Не коснется лишь дважды

Марк всей душой ненавидел эту неловкость встреч после расставания. Стоять напротив человека, которого раньше ты спокойно касался и целовал, с которым ты раньше говорил о чем угодно и чувствовал себя если не отлично, то комфортно как минимум. Стоять и делать вид, что ничего этого не было. Будто два ебаных незнакомца, которым теперь уже нечего обсудить и незачем видеться. Будто нет у вас истории, той, в которой вы просыпались и засыпали вместе, в которой ты сцеловывал с губ вздохи и прижимал ближе к себе, пытаясь ни то проломить чужие ребра, ни то затолкать человека под свои. Просто ноль, пустой лист, стертая запись. И кляксы-воспоминания, причиняющие чаще боль, приносящие реже тепло. Это странно, несмотря на всю свою нормальность, это тяжело. Это, в конце концов, бывает ещё и больно. Марк убеждается в этом, когда оказывается на пороге квартиры Назара. В парадную он попал вместе с какой-то девушкой, которой помог затащить коляску, поднялся на нужный этаж и просто застыл, не в силах нажать на чертов звонок. Несколько раз порывался просто развернуться и уйти, забить хуй, но так и остался стоять. Не ушел и не вошёл, прикипел к месту. Остановился на границе, и теперь либо трусливо бежать к призрачной стабильности, где ему все ещё хуево, либо сделать шаг вперёд, где ему либо станет ещё хуже, либо лучше, потому что это будет окончательное осознание — никаких шансов, возможностей, вероятностей. Апофеоз. За дверью слышится трель, после торопливые шаги и, наконец, она распахивается перед носом. Марк задерживает дыхание, с трудом заставляя себя не полететь вниз по лестнице, и с напускным безразличием здоровается, протягивая руку. — Привет. — Привет, — после секундного замешательства Назар все же пожимает ладонь и отступает, пропуская гостя в коридор, — Заходи, я сейчас. Марк пожимает плечами, закрывает за собой дверь, пока Назар скрывается на кухне, стаскивает с себя кроссовки и ветровку. В Питере лето не особо баловало жаркой погодой, к вечеру становилось прохладно, от верхней одежды отказываться было рано. Он закидывает вещи ближе к выходу, обещая себе тем самым не задерживаться здесь надолго, уходит в ванную. Моет руки, мысленно готовясь к разговору, рассматривает свое отражение в зеркале. Ничего нового, все те же осветленные пряди, мешки под глазами и заебанность в глубине радужек. В последний месяц там ещё и ебучая тоска, от которой хотелось как можно скорее избавиться. За этим он и пришел. На кухне Назар суетливо закидывает грязную посуду в раковину, наливает себе воды и отпивает, стараясь хоть как-то успокоиться. Репетиция с Федей не помогла от слова совсем, его всего косоебило, он не знал куда деть руки, с чего начать, как закончить. Что говорить, примерно понимал, но как подступиться… От размышлений его отрывает Марк, громко прокашливается, привлекая к себе внимание, и безучастно интересуется, так и стоя на пороге. — Что ты хотел? Назара обдает холодом от тона, от скользящего в голосе равнодушия, но он пересиливает себя и указывает на стул. — Присядь. Пару секунд Марк не двигается, будто обдумывая, не послать ли все к чертям, а затем послушно усаживается, по привычке прижав одну ногу к груди, и постукивает пальцами по столу. Молчание между ними липкое, приставучее и неприятное, от него хочется быстрее избавиться, поэтому Назар, набирая побольше воздуха, тихо просит. — Я сейчас буду говорить, а ты выслушаешь и потом скажешь все, что думаешь. Очень прошу не перебивать, потому что так я нахуй собьюсь, и мы будем сидеть тут до утра. Идёт? Не в его положении устанавливать правила, вообще не в его, но Назару это правда нужно. Нужно, иначе он не сможет выложить все, как на духу, не сможет убедить и признаться. Марк, к счастью, не спорит, молча кивает, давая свое