Не коснется лишь дважды

По просьбе Назара такси тормозит со стороны улицы, не въезжая во двор, он быстро расплачивается с водителем и вылезает из салона, уверенной походкой направляясь к нужному подъезду. Несколько раз останавливается, чтобы в тысячный раз проверить связку в кармане и унять стучащее галопом сердце, доходит, наконец, до дверей и проскальзывает в парадную, мысленно готовясь к тому, что Марк выпроводит его в ту же секунду, как он окажется на пороге. У квартиры Назара начинает ощутимо трясти, и попасть в замочную скважину кажется нереальным, но с третьей попытки он проворачивает ключ, и дверь с лёгким щелчком распахивается, впуская нежданного гостя внутрь. Свет в коридоре включен, но Марка в нем не оказывается. С кухни доносятся какие-то звуки, и Назар, сделав несколько вдохов и выдохов, осторожно идёт туда, напоминая себе не шибко рассчитывать на благополучный исход. Картина перед глазами удивляет и заставляет замереть: Марк в, мать его, фартуке, стоит у плиты, пока в сковородке шкварчит нечто, что явно близко́ к тому, чтобы подгореть. Он даже головы не поворачивает на Назара, продолжая суматошно спасать ужин, и обращает внимание на нежданного гостя лишь тогда, когда тот подходит сам и убавляет огонь до минимума. — Ща сгорит нахуй, — Назар одергивает руку, которую в момент обдает болью от горячего потока воздуха, — Окно открой, иначе в дыму тут задохнёшься. Марк непонимающе смотрит на него несколько долгих секунд, в замешательстве сводит брови, будто оценивая, не галлюцинация ли это, а затем выходит из оцепенения и удивлённо спрашивает. — Ты какого хуя тут делаешь? — Пришел спасать твою хату от пожара, — огрызается Назар, сам подходит к подоконнику и распахивает форточку, — Еду уже вряд ли получится, хоть квартира целой останется. — Ты чё тут делаешь? — повторяет Марк, в голосе его сквозит возмущением, но не слышится злобы. Это уже хорошо. — Я приехал поговорить, — признается Назар, — Дашь мне ещё одну возможность высказать все? — А как внутрь попал? Я вроде на замок закрыл. Назар молча демонстрирует связку ключей, со стуком кладет ее на стол и поднимает взгляд на Марка. — Сам дал, когда мы с Димой в бар гоняли. Забыл тогда вернуть. — Лия не приедет? — уточняет Марк, неожиданно допирая, что к чему. — Лия не приедет, — подтверждает Назар, — И я не уеду тоже, пока ты не дашь мне возможность все рассказать. — Чисто теоретически — я сильнее тебя. И если захочу, ты через минуту будешь стоять за дверью. — Захочешь ли? Марк ничего не отвечает, отворачивается обратно к плите и поднимает крышку сковородки, откуда сразу же начинает валить пар, а все пространство наполняется запахом гари. Понимая, что кулинарный эксперимент явно провалился, он закрывает крышку обратно, выключает огонь и опирается о столешницу руками, опустив голову вниз. Назар растерянно наблюдает за ним, не понимая, что ему сейчас делать, но Марк первый подаёт голос, внося ясность в сложившуюся ситуацию. — Даю тебе одну попытку все объяснить, а потом вали, пожалуйста. — Марк, у тебя все нормально? Назару не нравится обстановка. Не то чтобы он рассчитывал, что встретят его с распростертыми объятиями, но Марк выглядит пиздецки загруженным и потерянным, а ещё он очевидно успел накатить, потому как под столом покоится початая бутылка вискаря. Марк выпрямляется, рассматривает Назара слегка затуманенным взглядом и кивает. — Все в норме. Выкладывай уже. С пьяным Марком нет никакого желания вести беседу, но он вроде ещё в адекватном состоянии и, что немаловажно, не гонит взашей, потому остальными тонкостями можно пренебречь. Назар переминается с ноги на ногу, набирает воздуха в грудь и неуверенно начинает. — Я снова попрошу не перебивать, потому что говорить буду сбивчиво. Постараюсь лаконичнее обрисовать