Луноликий

Следующие четыре дня превращаются для Тэхёна в бесконечный цикл личного ада: каждое позднее утро приносит не облегчение, а лишь тяжесть пробуждения в мире, где для него больше нет света. Время подготовки к вечеру становится процессом полного отчуждения, он замирает безвольной куклой, пока Мамехо облачает его тело в шелка, затягивает пояса и наносит грим, скрывающий мертвенную бледность. Ночи проходят в холодном особняке, где его подминают под себя. После каждой такой ночи омега собирает себя по кусочкам, чтобы следующую ночь вновь сгореть в пламени жгучей боли и ненависти. Согласно распоряжению Матушки, он переезжает в собственные покои, и эта физическая стена лишь подчёркивает ту пропасть, что пролегла между ним и Чимином. Тэ сознательно избегает встреч, не в силах выносить сочувствующий, полный немого сожаления взгляд друга. Они почти не разговаривают. На единственную робкую попытку Чимина разузнать, что произошло, Тэхён лишь глухо бросил: «Это был не Чонгук». В тот момент в глазах напротив он увидел такое острое отражение собственной боли, что не выдержал и окончательно закрылся. Новое утро приносит неожиданное, колючее облегчение: «Сегодня господин Иль занят и не сможет принять вас». Тэхён горько усмехается этой формулировке, будто это он напрашивается на эти свидания, а не его бренное тело терзают ночами.  Сегодня в чайном доме объявлен тематический вечер с игрой в Го, и дом наполняется суетой. Тэхён решает не запирать себя в четырёх стенах, потому что в одиночестве его начинает душить липкая жалость к себе, выжимая из глаз слёзы, которых уже не осталось. Перед началом подготовки он спускается в общую гостиную. Стараясь не смотреть в сторону стола, где сидят Чимин и Мэй, Тэхён берёт свою чашу с рисом, воду и рамён. Он опускается на подушку за свободным столом в дальнем углу. Трапеза кажется бессмысленной, еда потеряла всякий вкус. Он ест лишь потому, что желудок сводит от пустоты, механически отправляя куски в рот и не поднимая глаз от тарелки. Мир вокруг него кажется серым и плоским, пока тишину его уединения не нарушает шорох одежд. Когда он почти заканчивает ужин, за его стол без приглашения присаживается Мираэ. — Ты что-то не весел, Ви, ходишь поникший. Что случилось? — в её голосе звучит приторное, насквозь фальшивое беспокойство. — Я прекрасно себя чувствую, — отрезает Тэхён, стараясь не смотреть в её сторону. — Брось, я же вижу, — девушка подаётся вперёд и накрывает ладонь омеги своей. Какая же игра, да ей бы в актрисы с такими навыками.  — Мираэ, тебе заняться нечем? — омега резко стряхивает её руку со своей. — В мои планы не входило развлекать тебя, уж прости. Будь добра, иди куда шла. Её маска мгновенно трескается. Девушка хмыкает, закатывая глаза с плохо скрываемым презрением. — До чего ты загордился! Особые условия, личная комната, подарочки от даннэ... Считаешь себя здесь самым лучшим? А мы тут так, грязь под твоими ногами? Смотри, Ви, чем выше летаешь, тем больнее падать. Откуда же ей знать, что Тэхён и так падает каждый день, разбиваясь о самое дно преисподни, которое лижет его языками пламени. Тэхён не в настроении, и ему не до этой особы, сейчас она действует как назойливая муха на и так оголённые нервы. — А ты завидуешь? Считаешь, что с тобой обошлись несправедливо? Сколько ты уже здесь? Лет семь, да? И до сих пор без покровителя. Ты никогда не задумывалась, что это что-то да говорит о тебе? — голос омеги звучит опасно тихо. Он видит, как лицо Мираэ искажается, как она буквально закипает от ярости с каждым его словом. — Замолчи… — сквозь зубы цедит она.  Но Тэхён уже не намерен останавливаться, все тормоза слетели к чертям. — Видно, по больному ударил, да? — Да как ты... Но девушка не успевает договорить, перебиваемая Тэхёном.  — Что-то ты не весела, поникла. — возвращает ей её же фразу, как пощёчину. Мираэ резко вскакивает, её лицо искажается от злобы. Одним порывистым движением она хватает со стола стакан и с силой выплёскивает ледяную воду прямо в лицо омеге.  Тэхён замирает на секунду, чувствуя, как холодные капли стекают по коже, пропитывая воротник. Но вместо крика или слёз на его губах появляется зловещая, хищная ухмылка. Он медленно поднимается, глядя на неё сверху вниз потяжелевшим взглядом. — Ты действительно подумала, что тебе это сойдёт с рук? — вкрадчиво шепчет он, и в его голосе слышится сталь. Прежде чем девушка успевает отпрянуть, Тэхён резким движением хватает её за волосы. Мираэ вскрикивает, её глаза округляются от шока — она явно не ожидала от него такой открытой агрессии. Омега больно оттягивает её голову назад, заставляя смотреть себе в глаза. — Не смей больше ко мне подходить. — выплёвывает он ей в лицо и с силой отшвыривает в сторону.  Мираэ, не удержав равновесия, с грохотом падает на кафельный пол столовой. К месту происшествия тут же подлетают перепуганные Мэй и Чимин. — Боже мой! Мираэ, ты в порядке? — визжит Мэй, помогая подруге подняться. Мираэ, поняв, что на них смотрит уже вся столовая, мгновенно меняется в лице. Она закрывает лицо руками и начинает демонстративно рыдать, чередуя всхлипы с истошными криками: — Как ты мог?! Ты сумасшедший! За что ты так со мной?! Тэхён лишь пренебрежительно кривит губами, глядя на этот дешевый спектакль. Он спокойным жестом смахивает остатки воды со лба и поправляет мокрые волосы. Ни слова не говоря, он делает шаг вперёд и, даже не глядя вниз, высокомерно переступает через рыдающую на полу девушку, словно через кучу мусора. — Тэ! Ви, постой! — кричит ему вслед Чимин. Но омега даже не оборачивается, оставляя за собой шокированные взгляды присутствующих.

***

Тэхён вглядывается в собственное отражение перед массивным настенным зеркалом. Его руки всё ещё заметно подрагивают, пульсируют в кончиках пальцев, но омега лишь крепче сжимает кулаки, игнорируя эту слабость. Властным жестом он отсылает прочь из комнаты притихших майко. Сегодня их услужливое мельтешение вызывает лишь глухое раздражение. Он желает совершить ритуал перевоплощения в полном одиночестве. На плечи ложится тяжёлый шёлк кимоно цвета выдержанного вина. Тёмная ткань эффектно контрастирует с его кожей. Ладони Тэхёна уверенно затягивают широкий чёрный пояс, обозначая тонкую талию. Сегодня он намеренно игнорирует каноны и пропускает один из нижних слоёв одеяния. Шёлковая ткань едва держится на хрупком силуэте, при каждом движении коварно соскальзывая и обнажая острое плечо. Тэхён смотрит на этот беспорядок в одежде с кривой ухмылкой: к чему теперь эта фальшивая игра в невинность? Ему слишком долго вливали в уши елейные речи о том, что гейши — это живое воплощение искусства, чистая эстетика и вековая традиция. Его убеждали, что они не имеют ничего общего с куртизанками. Но горький привкус реальности во рту говорит об обратном. Всматриваясь в зеркало, он видит результат чужих стараний. Пусть же теперь все смотрят. Пусть наслаждаются плодами своего труда, наблюдая, как некогда ангельский лик окончательно искажается, принимая черты грешника. Тэхён берёт кисть и густо подводит глаза угольно-чёрным цветом, делая взгляд хищным, пронзительным и пугающе глубоким. На губы наносит лишь капельку масла, они влажно блестят, лишённые нежного румянца, напоминая холодный мрамор. Последний штрих — тяжёлый, удушливо-сладкий шлейф духов, который должен дурманить каждого, кто посмеет подойти близко. В ушах покачиваются рубиновые серьги, вспыхивая кровавыми искрами в тусклом свете комнаты. Образ завершён. Теперь он — их творение, их самый прекрасный и опасный кошмар.