согласие. Назар раздумывает над тем, чтобы сесть рядом с ним, но остаётся на месте у окна и, в последний раз пообещав себе сделать все правильно, начинает говорить. — Я не изменял тебе, — Марк вскидывает голову, в его взгляде намешано столько эмоций, что Назар захлёбывается ими, но вовремя берет себя в руки и предупреждающе вытягивает ладонь вперёд, — Дослушай, вопросы потом. Я не изменял тебе, и могу это доказать, но сначала я обрисую тебе всю ситуацию в целом. Ты сам прекрасно знаешь, как сильно меня парило все происходящее между нами. Не сами отношения, тут у меня не было претензий вообще, но мне не нравилось то, что из них вытекало. Мне не нравились сплетни и пиздеж, не нравилось, что все больше и больше людей узнавало про нас, но я честно пытался забить на это хуй. Не получилось. Когда в Ярославле мне в лоб кинули эти фотки из отеля, я растерялся и испугался. Не того, что кто-то мне за это ебало набьет, на это похуй. Меня напрягло, что сейчас люди начнут об этом пиздеть и мы оба будем постоянно на взводе. И ещё одна причина, но о ней я скажу чуть позже. Короче, я… От дальнейшего рассказа Назара отвлекает звонящий телефон, он с раздражением заглядывает в экран и растерянно моргает, когда видит фотографию мамы. — Ответь, — спокойно говорит Марк, — Я подожду. Назар кивает, выходит из кухни и поднимает трубку. Он было хочет сказать, что сейчас немного занят и обязательно наберёт позже, но мама сходу извиняется за то, что отвлекает, и просит немного поговорить с ней. Чувствуя укол вины, Назар уверяет ее, что все в порядке, и неспешно обсуждает с ней все свежие новости. На удивление это помогает немного унять волнение, под конец даже отбросить мысли о хреновом исходе, но когда он возвращается обратно, сбросив вызов, те накатывают с прежней силой, выбивая из-под ног землю. Понимая, что чем больше он тянет, тем хуже становится, Назар снова встаёт у окна и продолжает, не подбирая слов. — Извини, маме нужно было выговориться, — Марк дёргает уголками рта вверх, намекая, что ничего страшно, и Назар дарит ему слабую улыбку, — И мне тоже нужно. Короче, я не буду сейчас распинываться, скажу, как есть. Да, я засосал ту девушку в клубе, потому что был пьяным и потому что пересрался, что нас спалили. Бухой мозг идеи лучше не подкинул, а парни не успели остановить, поэтому шоу я все же устроил. Но я уже говорил, трахать я ее не собирался. И между нами на самом деле, кроме того поцелуя, ничего не было. — Ты же сам признался, что изменил, — все же не выдерживая роли молчаливого слушателя, подаёт голос Марк, — Сам мне так и сказал. Спиздел, получается? — Я просил не перебивать, — устало вздыхает Назар, потирая лицо, — Молчи и слушай. Да, я сам тебе сказал, что изменил, но тогда я думал, что это правда. А потом в Минске случайно нашел номер той девушки, ее зовут Оля, и решил написать. Не для продолжения вечеринки, а просто узнать, что к чему. Все же если с тобой я поступил, как думал, хуево, то хотя бы с ней не хотелось бы того же. А она сказала мне, что нихуя между нами не было. После того, как я ее засосал, я, оказывается, ещё накатил, окончательно отъехал и потащил Олю на улицу. Там меня распидорасило, и она испугалась, что мне хуево не только физически, но и эмоционально, и повезла на набережную. Я рассказал про тебя. Вернее, я не сказал, что ты парень, я, блять, бухой в слюни назвал тебя принцессой, а она решила, что речь про девушку. Но суть не в этом. На набережной мы с ней вроде как хорошо попиздели, она дала мне свой номер, чтобы я мог к ней обратиться, когда придется объясняться перед принцессой, и уехали в отель. А потом просто легли спать в моем номере, она на диване, я на кровати. Утром Оля ушла до того, как я проснулся, сказала, что не любит всякую такую хуйню, к тому же ей нужно было домой. А