — Эрвин… — отказываясь верить в услышанное, Леви взмолился. — …нет…       — Да. Моя мать отдала меня, пятнадцатилетнего, запутавшегося в себе мальчишку, под надзор церкви, где быть геем равнялось служению дьяволу. Никогда не забуду первый день. Нас заставили записать и фантазии и реальный опыт и выступить на групповом сеансе. Стыда и унижения подобных этому, я больше нигде не испытывал.       Леви закрыл глаза и прошептал:       — Это пиздец…       — На мне пробовали гипноз, экзорцизм, заставляли учить Писания о любви и принятии, а потом лупили розгами. Сначала я кричал и плакал, молил остановиться, а потом терпел, стиснув зубы, потому что кричать было бесполезно. Кто бы мне помог? Каждый день вдалбливали, что в гомосексуальных отношениях, — голос Эрвина надломился, но он продолжал говорить, — я никогда не смогу найти любовь, никогда не найду призвания, не буду принят, что у меня не будет семьи. Хах, как будто она была у меня до этого… Чем больше времени шло, тем отчётливей я понимал, что так больше не могу. Я не могу. И выхода было два: либо в окно, либо на тот свет. И я сбежал. Оставил всё в той проклятой церкви и добрался до дома на попутке. Матери дома не было. Как и всегда. Когда отчим увидел меня, набросился и избил, потом я отключился… и лучше бы никогда не приходил в себя…       Леви сам не заметил как повернулся к Эрвину. Большие глаза почти не мигали, рот приоткрылся, он слушал и не мог поверить, что это произошло с Эрвином. С его Эрвином. Тот же выпрямился, поднял голову и тихо продолжил:       — Он… Он привёз меня на какой-то заброшенный склад, и… его собутыльники изнасиловали меня. Я плохо это помню, — Эрвин смахнул волосы со лба. — Помню, что было адски больно. Тело было будто в огне. Чьё-то тяжелое тело прижало меня к земле. Ни вздохнуть, ни выдохнуть. От него пахло потом, сигаретами и алкоголем. Помню, как пыхтел мне в ухо. Помню, как болело горло, и хриплый голос, как сквозь вату: «без зубов, рот шире, без зубов». Каждый раз, когда я приходил в себя, молил бога о смерти.       Голова Леви разрывалась на куски, работая на пределе. Напряжённый разум еле успевал переваривать, осмысливать услышанное, как новый факт бил наотмашь прямо под дых яркими образами, рождёнными живым воображением. А самое страшное во всём этом был будничный тон Эрвина. Он излучал умиротворяющее хладнокровие, будто говорил не о себе, а об очередной прочитанной книге. На этом логика Леви перегорела, и его охватили чистые эмоции, которые не выразить словами, поэтому он продолжал вслушиваться в слова Эрвина.       — Я не помню, когда и как всё закончилось. Наверное, из-за болевого шока организм не выдержал. Помню, что очнулся в больнице. Мама сидела рядом, плакала, просила прощения. Как мне потом сказали, меня нашёл местный сторож. Когда меня выписали, я ушёл из дома, а на восемнадцатый день рождения записался в армию. И начал копить на универ. Остальное ты знаешь. Вот такая она, печальная история моей жизни.       На ум не шло ничего, кроме потреблядского и пустого «мне жаль». Такая бессмысленная и бесполезная, эта фраза ни на что не годилась. Леви почувствовал свою беспомощность, потому что двух слов не хватит, чтобы успокоить и утешить чужую боль, которую пропустил через себя, вобрал до последней капли, сделал своей. Альтернатив не нашлось. Мысленно ругая себя за то, что не смог подобрать более подходящей фразы, Леви всё же сказал:       — Эрвин, мне очень жаль.       — Я не хочу твоей жалости, Леви. Я не хочу, чтобы ты меня жалел. Я рассказал об этом, потому что посчитал, что так надо. Я должен тебе. Ты принял меня. Один из первых, и я безмерно за это тебе благодарен. Спасибо. И прости.       — За что? — искренне удивился Леви.       — За боль, что я причинил. Искалеченные люди калечат других. И если ты больше не хочешь быть моим другом, то я понимаю.       — Не хочу.       — Так я и думал, — услышав ответ, которого больше всего боялся, Эрвин опустил руки. — Извини. Больше я тебя не побеспокою, — он встал и сделал шаг прочь, но Леви схватил его за край пальто.       — Эрвин! Нет, не уходи, погоди!       Тот медленно повернулся. Мёртвой хваткой вцепившись в подол его одежды, Леви смотрел прямо в глаза.       — Я не хочу быть тебе только другом, Эрвин, — он покачал головой и улыбнулся сквозь слёзы, которые не сумел сдержать.       Эрвин остолбенел на миг, но сейчас же закрыл лицо рукой.       — Я с тобой. Ты теперь не один, — затараторил Леви. — Я помогу тебе. Вместе мы справимся, обещаю. Я же всё ещё тебе нравлюсь, да?       — Конечно, нравишься, — Эрвин смутился несколько самонадеянному и немного глупому (очевидно же, нет?) вопросу.       — Так позволь мне быть рядом. Я хочу быть с тобой несмотря ни на что!       Обуреваемый эмоциями, Эрвин рухнул на скамью и, запустив пальцы в волосы, выдохнул:       — Леви, спасибо! — он поднял голову и понял, что взгляд дымчатых глаз всё это время был неотрывно устремлён на него, и видели они не только презентабельную, идеально выстроенную оболочку, но и искалеченную суть. Леви видел его израненную душу.       Облегчение и благодарность наполнили сердце Эрвина, и он понял, наконец-то почувствовал на себе, что значит — быть любимым.       — Я готов умереть сейчас, Леви. Так я сейчас счастлив! — и вечно хмурое лицо засияло широкой улыбкой. Леви ответил игривой угрозой.       — Эй! Если ты сейчас кони двинешь, я тебя убью!       Тишина футбольного поля взорвалась громоподобным хохотом.       Просмеявшись, Леви вдруг спросил серьёзно:       — Почему ты решил открыться? Что случилось?       — Со мной случился ты, — добродушно ответил тот.       — Я? — шок на лице Леви выдали взметнувшиеся вверх брови.       — Угу, — Эрвин качнул головой. — Благодаря тебе я понял, что пора что-то делать, что-то менять, если… я хочу быть нормальным. — он хотел сказать «с тобой», но постеснялся. — Раньше мне как-то удавалось жить без телесного контакта, избегать его, но порой, то, что страшит нас больше всего, является тем, чего мы давно хотели, сами того не подозревая. И после того раза, ну, на поле, первым делом начал искать хорошего специалиста. Сейчас я прохожу терапию, настоящую терапию с психотерапевтом, и она действительно помогает. Мне уже гораздо легче рассказывать об этом, но… с прикосновениями всё ещё очень плохо. Панические атаки не поддаются контролю, как бы я ни старался.       Леви внимательно слушал, не упуская ни одной детали, но что-то не сходилось. В рассказе крылась неувязка, о которой он сейчас же уточнил:       — А как же армия? Как ты смог прослужить столько лет, никого не касаясь.       — До армии бродяжничал два года, а там, думаю, инстинкт самосохранения сделал всё за меня. Я понимал, что делаю и для чего. Там-то приступы и отступили, но начались снова после моего поступления на гражданку. Я зачем-то решил съездить в родной город. Как видишь, это было большой ошибкой.       Они замолчали. У Леви осталось ещё много вопросов, но он верил, что у них будет ещё очень много времени, чтобы узнать ответы. Спросить, что же стало с теми ублюдками он не решился, посчитал неуместным вспомнить о них, видя, как Эрвин снова переживал тот кошмар в своей памяти. Гораздо позже Леви узнает, что друзья отчима были пойманы и отбывали сроки за своё преступление, но сейчас он не хотел беспокоить воцарившуюся на трибунах безмятежность.       Охваченный тягучим томлением, он просто сидел рядом с Эрвином, поддаваясь наступающей радости. Хоть футболист и был озадачен, беспокоился, но не мог не улыбаться украдкой тому, что Эрвин наконец-то подпустил его ближе, так близко, что, казалось, закрыл на замок в своём сердце. И если оно, разбитое, вмещало столько любви к жизни, к миру, к нему, — самому Леви, — он удивился, что же будет с Эрвином, когда ему станет лучше.       — Эрвин, — заговорил тихо Леви, — я до тебя не дотронусь, пока ты сам меня попросишь.       Эрвин не ответил. Он глядел на взволнованное лицо Леви, уловил его серьёзный настрой и улыбнулся. Все слова благодарности, признательности и такого долгожданного и такого внезапного счастья, скатились по щеке большой солёной слезой.       — Меня можешь касаться сколько хочешь, — выпалил тот, сыпля смешинками из глаз. — Я очень даже «за»!       — Дай мне время. — Просьба Смита прозвучала как шутливая угроза, и Леви счёл это добрым знаком. За ответом он в карман не полез:       — Не тяни только, а то я с ума сойду.       Придвинувшись ближе к Леви, Эрвин взглянул на небо. Из-за туч вышла полная луна и залила своим светом всё, до чего могла дотянуться бледно-голубыми, похожими на очищающий поток, лучами. Растворяясь в сиянии ночного светила, в тихом счастье на двоих, в интимности тишины с тем единственным, Эрвин потерял себя в бесконтактной близости. Он взглянул в глаза Леви и спросил:       — Луна сегодня красивая, правда?       — Такая красивая, что умереть можно, — прошептал Леви и положил ладонь рядом с ладонью Эрвина.       До прикосновения оставалось меньше сантиметра.       До первого поцелуя — три месяца.