все, чтобы не грузить тебя ненужными деталями. Если будет заносить куда-то не туда, то осекай меня, я могу и до утра пропиздеть. Марк снова кивает, опускается на стул и указывает Назару присесть. Он без возражений падает рядом, прижимает колени к груди, будто пытаясь спрятаться, и возвращается к рассказу. — Я не сказал всю правду в прошлый наш разговор. Сейчас бессмысленно оправдываться, но все же объясню, почему. Мне тогда показалось это бесполезным, потому что мы с тобой разругались, и мои слова уже не были важными. Озвучь я все тогда, может, сейчас бы все было по-другому, но это тоже не имеет особого значения. До меня только сейчас дошло, что ты имеешь право все знать. Не знаю, для чего и зачем, я не сильно задавался этими вопросами, потому что по-хорошему все это нужно было сделать ещё в самом начале, но тогда мне тупо не хватило смелости. Или просто не видел в этом смысла, на этот вопрос у меня также нет ответа. Назар сглатывает, облизывает пересохшие губы. Он слишком затягивает со вступлением, это ясно по скучающему виду Марка, потому, в последний раз собравшись духом, переходит к более важной части. — Ладно, это все неважно. Я спиздел тебе. Когда ты спросил про причину моего поведения, я спиздел. Собирался изначально рассказать, но не смог. Сейчас могу. — Назар замолкает на пару секунд, вдыхает через нос и продолжает. — В тринадцатом году я начал встречаться с девушкой, Дианой. Она тоже занималась теннисом, да и сейчас занимается. Нас познакомил какой-то чувак из универа, мы пообщались буквально пару месяцев, потом у нас завязались отношения. Примерно в тот же период у меня настал пик формы и были одни из лучших показателей по региону, но в сборную я не мог попасть, потому что уровень моего тогдашнего тренера был не самый высокий. И Диана убедила меня перейти в другой клуб к другому тренеру. Вряд ли тебе что-то дадут имена, но я все равно их озвучу, чтобы самому не запутаться. Так вот, Диана уговорила меня сменить клуб, и я согласился, потому что сам понимал, что в этом есть необходимость. В итоге попал к Софьину, который проводил отбор в сборную и был непосредственно главным тренером. У него на тот момент была самая сильная команда в регионе, и в первое время я пиздецки радовался, потому что именно такой уровень мне и нужен был. Перед глазами пролетают картинки с тех времён: вот Софьин поздравляет его с вступлением в ряды лучших игроков, предрекая ему место в сборной, вот мама радуется его первым успехам, вот Диана мечтательно тянет, как они вместе сделают мастеров и уедут в Москву или Питер, чтобы выступать уже там. Тогда все это было таким важным, таким охуенным и правильным на первый взгляд. Не было никаких сомнений и страхов, только уверенность в завтрашнем дне. — А потом началась какая-то хуйня. Команда оказалась правда сильной, но гнилой. На самом деле я тоже святым не был, держался с самого начала отстраненно, хотя таких проблем в предыдущем клубе не было, там со всеми пацанами и девчонками были хорошие отношения. Но здесь с самого начала все пошло как-то не так. Меня сразу приняли холодно, а я тогда ещё вспыльчивый был до пизды, гордый, потому начал выебываться. Глупо, конечно, надо было просто попробовать с ними на контакт пойти, но, знаешь, наверное, как бывает. Есть один негласный лидер, к которому все так или иначе прислушиваются. И вот таким лидером был Макс Шкорин. Он хороший игрок, неплохой спортсмен и показатели у него тогда были заебись, но явно хуже моих. Разрыв был незначительный, при желании он мог меня догнать, но не мог перегнать. Потому что во мне было больше запала, я только пришел, мотивации жопой жуй. Иногда я думаю, что мы могли бы стать нормальными товарищами, на худой конец держать нейтралитет, но оба пошли не по тому пути. Я ему