Луноликий

Момо не спит этой ночью. Он лежит в своей комнате, уставившись в потолок, и прислушивается к приглушённым звукам из гостиной внизу. Шорох щёток, плеск воды, приглушённые голоса слуг, которые отмывают пол от следов жестокой расправы. Каждый всплеск воды эхом отдаётся в его голове, напоминая о той крови, что пролилась из-за чужой страсти. Омега сильнее кутается в одеяло, желая согреться. Осознание накрывает его с головой, тяжёлое, как свинец: его муж не просто увлечён этой гейшей, это не просто прихоть, это одержимость, которая разрушает их семью изнутри. Он понимает и ещё кое-что: его отец всё знает. Миодзару всегда был проницателен, его глаза видели больше, чем он показывал. Момо догадывается, почему отец не рассказал ему о тайных похождениях Чонгука, — отец всегда старался оградить омегу от любой печали. Но теперь под ударом уже сам Миодзару. Чонгук точно не простит ему эту выходку. Этой ночью альфа сорвался и потерял контроль, а значит, отец должен быть готов ко всему. Момо поднимается с постели, накидывает халат и бесшумно спускается по лестнице, умело избегая встречи со слугами. В родительском доме всегда пахнет свежими цветами — их очень любила покойная мать, и Момо неизменно умиляется тому, как отец чтит её память, до сих пор лично ухаживая за букетами. Заметив приоткрытую дверь в кабинет, из которой льется тусклый свет лампы, омега входит без стука. Миодзару сидит за столом, его лицо — привычная маска спокойствия, которую он не снимает даже глубокой ночью. — Момо? Милый… что ты здесь делаешь в такой час? И ещё в таком виде? Момо делает вдох, но воздух в горле будто застревает. — Отец, — говорит он тихо, — ты знаешь, правда? О Чонгуке, и о той гейше. Миодзару смотрит внимательно, считывая по сыну не слова, а дрожь в пальцах, влажный блеск в глазах, слишком сжатые губы. Он не пытается увильнуть. — Знаю, сын. Всё знаю. Чонгук перешёл черту. И это не останется безнаказанным. — Ты о письме? — Момо делает шаг ближе, голос становится резче, хотя он почти шепчет. — Чонгук знает, что ты его перехватил. И тот, чьими руками ты это сделал… теперь покоится в сырой земле. На мгновение спокойствие отца даёт трещину: в глазах вспыхивает злость — не столько на зятя, сколько на то, что он осмеливается так далеко заходить. Момо не выдерживает, дыхание сбивается, слёзы подступают неожиданно быстро, и он, как бы презирая себя за слабость, всё равно тянется к отцу. Миодзару поднимается, притягивает его к себе и удерживает крепко, как будто может одним движением заглушить чужую боль. — Он одержим, — выдыхает Момо в ткань отцовской рубашки. — Это не просто измена. Это унижение. Для меня… для нашей семьи. Слуги уже шепчутся. Если так продолжится, узнают все. Что ты собираешься делать? Ты правда позволишь ему дальше позорить нас? Миодзару проводит ладонью по его волосам, медленно, почти механически, как успокаивают ребёнка. — Милый, не плачь, прошу… мне невыносимо видеть тебя таким. Я разберусь, слышишь? — говорит он твёрдо, хотя слова подбирает осторожно, как будто расставляет фигуры на доске. — Гейшу изолирую. Пошлю людей, найду его, спрячу подальше. Я что-нибудь придумаю. А Чонгука… накажу по нашему. Доверься мне. Это не твоя забота. Момо отстраняется, чтобы увидеть лицо отца. Он ищет там сталь и уверенность, но замечает едва уловимую тень — то самое сомнение, которое выдает цену союза между кланами. И в эту секунду внутри Момо что-то окончательно щелкает: он понимает, что чужие обещания не спасут его, если спасение угрожает договору. План— ещё сырой, но уже живой — складывается у него в голове, и от этого становится спокойнее, почти равнодушно. — Хорошо, отец, — говорит он покорно, кивая. — Я доверюсь тебе. *** Жить и умереть с великой честью — это жизненная основа для каждого самурая, незыблемый столп бусидо , где малейшее пятно на репутации требует немедленного искупления. Если честь оскорблена и защитить её не удалось, воин может восстановить равновесие через «кири-сутэ гомен» — древнее право, позволяющее в пылу боя обезглавить представителя любого сословия, будь то крестьянин, купец или даже другой самурай, коль скоро оскорбление жжёт душу нестерпимой обидой.  Миодзару, затаившись в густой тени у входа в тренировочный комплекс, где лязг клинков и стоны от борьбы сливаются в симфонию, прокручивает в уме это священное правило, и с каждым мгновением оно кристаллизуется в его сознании как единственный путь приструнить дерзкого альфу. Он не жаждет его смерти — нет, лишь хорошенько встряхнуть эту юную наглость, влить в сердце страх и выжечь понимание, кто здесь истинный хозяин.  Мужчина прожигает взглядом спину своего ученика, того самого, кого он когда-то избрал преемником и супругом для своего дитя. И в этом разочаровании кипит горечь: он-то верил в этого молодого альфу, видел в нём искру благородства, отточенную до совершенства, полагал, что обрёл идеальную замену себе. Как же жестоко осознавать ошибку, стоять здесь, в полумраке, и видеть, как иллюзии рушатся под натиском реальности. Альфа медленно ступает по деревянному настилу. Остановившись в центре двора, он произносит слова, от которых воздух, кажется, застывает: — Твоя дерзость перешла границы, щенок. Я прибегаю к праву кири-сутэ гомен. Защищай свою жизнь, если она тебе ещё дорога. Самураи, тренировавшиеся неподалёку, мгновенно затихли. Послышался сухой шелест одежд и приглушённый шёпот. Они начали стягиваться к центру, образуя плотное живое кольцо. «Неужели учитель всерьёз?» — пронеслось в толпе. «Чонгук не выстоит, Миодзару в ярости», — шептали другие, не сводя глаз с противников. Чонгук медленно обнажил катану, сталь хищно блеснула на свету, словно