меня потом разбудил Федя, и, исходя из его слов, можно было сделать вывод, что я ее трахнул, но ничего такого не было. Я не помнил нихуя, от слова совсем, память отшибло, но решил сразу признаться, потому что пиздеть тебе было нельзя, да и видосы те уже слили в сеть. Но тогда я ещё сам ничего не знал, поэтому я не врал, когда звонил тебе. Назар замолкает, в горле начинает сушить. Он отпивает немного воды, смачивая рот, вертит в руках стакан. Дальше нужно объяснить все остальное, это куда сложнее, но Марк снова встревает, не давая закончить начатое. — Это все? — интересуется он и, не дожидаясь ответа, говорит, — У меня нет ни одной причины верить тебе. Звучит все, конечно, правдоподобно, и скажи ты мне это тогда, в апреле, я бы, может, и схавал. Но щас я тебе не верю. — Я могу показать переписку, — Назар разблокировывает экран, залезая в телегу. К подобному он был готов, в конце концов, будь ситуация обратной, тоже бы не сразу поверил. Нужно быть дураком, чтобы вот так взять и не поставить все под сомнение. — Правда она голосовые прислала, но можешь все прослушать. Увидишь, там нет благодарностей за проведённую ночь, только за то, что я живой добрался до отеля. Марк смотрит со скепсисом, но телефон принимает. Вздохнув, он прокручивает диалог, а затем включает войсы и внимательно слушает, продолжая постукивать по деревянной поверхности. Назара бесит звук, бесит то, что он не может убедить Марка, но подавить раздражение приходится. Сейчас все на грани, один неверный шаг, и полетит в бездну. Надо лавировать, надо держаться. — Допустим, — Марк заканчивает изучение их разговора и возвращает мобильник, — Но это нихуя не изменит. Назар роняет смарт на пол, пялится на Марка и пытается напомнить своему организму, что неплохо было бы дышать. Что, блять, он не то сказал? Где проебался, где не дотянул? Вероятно, все вопросы сейчас отображаются на его растерянной роже, потому как Марк, усмехнувшись, объясняется. — Я месяц сидел и думал, что ты мне изменил. Месяц, блять, сидел и считал, что ты с кем-то спокойно переспал после того, как в Иваново был со мной. Да я за это время успел себя извести и заебать Лию с Димоном, которые мне сопли подтирали. И ладно, допустим, ты и сам не знал, что никакой измены не было, но давай объективно, Наз, все пошло по пизде ещё до того, как ты полез сосаться с этой Олей в клубе. — В каком смысле? — Да в самом обычном, — Марк вскакивает, сокращая то малое, безопасное расстояние между ними и становится напротив, — Ты так нихуя и не смог уложить все в голове. Тебя, блять, дёргало, даже когда при Лие или Феде я пытался просто побыть с тобой рядом, и, знаешь, я могу понять, но и у меня есть лимит терпения и понимания. Мне тоже не всралось, чтобы кто-то о нас узнал, но то, как сильно тебя это парило, не шло ни в какие рамки. Я пытался дать тебе время, пытался как-то объяснить, что нехуй загоняться, что все, блять, нормально, но нихуя не было нормально. Наедине со мной все ровно, но стоило нам выйти на улицу, за пределы хаты, и все — ты ведёшь себя, как параноик. Не знаю, с чем это связано, но так продолжаться не может. Да ты, блять, чуть не трахнул левую телку из-за того, что кто-то сделал какие-то там фотографии. Фотографии, Наз! На которых мы просто идём рядом! — Замолчи, — шипит Назар, понимая, что не выдерживает. Марк прав, Марк, блять, полностью прав, но как же его правота бесит, вытаскивая наружу настоящую причину такого поведения, — Ты не понимаешь, почему я так реагировал. — Да? — Марк заводится все больше, угрожающе приближаясь ещё на полшага, — Ну так объясни, хули ты так реагировал? Я пытался тебе помочь, привыкнуть, не лез и не давил, но нихуя! Ты продолжал вести себя так, будто от одного нашего нахождения поблизости случится какая-то страшная хуйня. И, знаешь, что? Ты