***

Мужчина лет пятидесяти, чьё лицо изборождено сеткой мелких морщин, делает неуверенный ход. Он опускает чёрный камень на лакированную поверхность гобана, пытаясь отгородить свою территорию. Тэхён наблюдает за этим с ленивым прищуром, отчётливо видя, что стратегия противника трещит по швам. Игра гостя выходит из рук вон плохо, он совершает одну тактическую ошибку за другой, но, кажется, альфу это совершенно не заботит. Он упивается не победой в партии, а видом, открывающимся перед ним. Тэхён ведёт двойную игру. В реальности он небрежно откидывается на мягкую шёлковую подушку, позволяя широкому рукаву кимоно соскользнуть ещё ниже. В заполненной людьми комнате чайного дома стоит гул голосов, но для Тэхёна весь мир сужается до краёв пиалы. Он плавно подливает сакэ своему спутнику, а затем наполняет и свою чашу, не забывая сделать глоток побольше. Обжигающая жидкость согревает горло, нервное напряжение потихоньку отпускает, и алкоголь берёт бразды правления над разумом.  В этом состоянии он почти физически осязает свою вседозволенность. Мысль о собственной участи больше не ранит, а лишь подстёгивает: раз его превратили в личную подстилку для одного человека, что мешает ему подыграть другим? Тэхён позволяет себе дерзкие взгляды и мимолётные касания. Время течёт вязко, один мужчина сменяется другим, каждый из них жаждет сыграть с этим кокетливым юношей, коснуться его ауры порочной чистоты и хотя бы на полчаса стать частью его компании. Мамехо, стоящая в отдалении, то и дело бросает на омегу недовольные, колючие взгляды. Она сжимает пальцы на веере, мечтая подойти и сделать жёсткое замечание его непристойному поведению, но толпа гостей вокруг Тэхёна растёт, отрезая её от него. Другим гейшам остаётся лишь молча наблюдать за тем, как новоприбывшие посетители, едва переступив порог чайного дома, сразу же направляются на звук громкого, чуть хриплого смеха, доносящегося от столика Ви. Сегодня всё внимание без остатка принадлежит ему. В воздухе виснет тяжёлое облако зависти, некоторые гейши явно недовольны таким триумфом падшего ангела, но они покорно молчат, осознавая своё бессилие. Даже Мираэ, всегда острая на язык и скорая на расправу, сегодня хранит ледяное спокойствие. Она не отпускает привычных колкостей в сторону Тэхёна, лишь безмолвно и механически разливает сакэ собравшимся, пряча свой гнев за маской безупречной выдержки. Тэхён чувствует их косые взгляды, и это лишь подливает масла в огонь его грехопадения. Тэхён глубоко вдыхает воздух и на минуту, кажется, теряется, улавливая в этом ворохе запахов феромоны того, кого узнает наверное из тысячи. Тело реагирует быстрее разума. Тэхён инстинктивно подбирается, его расслабленная, текучая поза сменяется стальной вертикалью позвоночника. Одним тягучим движением он поправляет соскользнувший шелк, пряча обнажённое плечо, словно воздвигая барьер между собой и тем, кто стоит за спиной. Он отчётливо ощущает присутствие Чонгука всем своим существом, кожей чувствует тяжесть его взгляда, сверлящего затылок. Но Тэхён не оборачивается. Он заставляет себя верить, что это лишь очередной гость, безликая тень в бесконечной веренице мужчин. В его жизни больше нет места лжецам и тем, кто растоптал его доверие, превратив искренность в разменную монету. С изящной небрежностью омега делает ход белым камнем, намеренно совершая роковую ошибку. Он подставляется, отдавая партию сопернику, чьё лицо сияет от азарта. — Ах, как жаль! — в его голосе звенит безупречно отрепетированная досада. — Это сакэ такое пьяное... Я совсем не уследил за доской. Мой господин, вы сегодня невероятно проницательны, вас просто невозможно обыграть! Тэхён наблюдает, как мужчина напротив заливается довольным смехом, расправляя плечи от льстивой похвалы.  — Кто следующий попытает удачу? — омега вновь припадает губами к пиале, пряча за фарфоровым краем горькую усмешку. Он даже не вздрагивает, когда тяжёлая фигура опускается за его стол. Воздух между ними становится плотным, почти осязаемым. Чонгук отчаянно пытается поймать его взгляд, заглянуть в самую глубину зрачков, но Тэхён непоколебим. Он подчёркнуто равнодушно собирает камни с игровой доски. Его пальцы, тонкие и бледные, касаются гладкой поверхности, разделяя миры: он двигает чашу с чёрными камнями к Чонгуку, отдавая ему право первого хода и право вести эту войну. Себе же оставляет белые. Игра в Го начинается в звенящей тишине — тихая битва тайн, где каждый выставленный камень весит больше, чем брошенное слово. Чёрное и белое сталкиваются, словно два непримиримых мира. Каждый стук камня о дерево вторит биению сердца, каждый захват территории на доске становится метафорой их прошлого: мучительная потеря или призрачное обретение того, что уже давно мертво. — Всегда играешь белыми? — негромко произносит Чонгук, и его голос кажется слишком интимным, почти оскверняющим пространство. — Цвет тех, кто держит оборону. Тэхён не поднимает глаз. Его палец медленно прижимает белый камень к пересечению линий.  — В этой игре белый цвет ходит вторым. Это право того, кто позволяет противнику самому выбрать путь к своему поражению, — парирует он, и в его тоне нет ни капли прежней искусственной сладости. — Ваш ход, господин Чон. Чонгук медлит. Он смотрит не на доску, а на изгиб шеи Тэхёна, на то, как пряди волос скрывают выражение его лица. Он выставляет чёрный камень агрессивно, вклиниваясь в построение омеги. — Ты мастерски поддался тому глупцу, — Чонгук кивает в сторону ушедшего гостя, и его губы кривятся в тени улыбки. — Столько грации в фальшивом проигрыше. Неужели ты думаешь, что я тоже куплюсь на этот спектакль? — Люди видят то, что хотят видеть, — Тэхён наконец поднимает взгляд. Его глаза холодны, как зимнее озеро. — Тот человек хотел почувствовать себя великим стратегом. Вы же хотите почувствовать себя хозяином положения. Стоит ли мне мешать вашим иллюзиям? — Я хочу правды, Тэхён. Хотя бы на этой доске. Тэхён делает следующий ход, мгновенно отсекая путь к отступлению для чёрных камней. — Правда стоит слишком дорого, — шепчет он, и на мгновение маска равнодушия дает трещину. — К тому же, вы уже однажды сожгли всё, что мы могли бы назвать правдой. Теперь здесь только камни и холодное сакэ. Играйте, господин. Либо захватывайте мои земли, либо уходите. Чонгук не понимает. Он не понимает, что происходит. Неделю назад — всего неделю! — они стояли в закоулке главной площади Киото, украдкой обнимаясь, пока в небе взрывались первые фейерверки нового года. Тэхён прижимался к нему, пряча холодный нос в воротник его пальто, и его улыбки были такими счастливыми, настоящими. Чонгук готов был поклясться, что в тот миг омега нуждался в этом объятии так же отчаянно, как и он сам. Так что же успело произойти за эти пару дней? Каждый вечер с того дня Чонгук приходил в чайный дом. Каждый вечер он садился в своей нише, заказывал чай, который не пил, и ждал. И каждый вечер настоятельница дома, склонялась перед ним в почтительном поклоне, и её голос, мягкий как шёлк, произносил одно и то же: «Молодой господин, Ви-сама сегодня нездоров. Его лихорадит. Принять гостей он не может. Прошу понять». Болезнь? Как простая болезнь могла стереть всё то тепло, всю ту робкую близость, что зародилась между ними? Как хворь может превратить живого, улыбающегося человека в призрак, которого