клинок предвкушает вкус крови. Альфа хладнокровно анализирует ситуацию: он не дурак и отчётливо понимает, что Миодзару не осмелится нанести смертельный удар. Клан Чон — это не та сила, которую можно безнаказанно оскорбить, растоптав десятилетия выгодного сотрудничества. Убийство наследника станет спусковым крючком для войны, в которой семьи захлебнутся кровью, поэтому всё происходящее — лишь жестокий спектакль и проверка на прочность. Внутри Чонгука закипает первобытная ярость, он жаждет вскрыть глотку этому наглецу, но осознает, что открытая расправа сейчас недопустима. Принимая правила чужой игры, он крепче сжимает рукоять, готовясь подыграть противнику в этом кровавом танце. Бой начался стремительно. Миодзару обрушивает каскад сокрушительных ударов, вколачивая сталь в блок противника с намерением не победить, а сломать. Воздух прошивает визг сталкивающегося металла и сноп искр, но Чонгук маневрирует с обманчивой, почти оскорбительной небрежностью.    — Что такое, Чонгук? — прошипел Миодзару, делая резкий выпад. — Где твоя хваленая сила? Или ты боишься поцарапать своего учителя? Миодзару видит, что ученик сдерживается, и это приводит в бешенство. Его движения стали жёстче, агрессивнее.Резким ложным финтом мужчина пробивает защиту, заставляя Чонгука открыться и коротким, расчётливым движением полосует по его предплечью. Ткань — на лоскуты, кровь толчками бьёт в рукав. Чонгук даже не морщится, лишь плотнее перехватывает рукоять. Спустя минуту Миодзару, словно играя с добычей, ушёл в низкий перекат и кончиком лезвия глубоко рассёк бедро Чонгука выше колена. — Ты слаб, — издевательски бросил старший. — Твоя привязанность к этому жалкому омеге сделает тебя калекой. Услышав о Тэхёне, Чонгук на мгновение меняется в лице. Взгляд становится стальным. Ему надоело это затянувшееся издевательство. Когда Миодзару в очередной раз заносит катану для мощного вертикального удара, Чонгук не намерен просто блокировать. Он резко сокращает дистанцию, проскальзывая под замах противника. Его клинок, словно жало осы, молниеносно впивается в подмышечную впадину правой руки Миодзару — в то самое уязвимое место, где доспех не защищает сустав. Сталь входит глубоко, с влажным чавканьем разрывая ткани. Миодзару захлёбывается собственным криком.Катана со звоном падает на землю. Рука безжизненно виснет вдоль тела, заливая землю густым, горячим потоком.Нервы перерезаны, и он больше не может даже сжать кулак. — Бой окончен, — холодно произнёс Чонгук, убирая катану в ножны, несмотря на кровоточащие раны. — В следующий раз, если решите поднять на меня оружие, подумайте дважды. Я больше не буду сдерживаться. Вокруг воцарилась мёртвая тишина. Самураи в кольце стояли не шелохнувшись, глядя на поверженного мастера, который ещё секунду назад считался непобедимым. *** Намджун, всё это время наблюдавший за схваткой, срывается с места. Он оказывается рядом прежде, чем Чонгук успевает сделать второй шаг. Альфа опасно кренится на левый бок — раненая нога отказывается служить, мышцы рассечены. — Обопрись на меня, — Намджун перекидывает здоровую руку друга через свои плечи, принимая на себя основной вес. Чонгук тяжело дышит, его лицо бледное, лоб покрыт холодной испариной. Под их ногами тянется цепочка багровых пятен. — Нужно... остановить кровь. Слишком много теряю, — выдавливает Чонгук сквозь стиснутые зубы. Они вваливаются в стерильное, пахнущее лекарствами помещение. Внутри ни души, лишь тихий гул керосиновых ламп и запах озона. Намджун бесцеремонно сносит локтём склянки с края стола и усаживает Чонгука на жёсткую кушетку. Тот глухо стонет, хватаясь пальцами за край матраса.  Намджун действует быстро. Он хватает с полки стеклянную бутыль со спиртом и коротким, резким движением вырывает пробку зубами, выплевывая её на пол.  — Раздевайся, — командует он. Чонгук тянет края пропитанной кровью ткани. Верхняя одежда прилипла к телу, и когда он стягивает её через голову, оголяя рельефный торс и располосованное предплечье, в комнате раздаётся влажный звук рвущейся кожи. Он едва сдерживает рык, откидывая голову назад.  — Будет больно, — предупреждает Намджун, занося бутылку над раной. Вместо ответа Чонгук перехватывает его запястье. Его пальцы, испачканные в собственной крови, оставляют следы на коже друга. Он забирает бутыль и, не моргая, делает широкий, жадный глоток чистого спирта. Горло обжигает пламенем, заставляя внутренности сжаться, но эта резкая боль помогает на секунду вытеснить ту, что пульсирует в теле.  Он возвращает бутылку и коротко кивает: — Давай. Намджун наклоняет горлышко. Прозрачная жидкость каскадом обрушивается на рваные края раны. Кожа мгновенно белеет, вскипая от химической реакции. Пальцы альфы до хруста впиваются в обивку кушетки, из горла вырывается сдавленный, животный стон, но он не отстраняется. Только тяжёлые капли пота градом катятся по вискам. Намджун берёт чистый бинт и начинает туго стягивать края раны на бедре, чтобы купировать кровотечение. — Что на вас нашло? — Намджун поднимает на него тяжёлый взгляд. — Чем ты так задел Миодзару, что он решил тебя выпотрошить прямо на плацу? Чонгук открывает глаза. В них больше нет боли — только холодный, расчётливый блеск. — Сначала мой вопрос, — он перехватывает руку Намджуна, останавливая его движения. — Что ты знаешь, об Иль Минхо? Рассказывай всё. Каждую мелочь. *** Пальцы лениво и почти весело отбивают ритм по кожаной оплётке руля в такт джазу, льющемуся из динамиков.