оказался прав, она реально произошла. Но не из-за нас с тобой, а из-за твоего ебучего внутреннего барьера, который ты даже не пробовал сдвинуть. — Не пробовал сдвинуть? — переспрашивает Назар. Тормоза срывает в секунду. — Это я не пробовал? Марк, я, блять, слова тебе не сказал, когда ты на дне рождения у Лии спалил нас перед Рудбоем. Или после того случая в семнахе, когда я поговорил с твоим дружком и забил, блять, хуй на его тупые высеры. Может, напомнить, что было, когда мы с Димой поехали бухать? До нас доебались, и я даже получил в табло, но я, сука, снова ничего не сказал. Это ты называешь не пробовал? — Мне извиниться? — издевательски интересуется Марк. В глазах у него пляшут черти, и будь другая обстановка, и другие обстоятельства, Назар бы уже потащил его трахаться, но сейчас даже мимолётная мысль закончить спор койкой вызывает отторжение. У них, похоже, дохуя предъяв к другу другу, о которых какого-то хуя оба молчали. — Хорошо. Я прошу прощения, что решил поцеловать тебя при своих друзьях, прошу прощения, что не дал тебе сраться с моим другом. Что там ещё, у бара случай? Так вот, прошу прощения, что мне стало плохо, и тебе пришлось… Договорить Марк не успевает, Назар пихает его в грудь и выходит на балкон. Он не вывозит этот разговор, он не вывозит происходящего, и это при условии, что он даже ещё не рассказал всей правды. Марк копил всю эту хуйню явно не первый день, и месяц расставания сказался тем, что сейчас его прорвало. Назар понимает, что бо́льшее из сказанного справедливо и небезосновательно, но соглашаться не хочет. Потому что у него есть причина дёргаться, париться и грузиться, пусть Марк о ней и не знает, но его неведение ее наличия не отменяет. Назар открывает окно, впуская на балкон свежий воздух, глубоко вдыхает, унимая шторм внутри. Его план по примирению явно пошел по пизде, а запасного не было и нет. Да и Марк не выглядит, как человек, который сильно хочет восстановить отношения, так есть ли смысл в этом всем? Ебаная игра в одни ворота — сначала со стороны Марка, теперь с его стороны. Они оба не справляются, но по разным причинам. Корень зла все ещё сидит в Назаре, но теперь он уверен, что даже если расскажет все, ниче не изменится. Степень понимания — возможно, но все остальное останется прежним. Проблема не исчезнет, а на ее решение у них нет ресурсов. — Ты ведь не собрался прыгать в окно? — Марк возникает за его спиной, застывает в дверях балкона, но подойти ближе не осмеливается. — А то потом на меня доведение до самоубийства повесят, и все, прощай свобода, здравствуй небо в клеточку. — Ты не настолько меня довел, — цедит Назар. Шутка сейчас не в тему, но лучше уж так, чем продолжать кидаться обвинениями. — Просто вышел подышать. Марк топчется на месте, будто размышляя, убраться отсюда к чертям или попробовать ещё раз, сдается и становится рядом, касаясь плечом плеча. Назар вздрагивает, но не отходит, закрывает глаза. Всего слишком много в слишком большой концентрации. Он сдает позиции. Это очередной проигрыш. — Прости, что разорался, — тихо говорит Марк, рассматривая потолок и избегая любого зрительного контакта, — Но я не со злости все это вывалил на тебя. Меня просто заебало. Я месяц ходил и чувствовал себя выброшенной на берег рыбой, вот вроде все на месте, хвост, тело, башка, а стихия не моя, задыхаюсь, блять. А сейчас ты спокойно объявляешь, что нихуя ты мне не изменял, и я не знаю, что мне делать. Потому что понимаю, что даже если мы щас с тобой начнем заново, вся эта хуйня никуда не денется. Что бы я не делал, как бы я там не корчился. — Потому что от тебя нихуя и не зависит, — отвечает Назар. Он больше не пытается спорить и что-то доказывать, это не приведет ни к чему адекватному. Они только сильнее посрутся, только сильнее разозлятся