сразу не понравился, это было взаимно. И он по тихой настраивал команду против меня. Это бесило больше всего, потому что открытый вызов я бы принял нормально, это честно, в конце концов, по-мужски что ли. А вот так за спиной делать — хуйня полная. Объяснять Назару проявление этой неприязни кажется лишним. Он все ещё помнит свои поломанные ракетки, попытки запереть его в душевой и спровоцировать на драку, за которую в лучшем случае ему был бы выговор, в худшем выгон. Все это было настолько глупым, но вымораживающим и выбивающим из колеи, что нередко после тренировки он заваливался домой и бессильно разносил собственную комнату, пока мамы не было дома. Его раздражало абсолютно все, но больше остального, что тренер закрывал на происходящее глаза. Успокаивал себя Назар тем, что у всего есть цель, и его состоит в том, чтобы попасть в чёртову сборную и утереть нос этим недоумкам. К счастью, уже тогда рядом был Федя, который помогал справляться со вспышками агрессии и напоминал о том, что Назар выше всей этой детской хуйни. Диана тоже говорила не обращать внимания, и он с трудом, но сдерживал себя каждый раз. Дисциплины ему хватало, но не хватало порой сил и адекватного общения. Здесь выручал универ, там люди были куда приятнее и спокойнее. И он действительно думал, что дотянет, выдержит. Не вышло. — Я игнорировал всю эту хуйню, участвовал в отборочных соревнованиях, много тренировался. Иногда стычки все же происходили, но получалось вовремя себя остановить и не натворить делов. И не подумай, что вся команда состояла из одних уебков, были нормальные чуваки, просто их было меньше, и они смогли прижиться. Возможно, потому что были не того же уровня, что я или Макс, но это не делало их хуевыми. По большей части я с ними и общался, на них Шкорин не имел особого влияния, некоторые из них пришли раньше него. И одним из таких был Леха. Прикольный малый, ему тогда всего восемнадцать стукнуло, перевели из юниоров. Мы с ним сдружились нормально, он тоже в сборную метил, но по показателям не дотягивал. Мне даже как-то нравилось с ним возиться, гонять до седьмого пота по корту, пока сил вообще не останется. Просто потому что у него тоже был запал, ему все это вкатывало, он делал не для галочки. Не знаю, как сейчас, мы после моего переезда с ним ни разу не общались, но тогда он подавал большие надежды. С ним было классно не только тренить, но и просто общаться, Леха далеко не тупой был, зашоренный только немного. Макс к нему часто приебывался с нихуя, а он не всегда ответить мог, не привык к такой хуйне. И я заступался иногда, сам за это чуть не огребал, но мне было до лампочки. Одним конфликтом больше, одним меньше — срать вообще, а давать терроризировать Леху не хотелось. Было ощущение, что я ему старший брат что ли. В воспоминаниях всплывает вечно улыбчивый, растерянный мальчишка. Щуплый, растрепанный, взвинченный. С огромным запасом энергии и заразительным смехом, с щербинкой между зубов и ярко-голубыми глазами. Он порою смотрел с щенячьей преданностью, которую Назар ошибочно принимал за восхищение. Юнец совсем, плохо разбирающийся в людях, вообще без какого-либо жизненного опыта. Настоящий предмет травли, благо, хоть большинство к нему не лезло чисто из пренебрежения. Назар поднимает взгляд на Марка. Полная противоположность. Куча травм и жизненного дерьма, темные глаза, уверенность во взгляде и во всех принимаемых решениях. С Лехой бы ничего не вышло, не только потому что Назар был по девочкам. С Лехой бы не вышло, потому что ему не хватало твёрдости, настойчивости и упорства. Всего того, что есть у Марка. — В один момент отношения с Дианой пошли по пизде. В моей команде были ее друзья, с ними я тоже часто сцеплялся, а ей это не нравилось. Она не принимала того факта, что они меня