даже нет в этих стенах? Но то, что он видит сейчас — это не болезнь. Это что-то другое. Это нож, вонзённый прямо в грудь. Сегодня, когда Чонгук вошел сюда, он замер на пороге. Тэхён. Его Тэхён возлежал на груде шёлковых подушек у низкого столика, как драгоценная ваза, выставленная на всеобщее обозрение. Холодной, безупречной, с фарфоровой маской гейши. Ни улыбки, ни намёка на ту ночь. Только пустота. И вокруг десяток мужчин. Альфы в дорогих одеждах, с чашками саке в руках. Они не просто смотрят. Их взгляды ощупывают. Скользят по обнажённым местам, задерживаются на изгибах тела, пьют каждую деталь. Кто-то перешёптывается с соседом, кто-то усмехается, делая глоток. Они разглядывают его. Как товар. Как украшение стола. И этот факт, этот один, простой, невыносимый факт,выжигает в Чонгуке всё, кроме белой, яростной злости. Ревность, жгучая и слепая, бьёт в виски. Кровь стучит в ушах гулом прибоя. Его пальцы впиваются в ладони так, что ногти оставляют кровавые полумесяцы. На его омегу — смотреть запрещено. Смотреть так — и подавно. Чонгук смеётся. Коротко, резко, как удар хлыста. Его пальцы замирают над доской, но вместо того, чтобы ответить на угрозу, он внезапно выхватывает из рукава чёрный шёлковый платок и бросает его на линию белых камней. Платок ложится мягко, скрывая ход Тэхёна. — О какой правде идёт речь? — его голос становится ниже, опаснее. — Играешь со мной? Тогда давай поиграем без иллюзий. Ты знаешь, зачем я здесь. И ты знаешь, что эта доска — лишь предлог. Тэхён не шевелится, но его ноздри едва заметно расширяются — альфа напротив пахнет бурей, дорогим табаком и чем-то первобытным, что будит в нём забытую дрожь. Он медленно тянется к платку, но Чонгук перехватывает его руку — хватка железная, безжалостная. — Не трогай, отвечай мне, — рычит альфа, наклоняясь ближе. Их лица разделяют теперь лишь несколько сантиметров. Омега вырывает руку, но в его глазах вспыхивает что-то дикое, неукротимое. Он смахивает платок одним движением и под ним оказывается засада: белые камни окружают группу чёрных, отрезая их от основной территории. — А вы не знаете, господин? — Тэхён улыбается впервые за вечер, и эта улыбка остра, как осколок стекла: холодная и безжалостная. — Или вам всё равно? Так вы решили поступить: просто проигнорировать факт своего обмана? — О чём ты? — Чонгук морщит лоб, искреннее непонимание смешивается с нарастающим раздражением. Омега хмыкает и пододвигается ближе. Настолько близко, что его дыхание, горячее и прерывистое, касается кожи альфы. Губы почти касаются уха, слова вырываются шёпотом, предназначенным только для одного слуха: — О том, что мой даннэ — не ты. В глазах Чонгука проскальзывает вспышка: сначала чистое, животное непонимание, а затем, мгновенно накрывает, густая, чёрная злость. Тэхён уже делает движение, чтобы отстраниться, но альфа действует быстрее. Его рука, словно стальная ловушка, смыкается на запястье омеги. Чонгук не рассчитал силу: резкий рывок, и Тэхён летит за ним, спотыкаясь, к выходу из комнаты. В пустом, холодном коридоре альфа разворачивается и толкает его. Слишком сильно. Спина омеги с глухим стуком ударяется о каменную стену, выбивая из лёгких воздух. Но Чонгук не даёт опомниться. Он вминает Тэхёна в стену, кладя ладони по обе стороны от его головы, загораживая собой весь мир. Его взгляд, горящий и неумолимый, впивается в глаза омеги, выискивая в их глубине хоть намёк, хоть тень той чудовищной лжи, что только что прозвучала. — Я не врал тебе, — голос альфы низкий, сдавленный, каждое слово выходит через силу. — Когда сказал, что буду твоим даннэ. Я ответил на то письмо согласием. — Ложь! — крик