друг на друга. И неважно, справедливо это будет или нет, важен только исход. Хорошего здесь не предвидится, значит, нужно просто не доводить до хуевого. — Ты прав, я не смог нормально уложить это в голове. Потому что я не рос в толерантном обществе, и в моем окружении нет такого количества людей, которые спокойно примут мое пидорство. И из-за этого я вряд ли смогу успокоиться. Ты не прав только в том, что я не пробовал. Я как раз пробовал, шел на торги с самим с собой, был готов идти на уступки, но нихуя оно не сработало, как видишь. Меня сорвало просто-напросто, все привело к тому, что я реально чуть не изменил тебе. И, наверное, это какой-никакой сигнал, что вряд ли получится дальше так. — Ты говорил про причину, — вспоминает Марк, а когда Назар вопросительно изгибает бровь, уверенно добавляет, — Ты сказал, что у тебя есть причина, по которой тебя сорвало в Ярославле. Какая? — Никакая, — Назар врёт, стараясь держать лицо. Сейчас озвучивать ее уже бессмысленно, это будет самым настоящим давлением на жалость. Так низко падать он не собирается. — В смысле, ты сам ее назвал, и я уже за тобой повторил. Я не свыкся, не втянулся. И ты в этом не виноват. — Понятно. Тоска наваливается на Марка с новой силой, больши́х усилий сто́ит сейчас просто не сгрести Назара в охапку и не прижать его чертово худое тело к себе. Но это не поможет, это не исправит ситуации. Они не дожали, все пошло по пизде. Марк выполняет данное жизни обещание — платит за то недолгое счастье. — Это все? — Да, — Назар заглядывает ему в лицо, неуверенно, слабо улыбается и спрашивает, — Тебе пора? — Пора, — подтверждает Марк. Уходить не хочется, но оставаться дольше невыносимо. Он пришел за точкой, они ее негласно поставили. Пора в закулисье. — Спасибо, что сказал правду. — От нее все равно не легче. — Но без нее было бы ещё хуже. Назар пожимает плечами, не находясь с ответом, Марк рассматривает его пару секунд и уходит на кухню, оттуда сразу в коридор, стараясь унять ноющую боль в груди. Не так у них должно было все закончиться, но теперь уже переиграть не выйдет. Надо уметь расходиться по-взрослому, надо уметь отпускать. Пока Марк обувается и натягивает куртку, Назар исподтишка наблюдает за ним, прекрасно понимая, что тот больше не придет. Возможно, они и не станут избегать друг друга, не станут игнорировать, но как прежде уже не будет. Наверное, это в какой-то степени правильно. Назойливый внутренний голос напоминает, что расскажи сейчас Назар все, можно было бы попытаться и прийти к другому решению, но он отмахивается от него, не желая ещё сильнее мучать себя. Хватит, надо уже признать свой проеб и двигаться дальше. — Я пойду, — Марк выпрямляется, проверяет ключи и телефон и поворачивается к двери, — Если вдруг что, пиши. В любом случае можешь обратиться, в помощи не откажу. — Взаимно, — бормочет Назар, — Стой, ты ща споткнешься. Он одергивает Марка за плечо, когда тот чуть не натыкается на коробки у входа, замирает и теряется. Обыкновенное, блять, касание, ничего не значащее, самое безобидное. Марк застывает следом, оборачивается и впивается в него взглядом. Всем своим видом кричит о том, что не хочет валить отсюда, Назару даже на секунду кажется, что тянется навстречу, но в следующую минуту выпутывается из рук и, кинув через плечо «до встречи», выходит, прикрыв за собой дверь. Назар продолжает стоять, пока воздух в его руках не претворяется в ледяную клетку, смаргивает, сглатывает. Никакой другой встречи теперь уже точно не будет. Эта была последняя. А у Назара есть такая вот глупая, грустная привычка — проебываться на последнем этапе. Так было на выпускном курсе в универе, так было на крайних соревнованиях по сквошу. И с Марком вышло так же. Как бы Назар не пытался все сохранить. Как бы сильно он не был Назару нужен.