Чёрный авто плавно тормозит у массивных ворот окая. Альфа мельком смотрит в зеркало заднего вида, коротким, уверенным жестом поправляет идеально узел галстука, когда дверь пассажирского сиденья распахивается. — Сегодня вы сами заехали за мной? — уточняет Тэхён, плавно опускаясь в кресло. Он не поворачивает головы, глядя прямо перед собой, но чувствует каждой клеткой кожи присутствие хищника рядом. — Захотелось провести это время только вдвоём, без лишних ушей и охраны, — мягко, но с нажимом произносит Минхо. Его взгляд медленно, по-хозяйски скользит по профилю омеги, задерживаясь на изгибе шеи. Он накрывает колено Тэхёна ладонью, ощущая тепло через ткань, и другой рукой поворачивает ключ зажигания. Мотор довольно урчит. Машина срывается с места, но вместо привычного маршрута к поместью, она выруливает на центральное шоссе, направляясь к сияющим огням элитного квартала. Вскоре они останавливаются у подножия высотки, где располагается один из самых дорогих ресторанов Киото. — Давай сегодня просто поужинаем, — говорит Минхо, глуша двигатель. — Думаю, я задолжал тебе честный разговор. Внутри Тэхёна скребётся паника, перемешанная с горьким предвкушением. Он знает: разговоры с Минхо всегда похожи на хождение по минному полю. Если альфа решит обнажить душу, Тэхёну придётся либо лгать, либо выплеснуть всю ту ярость, что он копил. Стол накрыт белоснежной скатертью, тяжёлое серебро приборов отражает свет хрустальных люстр. Атмосфера в зале обволакивает: тихая классика, безупречный сервис, запах дорогих вин. Минхо не спешит. Он заказывает изысканные блюда, ведёт лёгкую беседу о погоде и архитектуре города, деликатно наполняя бокалы. Тэхён, вопреки обыкновению, не бросается колкостями, не зажимается. Его запал на борьбу словно выкипел, оставив после себя лишь странную, апатичную покорность. Когда тарелки пустеют, а напряжение в воздухе становится почти осязаемым, Минхо откидывается на спинку стула. Его глаза темнеют, впиваясь в лицо омеги. — Чем ты занимался, пока я был в отъезде? — вопрос звучит буднично, но Тэхён чувствует в нём скрытую проверку. Омега немного тушуется, перед глазами вспыхивает вчерашний вечер, пульсирующая боль и чей-то отчаянный взгляд. Он опускает глаза на свой бокал и коротко бросает: — Ничем особенным. Тихие дни, занятия. Всё как обычно. Минхо медленно подаётся вперёд, сокращая дистанцию. Его рука ложится на стол рядом с ладонью Тэхёна, но не касается её. — Я скучал, — произносит он, и в этом признании слышится не нежность, а тяжёлая, свинцовая собственническая тяга. — Очень хотел тебя увидеть. Мне не хватает твоего присутствия… и твоей искренности, Ви. Расскажи мне правду, о чём ты думал всё это время? Тэхён упорно изучает орнамент на скатерти, кончиками пальцев прослеживая край серебряной вилки. В голове пусто и гулко, словно все чувства выжгло дотла. — Не понимаю, о чём ты, — тихо отзывается он, не поднимая глаз. Голос звучит ровно, почти безжизненно. Минхо не сводит с него пристального, тяжёлого взгляда. Он медленно ставит бокал на стол, и этот глухой стук стекла заставляет Тэхёна вздрогнуть. — С того самого момента, как я стал твоим даннэ, тот Ви, с которым я познакомился в Корее, куда-то испарился, — голос Минхо вибрирует от сдерживаемых эмоций. — Ты закрылся от меня на десять замков. Я признаю, что могу быть грубым, могу перегибать палку, но, Ви... назад пути нет. Мы связаны. И я бы хотел видеть твою улыбку чаще, а не этот ледяной панцирь. Хочу, чтобы между нами исчезла эта холодность. Я хочу, чтобы мы стали ближе. Тэхён слушает его, и каждое слово падает в душу тяжёлым камнем. Он чувствует запредельную, выматывающую усталость. Сил на борьбу и внутренние протесты просто не осталось. В этой золотой клетке, окружённой связями и обязательствами, которые невозможно разорвать, он один. Просить помощи не у кого, бежать некуда. Связь с даннэ — это не просто формальность, это капкан, который защёлкнулся в тот день, когда он согласился на эту игру. «Хватит», — проносится в мыслях. Тэхён больше не хочет плакать по ночам, не хочет жалеть себя или тонуть в бесконечном унынии. Если реальность такова, что ему придется делить жизнь с этим человеком, то бороться с ветряными мельницами значит окончательно сойти с ума. Он решает сдаться. От безысходности, выбирая самый тихий путь выживания. Попробовать заново. Попробовать принять Минхо. Тэхён медленно поднимает голову. В его глазах нет искры, но есть решимость покончить с враждой, сдаться. Он не находит слов, чтобы выразить это согласие, поэтому просто подается вперед, через стол. Его движение заторможенное, почти механическое. Он касается губами щеки альфы — мимолётный, невесомый поцелуй, как белый флаг, выброшенный над руинами его независимости. Минхо замирает на секунду, а затем его реакция следует незамедлительно. Для него это не просто знак — это разрешение. Он не умеет быть деликатным, его натура требует всего и сразу. Тяжёлая ладонь ложится на затылок омеги, пальцы зарываются в волосы, и Минхо властно притягивает его к себе, впиваясь в губы глубоким, собственническим поцелуем. Тэхён отвечает, но внутри абсолютная пустота. Он невольно сравнивает. Перед глазами на мгновение вспыхивает образ Чонгука, тот трепет и сумасшедшие бабочки, которые выжигали кислород в лёгких при каждом касании. Здесь же ничего. Только сухие, отстранённые движения губ и тяжёлое дыхание альфы.  К удивлению Тэхёна, Минхо не пытается продолжить. Он разрывает поцелуй, выглядя почти удовлетворённым этой маленькой победой. В его глазах светится торжество, он верит, что лёд тронулся. — Идём, — коротко бросает альфа. Он быстро расплачивается по счёту, его движения полны уверенности и скрытой силы. Минхо берёт Тэхёна за руку, сжимая ладонь крепко, и ведёт к выходу. Вечер в ресторане окончен, и они направляются в ту реальность, с которой Тэхён только что согласился примириться.

