Where the grass was so soft and green...

– ...И наконец, – вдыхаю поглубже, потому что действительно считаю верным завершить именно так. – Ты поступаешь с Сережей как конченный мудак. Не ожидала я от Волкова такой подставы. Просто вот не ожидала. Ладно то, что он с Юлькой заигрывает (хотя какое нахуй ладно?), так еще и хватило наглости на станции подобрать эту свою Леру и притащить ее сюда, на твое, между прочим, судно. Это ж все равно что спросить у жены, можно ли потрахаться на семейной постели с любовницей. Не понимаю я этого, не понимаю. Зачем разбивать тебе сердце, причем так грубо и демонстративно? Благо ты занят и не видишь того, что сейчас творится. Пусть только попробует сказать мне, что это не мое дело. Мое. Потому что мне не плевать на твое счастье, даже если не со мной. У Олега глаза совиные, рожа вытянулась, как будто я ему тут Америку открыла. Мне так обидно, так блядски обидно от того, что он с тобой так, что хочется вмазать ему по носу. – Ир, – все так же удивленно смотрит на меня. – Я не гей. И он не гей. Мы друзья. Ему ты нравишься. Чего? – Тупая шутка, – горько шепчу, с невероятным интересом разглядывая носки собственных ботинок. Правда ведь тупая шутка. Ты – и любишь меня. Ха-ха, смешно. – Он мне все мозги вынес. Серьезно. Зависла, пытаюсь переварить. Твои взгляды, твои касания... Все это было не просто так? И я была слепа? Конечно была. За своими страданиями не видела ничего. Дура. Под ребрами заметалось, затрепетало, глаза повлажнели. Этого еще не хватало... – Нравлюсь? – Он любит тебя, Ир. Он просил не говорить, но меня уже бесит, что вы оба ноете и никак не соберетесь друг другу признаться. В твоей каюте голос Юльки. Слов не разобрать, но слышно, что она в чем-то пытается тебя убедить. Теперь все встало на свои места, в частности, пропажа моей спальной футболки. Я не думаю, что ты фетишист, но когда у меня в голове отчетливо нарисовалось, как ты жмешь вылинявшую ткань к лицу, дыхание само сбилось. Хуй его знает, зачем я собиралась зайти изначально. Нужно найти причину, нужно... Сообщить о том, что перевела судно на автопилот до вхождения в туманность? Так нахуй пост покидала, если через полчаса все равно возвращаться на ручное управление? Глупо это все. Но я должна, должна тебя увидеть прямо сейчас. Как давно? Боже, как давно, солнце мое? Неужели с той улыбки при рукопожатии, когда ты держал мою ладонь в своей две минуты? Проглядела, посчитала неважным то, что сделало бы меня счастливейшим человеком в галактике... Столько света лучилось из тебя все это время, и только сейчас пришло понимание, что это мне. Но что, если Олег решил... Да нет, он бы не стал так издеваться. Я не хочу верить, что это неправда. Я слишком люблю тебя, чтобы упустить даже призрачную возможность быть с тобой, даже если эта возможность была у меня достаточно давно. – Можно? – стучусь и, не дожидаясь ответа, вхожу. – Вхождение в глобулу планируется через двадцать семь минут. Юлька улыбается, гладя мурлычущую Басю по спине, щурится хитро, дергает тебя за руку. Ты раскраснелся, открываешь рот, чтобы что-то сказать, и тут же закрываешь обратно. – Ладно, – встает с твоей койки, физиономия как у сытой лисы, – пойду я. Сережа хотел сказать тебе кое-что. – Я не... Юля! – отчаянно взводишь брови домиком, смущенно улыбаясь, но она уже ушла и кошку с собой унесла. – Ира, я... Ну... В общем... Я не знаю, как это... Сейчас я соберусь в кучу и... Ты мучаешься. Ты боишься. Я понимаю. Сама боюсь. – Ты любишь меня. Это хотел сказать? Смотришь на меня как на палача. Хочется прижаться к тебе и не отпускать. Мой, мой, только мой, никому тебя не отдам. Только нужна ли я тебе, милый? У тебя денег немерено, можешь позволить себе любую цацу, буквально купить ту, что понравится. Я же грубая и злая, некрасивая и развратная – так