***

— И вот тут мы снимаем, как ты стоишь под дождем. Можно, конечно, втиснуть это после концертного зала, но мне хочется сделать все же так. Что думаешь? — Что? Лия тяжело вздыхает, трет пальцами глаза, и Марку моментально становится стыдно. — Прости, — он искренне извиняется, понимая, что в очередной раз выпал из реальности, — Повтори ещё раз, я обещаю внимательно слушать. — Нет, так не пойдет, — Лия отодвигает в сторону ноут, поворачивается к нему лицом и доверительно спрашивает, — Что случилось? Марку хочется рассказать. До зубного скрежета и зуда под кожей, потому что он уже вторую неделю прокручивает в голове тот разговор с Назаром и никак не может прийти в норму. Марк надеялся, что после того, как они расставят все точки над i, станет легче, но легче не стало. Напротив, хлипкое равновесие пошатнулось, полетело к чертям, и он вслед за ним упал на самое дно. Вроде все, как прежде — ест, спит, пишет музыку, обсуждает планы, а все равно никакого ощущение причастности к происходящему вокруг. Вакуум, пузырь. Панцирь. — Я виделся с Назаром недавно, — признается Марк, понимая, что отпираться бессмысленно, — Все ещё переебывает, не могу никак стабилизироваться. — Дурак, — качает головой Лия, окончательно отвлекаясь от работы, — Рассказывай давай. Марк сдается и выкладывает все. Возможно, стоило что-то придержать в себе, о чем-то умолчать, но плотину прорывает, и он говорит безостановочно, не особо фильтруя слова. Знает, подруга не станет осуждать и цепляться, выслушает, даст выпустить все скопившееся и поможет если не советом, то присутствием и поддержкой. А ему сейчас только это и нужно, чтобы не свихнуться. Чтобы окончательно не запутаться, точно ли он сделал все правильно или все же поспешил и ошибся. — И я ушел. Хотел остаться, но понял, что это путь в никуда. Просто оделся, взял ключи, телефон и ушел. Все. — Ты ему веришь? — уточняет Лия. — Что не изменял? Да, я видел переписку. Это мало похоже на постановочный диалог, все слишком правдоподобно. — Я не про это, — лицо Марка искажает недоумение, и она тут же берется пояснить, — Я про его слова про причину. Ты веришь, что она лишь в том, что он не свыкся с давлением? — Думаешь, он спиздел? — Лия неуверенно пожимает плечом, но Марк слишком хорошо ее знает, чтобы повестись на ее святую осторожность. — Нет, у тебя есть какие-то мысли на этот счёт. Колись. — Не то чтобы мысли, просто… — она закусывает губу, подбирая слова, и продолжает, — Мне это показалось каким-то странным. Он сам акцентировал внимание на том, что объяснит причину, а потом съехал, потому что ты дал ему такую возможность. И, нет, я не сомневаюсь, что ему было тяжело из-за всего этого пиздежа вокруг, но, согласись, не просто так же его это напрягает. Вряд ли Назар так сильно переживает из-за сплетен, он давно уже в этой обстановке, где у тебя за спиной вечно пиздят что-то и строят теории. Но раз его так дергает, как ты говоришь… — Значит, он спиздел, — заключает вместо нее Марк. В груди копошится странное чувство. — И что мне с этим делать? — Не знаю. Я даже не знаю, стоит ли тебе с этим вообще что-то делать. — Почему? — Потому что бессмысленно дожимать того, кто сам не решился, — спокойно объясняет Лия, — И потому что мне кажется, что он дозреет скоро. Вопрос только в том, нужно ли оно будет тебе. — В каком плане? — Марк чувствует себя полным идиотом, не въезжающим в простые истины, — Нужна ли будет мне его правда? — Нужен ли будет тебе он сам. Марк пытается считать на ее лице хоть какие-то ответы на сотню вопросов, возникших в голове, но так ничего