***

В поместье четы Чон с самого рассвета царит хаос. Воздух наполнен ароматом свежесрезанных цветов и воска для полировки дерева. Десятки слуг бесшумно, но стремительно перемещаются по коридорам, боясь вызвать гнев хозяина дома. Момо возвышается посреди главного зала, словно полководец перед решающим сражением. Его голос, звенящий и властный, разносится под сводами поместья. Он лично проверяет каждый сантиметр пространства. — Экибаны — влево! Цветы не должны загораживать лики предков, — командует он, указывая длинным веером на массивные вазы. — Салфетки только шёлковые, и проверьте, чтобы вышивка была безупречной. Ни одной затяжки! Момо проделал колоссальную работу. На днях он лично подписал десятки приглашений. Каждый иероглиф, выведенный каллиграфическим почерком на дорогой бумаге, подчёркивал статус и уважение к гостям. Сегодня вечером здесь соберётся вся элита: потомственные самураи, богатая знать и высокопоставленные чиновники. Ожидаются не только старые друзья, но и артисты, приглашённые для увеселения публики. Сам Момо после недавнего кровавого инцидента преобразился. Он вновь надел маску идеального, покорного мужа. Ни одного упрёка, ни единой истерики в сторону Чонгука. Глядя на то, как его отец с трудом справляется с искалеченной рукой, Момо чувствует в груди жгучую жалость, но скрывает её за фальшивой улыбкой. Он знает: в этом доме сейчас правит сила. Чонгук всё ещё едва заметно прихрамывает, напоминая о цене победы, но его авторитет взлетел до недосягаемых высот. Киото гудит. В чайных домиках и на рыночных площадях шёпотом обсуждают невероятный бой. Страх и трепет теперь сопровождают имя Чона. Те, кто раньше видел в нём лишь дерзкого выскочку, теперь признают в нём нового лидера. Старик Миодзару, сам того не желая, своей кровью закрепил за Чонгуком право считаться сильнейшим, сделав его наследником своего влияния гораздо раньше срока. Пока слуги расставляют последние акценты в праздничном убранстве, атмосфера в поместье застывает в предвкушении.  Это будет не просто праздник в честь дня рождения Чон Чонгука, это будет негласная церемония коронации нового лидера. 

***

Гости постепенно заполняют просторную гостиную, воздух густеет от парфюма и тихих разговоров, а классическая музыка ровной волной заполняет помещение. Домоправительница держится безупречно, встречает прибывающих, мягко приглашает пройти внутрь, предлагает напитки, уточняет предпочтения, подаёт закуски так, что ни один гость не остаётся без внимания.  В общину гейш заранее поступает письмо с просьбой воспользоваться их услугой: выступление на частном мероприятии. Омеги с самого утра на ногах. Они проводят весь день в тренировочном зале, отрабатывают шаги, повороты, синхронность рук, чтобы ни одна деталь не выбивалась.  Поэтому, когда к поместью подъезжает повозка, и из неё выходят четыре статные фигуры, облачённые в лучшие кимоно, их появление выглядит почти церемониально: выверенные движения, осанка, спокойные лица. Каждое кимоно несёт в себе скрытый смысл — пожелание, переданное не словами, а символизмом ткани и узора. Соши одет в нежно-жёлтое кимоно с изображением феникса — священной птицы, символизирующей гармонию и покой. Мэй выделяется ярко-голубым кимоно с красной каймой, на ткани вечнозелёная сосна, как знак долголетия и стойкости. Мираэ появляется в изумрудном, с чёрным узором конопляных листьев, в японской традиции этот мотив означает пожелание вырасти большим и сильным, набрать мощь и опору. Ви, как ни странно, облачён в белое кимоно с розовым журавлем — символом верности и любви, ведь журавли, как известно, выбирают одного партнера на всю жизнь. Стоит гейшам переступить порог, как они сразу притягивают к себе взгляды гостей. На них смотрят с любопытством и восхищением, отмечают роскошь кимоно, смысл узоров, и даже те, кто не разбирается в символике, понимают, что перед ними не просто наряд, а язык традиции. Несколько голосов тихо перешептываются, кто-то делает шаг ближе, чтобы рассмотреть детали. Внезапно ропот восхищения стихает, сменяясь почтительным трепетом. Интерес окружающих меняет свой объект, хозяева вечера наконец почтили своим присутствием. На верхней площадке лестницы появляется именинник. Чон Чонгук выглядит воплощением власти: чёрный классический костюм идеально сидит на его атлетичной фигуре, скрывая следы недавней схватки. Он держит под руку своего супруга, Момо сияет рядом с ним. Он улыбается, приветствует гостей, ловит взгляды и отвечает на них спокойно и тепло, сам задаёт тон вечеру. На нём элегантная вечерняя блузка и брюки — сдержанно, но безупречно. В ушах и на шее фамильные драгоценности, заявляющие о статусе их владельца. А на безымянном пальце блестит камушек, он вспыхивает в свете люстр при каждом движении, подчёркивая главное без лишних слов. Тэхён на этот камушек смотрит особенно долго.  — Спасибо, что разделите с нами этот вечер. — негромко произносит Чонгук, и его голос, низкий и уверенный, разносится по всему залу. Момо мягко сжимает локоть мужа, лучезарно улыбаясь присутствующим. — Мы рады видеть каждого! Чонгук медленно проводит взглядом по залу — спокойно, без суеты, но так, что разговоры будто становятся тише. На секунду его взгляд цепляется за гейшу: ровно на миг воздух между ними натягивается, как тонкая струна, и тут же снова кажется обычным.  Альфа не делает лишних жестов, но присутствие ощущается как отметка на всем вокруг: это его дом, его вечер, его порядок. И когда праздник наконец трогается с места, становится ясно — темп и границы здесь задаёт он.