себе сочетание, согласись. Я все разрушаю, лицемерю, что сильная, когда хочется реветь в подушку, вызвериваюсь на людей по поводу и без, не умею быть послушной и уж тем более принимать заботу (да о таких, как я, и заботиться не хочется), ненавижу себя чуть меньше, чем большинство других людей. К тому же дура редкостная, в упор смотрела и не замечала. Я ведь тебя на дно потяну, Сереж, не выкарабкаешься. Больно сделаю. Да что там, сломаю, разобью. Не любят таких. Пульс стягивает виски, во рту сухо, а ты сидишь и смотришь на меня своими бездонными оленьими глазами, и мне кажется, что я сейчас умру. Увидела? Своего добилась? Заставила его нервничать, молодец, Гром, так держать. – Да, – киваешь. – Мне надо переспать с этим, прежде чем я смогу как-то однозначно отреагировать на это, – признаюсь тебе со вздохом. – Завтра поговорим. Хорошо? - Хорошо, – твой голос тихий, надломленный, как будто я лишила тебя всего, что ты любишь. Мне страшно оставлять тебя одного с этим. Но мне нужно как-то разобраться в себе, прежде чем я скажу тебе о том, о чем должна говорить, по идее, сейчас. Надо тысячу раз себя проверить, прежде чем пытаться в отношения. Думаю, надо было защищать диплом по художественному оправдыванию. У меня целая ночь на раздумья. Не то чтобы я раньше не думала о тебе по ночам, но когда руки на штурвале и страшно вляпаться в магнитогидродинамический пиздец, мысли о тебе удерживают крышу от скоропостижного отъезда. На полном ходу проскочила за ночь, осталось лишь отойти немного, и можно прыгать. Марго обрадовала тем, что на выходе как раз будет станция гашения. Гаситься – уже без меня, ибо сон – святое. Снился ты. Снова. Но в этот раз как-то по-другому, по-домашнему. Страшно довериться. Столько раз говорила себе, что одной лучше, что нахуй шампанское, когда своя жопа дороже, но ты, ты... Что ты сделал со мной? Если раньше в голове не находилось подходящих слов для четких мыслей и все плавало какой-то невнятной кашей по черепу, то теперь, когда схватила себя за шкварник и встряхнула как следует, все прекрасно оформилось в членораздельные ментальные синтагмы. Страшно довериться. Но я доверяюсь. На свой страх и риск. Ты все равно потом в ужасе сбежишь. Так хоть попробую то, чего у меня не может и не должно быть. После пробуждения в полседьмого вечера по корабельному времени уныло чищу зубы и разглядываю себя в зеркале. Лицо отекшее, в глазах капилляры полопались, шевелюра – взрыв на макаронной фабрике. Хороша, нечего сказать. Заваливаюсь к тебе без приглашения. Резко сворачиваешь все вирт-окна, вскакиваешь с постели, мнешься... – Ты... Тебя не было весь день, я переживал, что ты не хочешь со мной пересекаться... – Расслабься, я спала. – А, ой... – Я нашла слова, – бессовестно усаживаюсь на твою кровать. Ты садишься рядом, беру тебя за руку и заглядываю в твои глаза. – Я очень долго оттягивала этот разговор и поняла, что дальше мучиться от неопределенности невозможно. Теперь, когда ты признался мне, я чувствую, что пришло время сказать тебе это. Ты бледнеешь. Моргаешь часто-часто, сопишь, сжимаешь мои пальцы и шепчешь: – Не надо. Больно. «Не надо». Любишь, но не хочешь моей любви. А я-то уже расцвела... Ничего, все равно скажу. Делай потом с этим что хочешь. В конце концов, не заставлю же тебя на мне жениться. – Пожалуйста, прими к сведению, что я делаю это не из жалости к тебе. Я хочу быть честной с тобой и с собой. На твоем лице пролегла тень ступора. – Ира..? – Я люблю тебя, Сереж. Эта метаморфоза достойна экранизации, это просто нужно увековечить как короткометражку. По щекам твоим катятся слезы, тонкие губы расползаются в улыбку, глаза сверкают чуть ли не священным восторгом. В каком месте я ебу дала? – Ира! – сгребаешь меня в объятия, жмешься лицом в мое плечо, всхлипываешь. – Ты так меня напугала...