и не находит. С Лией так было всегда — она проницательна и понимает порой больше, чем остальные, но сама остаётся нечитаемой. Ровно до момента, пока не раскрывается, но сейчас сидит за стеклом, не давая даже намека на ясность. Или сама не знает, где тут искать эту чёртову ясность. — У меня не отгорело, — Лия грустно улыбается, и Марк добавляет, — И вряд ли так скоро отгорит. Но заново начинать все, чтобы снова скатиться в такую же хрень, я не готов. — Я тебе об этом и говорю. Сам то Назар, возможно, тебе и будет нужен, но та модель отношений, которая была, вряд ли. Хотя сейчас я понимаю, что пиздел не только он, но и ты. — Позволь узнать, где я пиздел? — Я неправильно выразилась, извини, — примирительно бормочет Лия, — Ты недоговаривал, получается. И Назару, и мне. Я же сколько раз тебя спрашивала, все ли в порядке, ты каждый раз говорил, что все хорошо. А ведь были какие-то напряги. И Назару ты их тоже не высказывал, раз вы начали кидаться обвинениями. И, выходит, что не он один виноват в том, что произошло, вы оба внесли свою лепту. И неважно, кто больше, кто меньше. Отношения тянут оба, раз вы пришли к разрыву, вы оба где-то налажали. — Я не молчал, я ждал, пока он все устаканит в голове, — отрицательно мотает головой Марк. В словах подруги есть доля правды, но не со всем он согласен. — Хотел дать время, не давить своими нагонами. А в итоге вышла какая-то хуйня. — Если ты ни разу не поговорил с ним нормально по поводу того, что тебя беспокоит его поведение — ты тоже подтолкнул все к нынешнему положению вещей, — возражает Лия, — И в таком случае ты, возможно, виноват даже немного больше. Потому что для Назара это первый опыт с парнями, а для тебя — нет. И ты должен был заметить и обсудить все эти тревожные сигналы. Я не говорю, что ты забил, но не придал значения. И вот к чему это привело. — Я дал ему время и возможность свыкнуться со всем. — А стоило дать поддержки и словами через рот выяснить, что не так. Марк не находит, чем парировать. Лия снова била прямо в цель, беззлобно, сочувствующе, понимающе, но била. Открывала все под другим углом, обнажала ранее скрытое от глаз. Вот так просто — одним разговором, хотя на то, чтобы допереть самому, Марку не хватило десяти дней и месяца до. Ему явно есть чему учиться у нее. — И что мне теперь делать? — спрашивает Марк, не особо рассчитывая на совет. Если подруга захочет, чтобы он вынес урок, то оставит самого со всем разбираться, приглядывая со стороны. — Могу предложить два варианта. Первый — ты сейчас все это перевариваешь, делаешь выводы и отпускаешь, — Лия внимательно наблюдает за его реакцией и продолжает, — Второй — ты опять же все перевариваешь, делаешь выводы и идёшь к Назару поговорить. Без взаимных обвинений, а нормально и адекватно. Спрашиваешь, в чем проблема, а потом совместными усилиями ищешь пути ее решения. Ну либо ждёшь, пока он сам придет. Зная тебя, ты выберешь последнее. — А если первое? — Марк откровенно поддевает ее, помня, как сильно ей это не нравится. Без желания обидеть, скорее раззадорить. — Тогда я начну сомневаться в своем утверждении касательно того, что знаю тебя хоть немного. Лия отворачивается обратно, подтягивает ноут ближе, давая понять, что на сегодня разговор окончен. Без жестокости, без обиды, просто чтобы он сам до всего дошел. И Марк действительно понимает ее в этом стремлении, приобнимает за плечи и шепчет. — Ты права, — Лия вскидывает на него вопросительный взгляд, и Марк с улыбкой говорит, — Я выберу последнее. А теперь давай за работу, мы обещали Мирону результат до конца июня.