***

Супруги медленно перемещаются от одной группы гостей к другой, обмениваясь дежурными фразами. Чонгук кивает, вежливо улыбается уголками губ, но его внимание сосредоточено не на собеседниках. Его взгляд раз за разом прошивает пространство, находя в толпе Тэхёна. Тот стоит чуть поодаль, в окружении других гейш, и ведёт себя непринуждённо. Однако стоит Чонгуку на мгновение отвернуться, как омега тут же вскидывает глаза, ловя силуэт альфы. Это безмолвное преследование продолжается, пока, наконец, траектории их движения не пересекаются. Когда пара подходит к группе омег, те синхронно склоняются в глубоком, почтительном поклоне. — Господин Чон, примите наши искренние поздравления, — нестройным хором произносят они. — Пусть этот год принесёт вам лишь процветание. — Благодарю, — голос Чонгука звучит ровно, но он не сводит глаз с Тэхёна, который выпрямляется последним. Момо, чувствуя это липкое, густое напряжение, делает шаг ближе к супругу. Он собственнически перехватывает руку Чонгука, прижимаясь всем телом и намеренно надавливая плечом на то место, где под тканью пиджака скрыта не до конца затянувшаяся рана. Чонгук едва заметно вздрагивает, его челюсти сжимаются, а в глазах на долю секунды вспыхивает резкая боль. Тэхён замечает эту мимолётную судорогу на лице альфы. В груди у него что-то болезненно ёкает.  Момо, заметив замешательство Тэхёна, расплывается в довольной улыбке. Он поднимает свободную руку и неторопливо, почти ласково проводит ладонью по волосам Чонгука, поправляя и без того идеальную укладку. — Дорогой, ты сегодня само совершенство, — воркует Момо, краем глаза следя за тем, как бледнеет Тэхён.  Он поджимает губы, его пальцы непроизвольно сжимают край бокала. Видеть эту интимную близость, эти жесты обладания — почти физическая пытка. Момо наслаждается моментом, но решает закрепить успех. Он оглядывается по сторонам и, заметив в толпе нужную фигуру, призывно машет рукой. — Господин Иль! Минхо, идите же скорее к нам! — звонко зовёт он. Минхо отделяется от компании и быстрыми шагами направляется к ним. Он широко улыбается, всем видом источая уверенность. — Господин Чон, с вашим днём! — Минхо крепко пожимает руку имениннику, но тут же переключает всё внимание на стоящего рядом Тэхёна. Он коротко ему кивает и совершенно естественно, без тени сомнения, кладет руку на талию омеги и притягивает его к себе, по-хозяйски приобнимая. Омега не отстраняется, хотя внутри у него всё замирает. Взгляд Чонгука мгновенно тяжелеет. Он смотрит на ладонь Минхо, лежащую на талии омеги, и в зале словно становится на несколько градусов холоднее. Его пальцы, сжимающие бокал, белеют от напряжения. Момо переводит взгляд с яростного лица мужа на растерянного Тэхёна и улыбается ещё шире. Ему доставляет удовольствие видеть, как между этими двумя вырастает непреодолимая стена, выстроенная из чужих прикосновений и взаимных обид. Праздник идёт именно так, как он планировал.