откровенно гасят. Диана верила, что Макс и его ближнее окружение относилось ко мне хуево, что-то даже видела своими глазами, но все равно была убеждена, что вот уж ее друзья точно не могут так поступать. Мы иногда ссорились с ней из-за этого, я отказывался от встреч с ее компанией, потому что она была мне неприятна. Могли по несколько дней не разговаривать, я в такие периоды вне тренировочного времени продолжал зависать на корте, приближалась пересменка. В это время начинался новый отбор в сборную, перед этим пару крупных стартов. Она знала, что для меня это важно, сама часто приходила мириться. Сценарий проигрывался раз за разом: мы поговорим, успокоимся, неделю, может, меньше все нормально, а потом новая ссора. У нее претензии не кончались, некоторые были, конечно, справедливыми, но я был на пределе. Ругань стала нормой, чтобы не срываться на ней сильнее, я тусил с Лехой. Пытался отвлечься, как-то успокоиться. А Лехе только это и нужно было, он любил зависать со мной. Я не особо обращал внимание на его поведение, но мне иногда кидали намеки, мол он ко мне неровно дышит, но было похуй. Потому что этому не было никаких подтверждений, мы общались на уровне приятелей. И мне он банально был нужен рядом, потому что страсти в команде накалялись, Леха играл роль стоп-крана. Пару раз я чуть не сорвался на драку, он сдержал меня. Оставалось не так много, меньше месяца до начала отбора, я, блять, дни уже считал, когда меня возьмут в сборную. Находиться на тренировках было все невыносимее, Макс отрывался по полной. Мне иногда кажется, что ебаное чудо, что я ему тогда так ни разу по роже и не заехал. Останавливало, наверное, понимание, что вот сейчас последний рывок. Даже если эта негласная война не закончится, то я хотя бы своего добьюсь. Внутри зарождается тревога, Назар давит ее всеми силами. Осталось не так много, буквально пару моментов. Все предыдущее было всего лишь прелюдией, самое хреновое впереди. Марк резко поднимается с места, достает из шкафчика два стакана и наливает в них вискаря. Протягивает один Назару, он осушает его в два глотка, вытирает рот рукой и ловит обеспокоенный взгляд Марка. Прослеживает за ним и усмехается — рукав задрался, явив миру бинты. — Обжёгся кипятком, — поясняет Назар, — Там не порезы. — Рукожоп. Назар пожимает плечами, просит налить еще. Марк подливает алкоголя, вторую порцию Назар уничтожает вслед за первой и продолжает говорить. — В общем к началу отбора положение вещей было откровенно хуевым. Я срался с Дианой, она тоже начала нести хуйню, мол я слишком много зависаю с Лехой не просто так, срался с командой, убивался на тренировках и думал только о том, чтобы вся эта хуйня поскорее закончилась. Отношения уже были близки к провалу, но разрыв произошел крайне глупо: Диана запалила переписку с девчонкой из универа. Там не было ничего серьезного, просто невинный флирт. Это неправильно, я понимаю, но на фоне происходящего пиздеца вокруг это был способ отвлечься что ли. Ну мы с Дианой и разругались, она разревелась и послала меня нахуй, а я особо и не сопротивлялся. Но осадок все равно как-то остался после этого, и я через пару дней поехал на корт, чтобы переключиться на что-то. Леха увязался со мной, ему делать было нехуй, вдвоем, мол, веселее. Мне было похуй, нужно было выпустить пар как-то, поэтому взял его с собой. Мы потренили, вроде все нормально, пошли в раздевалку, а там случился пиздец. Леха полез сосаться. Я охуел, не сразу все понял, у меня тогда у самого в башке сидело, что такая хуйня — это ненормально, но из-за растерянности что ли не оттолкнул его. И по традициям дешёвого кино в этот момент в раздевалку зашла Диана. Приехала поговорить, попробовать еще раз, а тут я стою с охуевшим видом и сосусь с парнем. Точнее не я сосусь с