вырывается из Тэхёна, сметая всю напускную холодность, всё показное равнодушие. Его глаза широко распахнуты, в них настоящая, дикая боль. — Тогда почему в ту ночь меня привезли не к тебе? Почему тогда Минхо сжимал меня в своих объятьях? Почему?! Ответь мне! Чонгук отшатывается, будто получив физический удар. Весь его гнев, вся ярость замирают, растворяясь в леденящем потоке понимания. Он видит это. Видит, по прыснувшим слезам из глаз омеги, по мелкой, неконтролируемой дрожи, сотрясающей его тело. Слышит, как его голос ломается, срывается на хриплый на словах «сжимал меня». В этих двух словах — вся бездна унижения, страха и предательства. В Чонгуке что-то щёлкает. Звериное, первобытное бешенство закипает в крови, глаза наливаются густым алым, мир сужается до точки мести. Он готов разнести здесь всё, превратить в пыль того, кто посмел... Но он видит Тэхёна. Видит, как тот съёжился, как плачет, потерянно и беззвучно. И это зрелище оказывается сильнее любой ярости. Осторожно, почти с благоговением, он тянется к нему рукой. — Не прикасайся ко мне! — Тэхён отбивает его руку, голос звенит, как натянутая струна, готовая лопнуть. — Я доверился тебе! А что сделал ты? Беги к своему муженьку и больше не смей никогда ко мне приближаться. — он делает резкий вдох, и следующая фраза вылетает ледяным, окончательным приговором: — Ах, да, если ты не знал, теперь у тебя и права такого нет. Я теперь принадлежу другому. Слова Тэхёна бьют наотмашь, заставляя Чонгука замереть на месте. Смысл сказанного оседает в сознании тяжелым, удушающим грузом. Осознание того, что грань перейдена и законные права на омегу теперь принадлежат другому, превращает внутреннюю ярость альфы в холодное отчаяние. Он смотрит на дрожащего юношу, и в этом взгляде читается невосполнимая потеря: всё, что он пытался защитить, было осквернено чужой жестокостью.

***

Мамехо, завидев, как молодой господин властно выводит бледного, едва держащегося на ногах омегу, бледнеет сама. Она моментально осознает масштаб катастрофы и, не теряя ни секунды, бросается вглубь коридоров на поиски Матушки. Сердце женщины колотится об ребра: она знает, что добром это столкновение не кончится. Матушка, едва услышав имена «Ви» и «Чон Чонгук», произнесённые в одном предложении, сразу понимает всю суть проблемы. Она ожидала чего-то подобного. — Господин Чон, — аккуратно начинает старуха, появляясь в дверях и стараясь своим ровным, сухим голосом сбить накал атмосферы. — Могу ли я чем-то вам помочь? Чонгук резко оборачивается.  — Письмо, — отчеканивает он, глядя старухе прямо в глаза. — Я ответил на ваше письмо немедленно. Ответил на все условия. Почему вы не дали мне знать? Почему вы молчали и в итоге выбрали Минхо? На лице Матушки отражается искреннее замешательство. — Господин... но мы не получали от вас никакого ответа. Не было ни весточки с вашим гербом. Эти слова бьют Тэхёна под дых. Его сердце, израненное и измученное, окончательно летит в бездну. До последней секунды, где-то в самой глубине души, он питал слабую надежду, что всё происходящее — трагическая случайность, а не целенаправленное предательство. Он хотел верить, что Чонгук боролся за него.  