***

Зал погружается в мягкий полумрак, гул разговоров стихает под первые переливы сямисэна. Из теней материализуются гейши, поворот кисти и веера раскрываются цветком лотоса, скольжение стоп и кимоно ложится идеальными складками. Тэхён среди них как трепетный лист на ветру. Его пальцы стискивают бамбуковый веер с такой силой, что дерево вот-вот треснет. Руки ноют от предательской дрожи.  «Только бы не выронить», — твердит он про себя, заставляя тело повторять заученный ритм. В этот момент тяжёлые дубовые двери в конце зала бесшумно отворяются. Внутрь проскальзывает высокая фигура, облачённая в длинный дорожный плащ. Незнакомец не спешит обнаруживать себя: он замирает в тени массивной колонны, сложив руки на груди. Его внимательный, чуть прищуренный взгляд прикован к сцене, он изучает каждое его движение, пока остальные гости, затаив дыхание, следят за представлением. Когда музыка стихает, и последняя гейша замирает в изящном поклоне, зал взрывается аплодисментами. Чонгук хлопает механически, всё ещё чувствуя колючее раздражение от близости Момо. Внезапно он вздрагивает: на его плечо ложится тяжёлая, уверенная ладонь. — Так вот, значит, как у вас здесь развлекаются, — раздаётся над ухом знакомый голос с хриплыми нотками. Чонгук резко оборачивается и на мгновение лишается дара речи. Перед ним стоит Хосок — возмужавший, загорелый, с той самой дерзкой искрой в глазах. — Хосок! — Чонгук порывисто обнимает старого друга, с силой хлопая его по спине. — Глазам своим не верю! Как ты тут оказался? — Твой супруг меня позвал, — Хосок кивает в сторону Момо и, изящно склонив голову, берёт протянутую руку омеги. — Рад наконец с вами познакомиться. Он запечатлевает вежливый поцелуй на пальцах Момо, который тактично сияет от гордости за свой удавшийся сюрприз. — Ты к нам надолго? — Чонгук всё ещё не может прийти в себя от радости, рассматривая школьного товарища. — Уже выгоняешь? — Хосок усмехается, поправляя воротник. — Нет, что ты, я очень рад тебе! Где ты остановился? Ты можешь жить у нас, места предостаточно. — Я ещё нигде не остановился, с дороги сразу к тебе, — признаётся Хосок и делает знак слуге, который вносит в зал продолговатый футляр из чёрного дерева. — У меня для тебя подарок, Чон. Редкая вещь. Он открывает крышку, давая заглянуть в футляр. — Это офицерский кортик для будущих великих сражений, рукоять инкрустирована алмазами с именной гравировкой, — говорит Хосок, передавая оружие другу. Чонгук с восхищением принимает подарок, но Хосок уже не смотрит на него. Его взгляд смещается в сторону, туда, где среди гостей стоит Тэхён, бледный и притихший. Улыбка Хосока становится острее, приобретая хищный оттенок. — Чонгук, мои глаза мне не врут? — Хосок слегка кивает в сторону сцены, где только что выступали артисты. — Среди танцующих был Тэхён? Плечи Чонгука мгновенно каменеют. Радость в глазах тускнеет, сменяясь напряжённым ожиданием. Он слишком хорошо помнит, как в школьные годы Хосок не давал Тэхёну прохода, вечно задирая и высмеивая его за... он даже не знает за что. — Да, — коротко и глухо отвечает Чонгук, непроизвольно делая полшага вперёд, словно заслоняя собой вид на омегу. — Как интересно... — протягивает Хосок, облизывая губы. — Надо же, как тесен мир. И как сильно он изменился. Пока остальные гейши купаются в хвалебных словах гостей, Минхо решительно делает шаг вперёд. Его пальцы, горячие и властные, смыкаются на запястье Тэхёна, резко притягивая омегу к себе. — Ты был неподражаем, — выдыхает Минхо прямо в губы Тэхёну, игнорируя дистанцию. Минхо ловит мимолётную дрожь, пробегающую по телу омеги, замечает, как напряжены его плечи. Взгляд господина Иля смягчается, в нём вспыхивает опасное желание не просто обладать, но приручить этот страх, трансформировать его. — Расслабься, котёнок, — шепчет он, обдавая ухо Тэхёна жаром. — Подари мне танец. На этот раз только для меня одного. Он тянет его к центру зала. Тэхён слабо упирается, в глазах плещется неловкость, ведь никто больше не танцует, и все взгляды прикованы к ним. Но хватка Минхо непоколебима. Момо наблюдает за этой сценой, и его улыбка кажется неестественно яркой в полумраке помещения. План работает безупречно, приглашение гейш и господина Иля стало тем самым кинжалом, который он всадил Чонгуку точно между рёбер. Он чувствует, как воздух вокруг Чонгука сгущается, становясь тяжёлым и ядовитым. — Вроде бы первый танец должен принадлежать хозяину дома, — фальшиво-звонко произносит Момо, чеканя каждое слово, чтобы оно долетело до самых дальних углов. Он демонстративно протягивает руку Чонгуку, вскидывая подбородок. Это ловушка. Шах и мат в присутствии высокопоставленных гостей, где нет права на отказ омеге. Обе пары начинают движение одновременно. Но если танец Минхо и Тэхёна выглядит как опасное соблазнение, то танец Чонгука и Момо — это тихая война. Чонгук перехватывает ладонь Момо, и его пальцы сжимаются подобно стальным тискам. — Думаешь, я не понимаю, что ты делаешь? — голос Чонгука звучит как приглушённый рык, от которого по коже должны бежать мурашки. — Ты специально притащил их сюда. Специально травишь меня этим зрелищем. Он дёргает Момо на себя, заставляя того споткнуться, и наклоняется к самому лицу, сверкая потемневшими