***

На Финке прохладно, солнечно и, что удивительно, почти безлюдно. Ника, не переставая, щелкает все вокруг: чаек, уворачивающегося Федю и расслабленного Назара, чью-то очаровательную собаку и водную гладь. Под конец берется сделать фотосет для сестры, приехавшей на залив впервые, и уводит ее куда-то вперёд, оставляя парней лениво брести за ними в отдалении. — Ты как? — участливо интересуется Федя. После того разговора с Марком, первое, что сделал Назар, позвонил другу и предложил нахуяриться в сопли. Федор отнекивался, убеждал, что идея хуевая, но, осознав, что извернуться не выйдет, приехал с бутылкой водки, которую они уничтожили почти за два часа. Назар впервые не стал делиться подробностями, просто не смог, лишь дал понять, что нихуя у него не вышло. Федя, как настоящий друг, заверил, что все будет нормально и они обязательно найдут Назару другого мужика или другую симпатичную девчонку, вытащат его из этой бочки тоски и уныния и приведут в норму. Повторял, что жизнь не сошлась клином на одном человеке, что все обязательно будет нормально и что он ни в чем не виноват, раз Марк не оценил его искренности и ушел. Смелости признаться, что он так и не рассказал всю правду, Назару не хватило. Потому что Федя его обматерит, назовет дебилом и отправит на повторный разговор, а Назар вовсе не уверен, что выдержит его. Лучше уж оставить, как есть, чем окончательно испортить все. — Нормально, — равнодушно отвечает Назар. Солнце слепит беспощадно даже через темные очки, которые он натянул не столько для того, чтобы скрыться от лучей, а сколько спрятать взгляд. Тот сейчас был куда красноречивее его самого. — Опять же, не говорю, что все отлично, но попускает понемногу. Сейчас фесты начнутся, ещё лучше будет. Отвлекусь. — Это точно, — Федя кивает, соглашаясь с его словами, пинает камешек, попавшийся под ногу, — Ты в итоге на Маятник едешь? — Да, в конце августа. Я знаю, что ты хочешь спросить. На фестиваль Букинга я не иду, это не самая хорошая идея. Миша мне все мозги выебал, но я его послал. — Я и не думал, что ты будешь участвовать. Хотел предложить домой сгонять в конце августа. — Домой? — переспрашивает Назар. — А чего это ты так захотел? — Не знаю, — пожимает плечами Федя. Смотрит на девчонок, застывших у кромки воды, слабо улыбается. — Ника хочет, я тоже не против. На Байкал бы смотнулись, с пацанами увиделись. Да и к родителям тоже неплохо было бы заскочить. — Посмотрим, Федь. Я тоже не против, но пока не знаю, что по графику. Как растрясу все дела, обязательно скажу. — Только не соскакивай, — Логвинов внимательно осматривает его с ног до головы и добавляет, — Не затворничай, хуже будет. Назар устало вздыхает, оставляя слова друга без ответа. Его всего разрывает между «хуже уже не будет» и «тебе есть куда падать». И, к сожалению, между этими двумя предположениями не проскальзывает «скоро станет лучше», потому что лучше, кажется, и не станет. Либо просто не так сразу, но сколько ещё ждать, чтобы тяжесть в груди исчезла, Назар не знает. Марк был во всем прав, он вел себя, как параноик, и дёргался из-за мелочей. Но Марк не знал, что это ебучая защитная реакция, что это уже на уровне рефлексов, от которых нельзя избавиться по щелчку пальцев. Если бы они попробовали снова, Назар бы попытался ещё раз откинуть все загоны и сомнения и выстроить по новой эти отношения. Пошел бы опять на уступки, но в этот раз Марк бы понимал причины его поведения, мог бы объяснить себе многие явления и вещи. У них мог бы выстроиться другой взгляд, под новым углом. Тем, в котором Назар сметает барьеры не в одиночку, в котором Марк знает, где подхватить. Но оба негласно закончили эту главу, дочитали книжку и убрали ее на полку к другим пылиться, напоминая о произошедшем. Решение было общим, а, значит, правильным. Раз они оба к этому пришли, так будет лучше обоим. — Так, мальчишки, я хочу сделать общую фотографию, — Ника возникает перед ними неожиданно, выглядит слегка запыхавшейся, но довольной, — Давайте вон у того камешка встанем, я там камеру на таймер запущу. Иначе как мир узнает, что мы не только дома и на работе сидим? Федя отнекивается, просит не втягивать их в инстаграмный гламур, но все же соглашается и лениво плетется за девушкой. Назар в свою очередь не возражает, послушно встаёт рядом с другом и несколько натянуто улыбается в объектив. Ещё совсем немного, и точно станет легче. Самую малость потерпеть. Он это умеет. Всегда умел.