Тишину, наступившую после слов старухи, прорезает странный звук. Тэхён начинает смеяться. Это дикий, надрывный смех, больше похожий на хрип раненого зверя. Последние нити, связывавшие его с рассудком и верой в альфу, лопаются одна за другой. Так жестоко, как поступил Чонгук — игнорируя, бросая в лапы чудовищу своим молчанием — не поступал с ним никто. Даже Минхо был милосерднее, потому что его жестокость была честной и прямой, он брал то, что хотел, и не лгал о своих намерениях. Истерика накрывает омегу с головой, выжигая остатки самообладания. — Я ненавижу тебя! — срывается он на крик, бросаясь вперед. — Как же я тебя ненавижу! Тэхён что есть силы толкает альфу в грудь, вкладывая в этот удар всю свою боль и отчаяние. Он хочет оставить на теле Чонгука такие же синяки, какими покрыта его собственная душа. — Я никогда не хочу тебя больше видеть! Никогда! Слышишь?! — Тэхён бьёт его кулаками, стараясь причинить хоть каплю той физической боли, которая могла бы заглушить его внутреннюю. Чонгук даже не пытается защититься. Он стоит неподвижно, принимая каждый удар, каждое проклятие как заслуженную кару. Его лицо остаётся неподвижным, словно каменная маска, за которой скрывается выжженная пустыня. Наконец, перепуганная Мамехо подлетает к омеге и с трудом оттаскивает буйного, заходящегося в рыданиях юношу. Тэхён обмякает в её руках, продолжая содрогаться всем телом, в то время как Чонгук продолжает смотреть на него — теперь уже из другого мира, где надежды больше не существует. Тэхён отворачивается, желая как можно скорее скрыться от этого невыносимого взгляда. Он больше не хочет видеть жалость или запоздалое раскаяние в глазах человека, которого считал своей опорой. Гордость и боль сплетаются в нём в один тугой узел, заставляя выпрямить спину, несмотря на внутреннюю пустоту. Чонгук делает шаг назад, понимая, что любые слова сейчас будут восприняты как ложь. Воздух в комнате кажется наэлектризованным от невысказанных обвинений. Он осознаёт, что Минхо не просто нанёс физический вред, он методично уничтожил доверие, которое строилось месяцами, превратив их любовь в источник ненависти. В наступившей тишине слышно лишь прерывистое дыхание Тэхёна. Чонгук сжимает кулаки так, что костяшки белеют, и даёт себе клятву, что это молчание — лишь затишье перед бурей. Он уходит, не проронив ни звука, потому что знает: сейчас его близость лишь причиняет новую боль, а единственное, что он может предложить — это расплату.

***

Чонгук фурией влетает в дом, на ходу захлопывая дверь, и атмосфера в помещении мгновенно становиться ледяной. Его лицо непроницаемо, но глаза горят холодным, смертоносным огнём. Он приказывает служанке немедленно привести слугу, ответственного за доставку писем. Слуга, молодой парень, предстаёт перед господином, дрожа от страха, понимая причину столь позднего вызова. — Письмо для дома гейш, — голос Чонгука тихий, но от него стынет кровь в жилах, — ты его доставил? — Д-да, господин, — запинаясь, отвечает слуга, не поднимая глаз. — Как и приказали. Чонгук медленно подходит к нему, его шаги беззвучные, как у хищника. — Странно. В доме гейш утверждают, что никакого письма не получали.  Давление в комнате становится невыносимым. Слуга заметно начинает потеть, его дыхание учащается. — Может... может, они забыли? Или потеряли? — Лжёшь. Первый удар стремительный и жестокий. Кулак Чонгука со всей силы врезается в живот слуги, заставляя того согнуться пополам с хриплым стоном. Прежде чем слуга успевает упасть, альфа хватает его за волосы и бьёт головой о деревянный пол. — Господин, пожалуйста! — раздаётся испуганный, тонкий голос с порога. Момо, бледный как полотно, видел, как Чонгук вошёл, и последовал за ним, охваченный дурным предчувствием. — Остановись! Успокойся! Но Чонгук не слышит его. Он продолжает избивать слугу, методично, с холодной яростью. Удары сыпятся на лицо, рёбра, спину. Парень уже не кричит, а только хрипит, пытаясь защититься. — Чонгук, хватит! Ты убьешь его! — Момо бросается вперёд, в панике. Он вцепляется в руку альфы, пытаясь остановить его. — Прошу тебя! Чонгук на мгновение останавливается. Медленно