глазами. — Разве тебя не пугает перспектива, что я сорвусь на тебя здесь и сейчас? — Чонгук сдавливает руку Момо ещё сильнее и, не отрываясь, смотрит через его плечо туда, где Минхо прижимает к себе его омегу. Аура Чонгука густеет, как смола, чёрная, липкая, пропитывает воздух ядом ревности. Гости в зале еле дышат, феромоны альфы давят. Момо кусает губу до крови, боль в руке пульсирует огнём, но глаза его блестят триумфом. Улыбка во все тридцать два зуба растягивает губы, пока он кружит в танце, игнорируя боль под хваткой Чонгука. — Боюсь ли я? — бархатным шёпотом выдыхает Момо. Его тело, будто невольно, прижимается ближе в такт вальсу, ладонь альфы жжёт его талию сквозь блузку. — Выплёскивай, мой милый. Излей всю свою ярость. Но только не здесь, — его губы, окрашенные в цвет спелой сливы, изгибаются в улыбке, лишённой тепла. — Здесь ты не посмеешь. Взгляни вокруг. Он делает лёгкое движение головой, указывая на зал. Люди наблюдают за парой, шепчутся, восхищённо кивают. Видят лишь идеальную картинку. — Для них я твой законный супруг, — продолжает Момо, и каждый слог отточен, как клинок. — Любимый, идеальный супруг, что с таким старанием подготовил этот вечер в твою честь. Я подле тебя как живое доказательство твоего статуса. Разве я должен напоминать, кто я? Я — омега клана Миодзару, образец целомудрия, беззаветной преданности и бескорыстного служения своему мужу. А ты… — его взгляд, тёмный и глубокий, как ночное озеро, впивается в глаза альфы. — Мой альфа. Ты самурай. Твой священный долг — защищать меня, заботиться, быть оплотом праведности. Неужели ты готов прямо сейчас, под взглядами толпы, чьё одобрение тебе жизненно необходимо, уничтожить этот идеальный фарс? Он замолкает на секунду, давая словам просочиться в сознание. А потом раздаётся звук — тихий, сдавленный смешок, который перерастает в откровенный, ледяной хохот. — Не смеши меня, мой милый. Ты должен знать своё место в этой игре не хуже меня. В этом браке роль отведена не только мне. Ты так же скован обязанностями, как и я. Разрушая мою маску, ты сорвёшь и свою, — последняя фраза звучит уже не шёпотом, а чётко, ядовито, отравляя сознание. — Так кто из нас здесь по-настоящему боится? Чонгук рычит неслышно, хватка становится стальной, слёзы боли катятся по щеке Момо, но он не воет, только улыбается шире, глаза сверкают вызовом. — Ты ошибаешься, думая, что их мнение для меня что-то значит. — Да? Докажи. Тем временем музыка затихает, пары расходятся под шквал аплодисментов. Но Минхо медлит, его рука скользит по талии Тэхёна, притягивая омегу к себе нежно. Тэхён напряжён, плечи застыли, взгляд мечется к Момо и Чонгуку, откуда-то взявшаяся тревога накрывает его сильнее. — Ви… ты невероятный, сводишь меня с ума, — бормочет Минхо тихо, губы у уха омеги, дыхание горячее, пальцы гладят локоть успокаивающе. Тэхён краснеет, пытается вывернуться, руки альфы тянут обратно к центру танцпола. Но никто больше не осмеливается танцевать, все затаились, воздух тяжёл от ауры Чонгука. — Минхо-сама, нет... все смотрят, — шепчет Тэхён, сопротивляясь. Щёки пылают, сердце колотится под кимоно как бешеное. — Это неуместно, я... я не могу... — Можешь. И подаришь мне ещё один танец, — уговаривает Минхо, голос низкий, гипнотический, глаза горят восхищением, рука на бедре Тэхёна жжёт сквозь ткань. Все головы поворачивают, шёпотки бегут по залу, как искры. Чон Чонгук мрачнеет до предела, его кулаки сжимаются так сильно, что ногти до крови впиваются в ладони. Альфа готов разорвать всех, кто смеет вести себя так с его омегой. Чонгук делает шаг вперёд, воздух трещит от напряжения, тени пляшут безумно. — Сказали же тебе — нет. Или ты этого слова не понимаешь? — рычит Чонгук прямо в лицо Минхо. Его голос, низкий и вибрирующий, раскатистым эхом бьет по ушам присутствующих. Феромоны ярости, пахнущие горьким жженым деревом и грозой, взрываются невидимой бурей, заставляя более слабых омег в зале съежиться. Минхо лишь лениво усмехается. Он демонстративно прижимает Тэхёна к себе плотнее, чувствуя, как мелко дрожит омега в его руках, и не думает ослаблять хватку. — А вам-то что, Чон? — цедит Минхо, щурясь. — Это мое дело, как общаться со своим спутником. — Да так, — Чонгук делает еще полшага, сокращая дистанцию до опасного минимума. — Просто терпеть не могу мужланов, принуждающих омег. Ты позоришь звание альфы, Минхо. — Позорю? — Минхо издевательски вскидывает бровь. — Я действую по праву. А вот ты лезешь не в свое дело. Иди празднуй свой день рождения, Чон, и не зарься на чужое. — Чужое? — в голосе Чонгука слышится опасный смешок. — Называешь его вещью? — Я называю его тем, кто принадлежит мне. И делать с ним, — делает паузу Минхо и дальше чеканит каждое слово, — я буду всё что захочу. Терпение Чонгука лопается. С глухим рыком он наносит резкий удар. Кулак встречается с челюстью Минхо, и тот отлетает назад, едва не увлекая за собой Тэхёна. Зал взрывается криками. Минхо вскакивает, готовый броситься в ответ, обнажив клыки, но охрана и гости мгновенно реагируют. — Назад! — слышатся выкрики. Альф растаскивают по разным углам. Тэхён стоит посреди зала, прижимая ладони к губам, его глаза полны ужаса и влажного блеска. К нему тут же подбегает Чимин, мягко обхватывая за плечи. — Идем, Тэ, тебе нужно подышать, — шепчет Чимин, игнорируя шокированные взгляды аристократии, и быстро выводит друга на свежий воздух. Ночной воздух обжигает лёгкие, помогая немного прийти в себя. Тэхёна бьёт крупная дрожь от страха, от пережитого унижения и от того, как сильно отозвался внутри голос Чонгука. — Всё хорошо, просто дыши, — успокаивает его Чимин, но, заметив тень в дверях, замолкает. На улицу выходит Чонгук. Поправив измятый пиджак, он смотрит прямо на Тэхёна. Чимин понимающе кивает: — Я, пожалуй, оставлю вас.  