поворачивает голову и смотрит на Момо. В его взгляде нет ни капли узнавания, только пустота и всепоглощающая ярость. Одним резким движением он отшвыривает омегу. Момо, лёгкий и хрупкий, отлетает, как тряпичная кукла, падая на пол с глухим стуком. Альфа снова обращается к слуге, который лежит в луже собственной крови, едва дыша. — Ты знаешь, что за ложь я отрубаю языки? — спрашивает Чонгук, и его голос звучит как приговор. Он не ждёт ответа. Он уже знает правду. Отойдя к стене, альфа снимает с подставки свою катану — длинный, изогнутый меч, лезвие которого холодно блестит в тусклом свете комнаты. Вернувшись к дрожащему слуге, Чонгук подставляет острие катаны ему под подбородок. — Признавайся. Где письмо? Слуга, видя смерть в глазах господина, наконец ломается. Слёзы смешиваются с кровью на его лице. — Я... я его отдал! — выдохнул он, захлёбываясь. — Господину Миодзару, он приказал следить за вами.. простите, господин, простите! Признание вырвано. И теперь наступит расплата. Чонгук двигается с пугающей быстротой. Он хватает слугу за волосы, заставив того запрокинуть голову и открыть рот. — Нет! Нет, господин, пожалуйста! НЕЕЕТ! — вопит слуга, но его крик был заглушён. Момо, поднявшись на локтях, видит, как блеск катаны мелькнул в воздухе. Его пронзительный крик, нечеловеческий крик ужаса, заглушает звуки хлюпающей крови. Слышно мягкое, влажное звучание, а затем тихий стон. Чонгук отпускает слугу. Тот рухнул на пол, захлёбываясь, давясь. Из его широко открытого рта хлестает алая кровь, заливая шею и грудь. Он судорожно хватает ртом воздух, издавая булькающие, ужасные звуки, его глаза полны паническим, немым ужасом. Момо неистово кричит, закрывая лицо руками, не в силах отвести взгляд от жуткого зрелища. Он видит, как жизнь покидает тело слуги, как тот бьётся в предсмертных конвульсиях в луже собственной крови. Чонгук стоит над ним, держа окровавленную катану. На его лице нет ни гнева, ни удовлетворения — только абсолютная, леденящая пустота. Он смотрит, как умирает тот, кто осмелился предать его и разрушить последнюю нить, связывавшую его с Тэхёном. Запах крови и смерти повис в воздухе, отмечая конец одной жизни и полное погружение другой в беспросветную тьму. В груди Чонгука полыхает ледяное пламя, которое не приносит тепла, а лишь выжигает всё человеческое. Он чувствует острую, почти физическую потребность в разрушении. Месть кажется ему единственным способом утихомирить ту бурю, что разрывает его изнутри. Теперь его мысли полностью занимает Минхо. Гнев закипает в венах при одном воспоминании о том, как этот человек смел прикасаться к Тэхёну. Чонгук представляет себе каждую деталь будущей расправы, предвкушая момент, когда страх в глазах Минхо сменит его дерзость. Каждое прикосновение к чужому омеге станет для мужчины смертным приговором. Следом в его списке идёт Миодзару. Чонгука душит ярость от того, что кто-то посчитал себя вправе распоряжаться его судьбой и влезать в его личную жизнь. Это самоуправство он воспринимает как прямое объявление войны. Он намерен стереть саму мысль о вмешательстве из памяти каждого, кто решит пойти против его воли. Чонгук готов рвать и метать, превращая всё вокруг в руины, пока последний из виновных не заплатит сполна. Никакая цена не кажется ему слишком высокой. В его сознании пульсирует только одна цель: вернуть Тэхёна. Он пойдёт на любые жертвы, совершит самые страшные поступки и переступит через любые преграды, лишь бы снова увидеть в глазах омеги ту теплоту, которую он так безнадёжно потерял. Ради расположения Тэхёна он готов перекроить сам мир, даже если для этого придётся залить его кровью своих врагов.