Чонгук медленно подходит к Тэхёну. Вся его недавняя ярость испарилась, сменившись щемящей нежностью. Он осторожно берёт Тэхёна за руку, поглаживая большим пальцем холодную кожу. — Тэ… Ты как?  — его голос теперь звучит мягко, как бархат. Тэхён поднимает взгляд. Удивительно, но во всем этом хаосе, только сейчас, когда Чонгук рядом, к нему возвращается спокойствие. Тревога отступает, сменяясь ощущением безопасности, которого он давно не чувствовал. — Теперь уже лучше, — едва слышно отвечает он. — Ты знал, что будешь выступать сегодня у меня? — тихо спрашивает Чонгук, желая сменить тему. — Нет, — Тэхён качает головой. — Нам просто сказали, что будет торжество. Я не знал, что это твой дом. — Если бы знал… не пришёл? — Не пришёл, — честно шепчет Тэ, и в сердце Чонгука что-то болезненно ёкает. — А я рад, что ты здесь, — альфа делает шаг ближе, сокращая расстояние. — Мне нужно поговорить с тобой. Пожалуйста, выслушай. Не видя сопротивления, Чон делает глубокий вдох, смотрит Тэхёну прямо в глаза и продолжает: — Тэ, я действительно собирался стать твоим даннэ. Я отправил письмо с согласием в тот же день. Я ждал ответа, ждал тебя… Но письмо не доставили. Я узнал об этом слишком поздно, когда всё уже было решено в вашей общине. Поверь мне, умоляю. Я никогда не бросал тебя. Альфа чувствует, как сердце разрывается от вины и тоски: если он сейчас не объяснится, то потеряет омегу навсегда. Тэхён смотрит вверх, его ресницы намокли, слёзы скатываются по щекам, оставляя солёные дорожки. Но глаза альфы кричат правду громче слов. Он хочет верить, нуждается в этом, как в воздухе. Руки омеги сами тянутся к груди Чонгука, пальцы цепляются за рубашку. — Я хочу тебе верить... Просто... больно было так сильно. — Клянусь, малыш, — голос Чонгука хриплый, надломленный, как у человека на краю пропасти, — я бы не поступил так с тобой. Никогда. Тэхён смотрит на него, и в его душе происходит маленький переворот. В груди теплится надежда — он так отчаянно хочет верить! Вся та боль и обида, что он копил, начинают таять под теплым взглядом карих глаз. Он видит искренность в каждой черточке лица альфы. Чонгук не сразу тянется к нему. Сначала он просто стоит рядом, слишком близко, будто проверяет: можно ли, разрешено ли. Дышит глубоко, ровно, его ладонь осторожно находит руку Тэхёна и переплетает с ним пальцы. Омега взгляда с лица напротив не убирает, даже не моргает. Чонгук мягко касается его щеки, как будто боится причинить боль одним прикосновением. Пальцы задерживаются у линии скулы, убирают прядь волос, и только тогда он наклоняется. Поцелуй начинается едва заметно, лёгкое касание губ — почти вопрос. Чонгук не углубляет его сразу, не торопит. Он бережно прижимается и тут же отступает на долю секунды, позволяя Тэхёну вдохнуть, решиться, ответить. Когда Тэхён всё-таки тянется навстречу, их губы встречаются снова, уже увереннее, но всё равно нежно: без напора, без жадности. Чонгук целует так, будто собирает по кусочкам то, что они разрушили. Медленно, трепетно, с короткими, мягкими поцелуями в уголок губ, в верхнюю губу, в нижнюю, словно успокаивает. Его дыхание щекочет кожу, и каждый раз он задерживается на мгновение дольше, чем нужно, чтобы Тэхён почувствовал: его не отпустят, не оттолкнут, не оставят одного с этой болью. Ладонь Чонгука перемещается на щёку, другая — на затылок, удерживая не в плену, а в безопасности. Большой палец невесомо гладит кожу у уха, и Тэхён тихо выдыхает в поцелуй, расслабляясь, уступая этому спокойствию. Поцелуй не становится горячее — он становится глубже, по-своему. В нём больше доверия, больше заботы, больше тихого раскаяния. Когда они наконец отстраняются, Чонгук не уходит далеко, остаётся на расстоянии одного вдоха. Он касается лбом лба Тэхёна и ещё раз, совсем легко, целует его губы, как печать: осторожно, обещающе. Но момент прерывает требовательный сигнал машины у ворот. Его уже ждут. — Мне пора… — Тэхён пытается отстраниться, но Чонгук удерживает его, моля глазами остаться ещё на один миг. Альфа притягивает его к себе, заключая в крепкие, надежные объятия. Он утыкается носом в макушку Тэхёна, вдыхая его аромат. — Совсем скоро тебе не придётся быть с ним, — горячо шепчет Чонгук ему в волосы. — Обещаю. Я со всем разберусь, я вытащу тебя. Только потерпи ещё чуть-чуть. Тэхён не отвечает, но в ответ обнимает крепче. Верит. — Один последний вопрос. Сможешь ли ты вырваться из общины хотя бы на один день? Мне нужно увидеть тебя без этой охраны. Омега улыбается и кивает. — Думаю, да. — Я буду ждать, — выдыхает Чонгук, целуя кончики его пальцев. Машина сигналит снова, более настойчиво. Тэхён в последний раз сжимает его руку и быстро уходит, оставляя Чонгука на террасе.