ним, а он со мной, потому что я даже не ответил на поцелуй этот, оцепенел от шока. Она охуела не меньше моего, Леха испугался и сбежал из раздевалки, я остался стоять, пытался вдуплить, чё это было. Диана начала орать, что я пидор, что она понимала, что есть какая-то причина у наших ссор, но не думала, что я налево пошел, так еще и с парнем. Я пробовал ей объяснить, что Леха сам ко мне полез, потом просил, чтобы она не пиздела никому. За себя я не парился, мог любому в табло зарядить, если приебутся, а вот Леху было жаль. Я не злился, хули злиться то, он ребенок совсем, полез, не думая. Но Диана даже слушать не стала, опять послала меня нахуй и ушла. Я расстроился немного, как-то неправильно все вышло. Пошел Леху искать, а тот съебался тоже куда-то. Делать нехуй было, я вещи собрал и домой уехал. Звонил ему несколько раз, потом Диане, оба трубку не брали. Ну я и забил хуй, думал, разрулю все. Назар невесело хмыкает — да, в тот момент он не думал о масштабе пиздеца. Не думал, что Диана окажется настолько глупой, надеялся, что получится все замять. Но итог оказался несколько отличным от смелых надежд. — Пару дней была тишина, Леха тренировки пропускал, я иногда тоже, в универе запара полная. Диана все так же игнорила, я уже даже не пытался до нее достучаться, стало похуй. Перед последними соревнованиями пришел на корт, и до меня доебался чувак один из числа дружков Макса и Дианы. Быдло последнее, хуй знает, чё его в команде держали, выступал так себе. Он меня в лицо пидором назвал и сказал, что с такими, как я, особо не церемонятся. Ещё вот эта ебучая хуйня, типо «знаешь, что с тобой на зоне сделают?». А мне до пизды было, что со мной на зоне сделают, потому что из правонарушений у меня был только переход дороги в неположенном месте. Да и я не был геем, поэтому меня его слова вообще не задели поначалу. Но слово за слово, мы начали сраться. Я думал, что дойдет до драки, но пришел Софьин и разогнал нас. Потом пришел Леха, он вообще по максимуму меня избегал, а мне поговорить с ним надо было, я уже понял, что Диана всем пропизделась, хотел предупредить его, чтобы на рожон не лез и язык за зубами тоже держал. Но я не успел. Блять, настолько же глупо все сложилось. И несправедливо, и по-уебански. Леха вообще ни в чем не был виноват, он попал под раздачу из-за Назара, только из-за него. Не было бы этих хуевых отношений с Дианой, не было бы попыток команды гасить его, все вышло бы вообще по-другому. Не только для Назара, но и для Лехи, для самой Дианы, для всей команды в целом. Им всем не хватило ни то ума, ни то сдержанности, чтобы поступить иначе, переиграть все. Жалеть бессмысленно, но тогда это было провалом вселенского масштаба, не иначе. — Корт находился возле старой заброшки, я когда в Иркутске был, ходил посмотреть, она все ещё стоит. Мы там иногда отвисали с пацанами, чисто по приколу, место укромное. Мне чтобы на остановку пройти, нужно было обойти ее и спуститься вниз по улице. И в тот день я как обычно пошел, а потом услышал, что там какая-то хуйня творится. Побежал посмотреть и увидел, что тот долбаеб и ещё пару чуваков Леху к стенке прижали. В жопе заиграли героизм с долбоебизмом, я полез между ними, спросил, какого хуя происходит. Больше, собственно, ниче сказать не успел, нас начали пиздить. Пятеро против двоих, конечно, не очень по-пацански, но по иркутским меркам и двум пацанам сосаться тоже не в порядке вещей. Нас отхуярили, что пиздец, отстали, только когда у Лехи из башки кровища полилась. Уебки эти быстро по съебам дали, я скорую вызвал. Мне ещё нормально было, грудная клетка болела только, а Леха уже без сознания валялся. Карета приехала, нас забрали в больничку. Мне снимок сделали на всякий, и оказалось, что два ребра сломано. Видать на адреналине боль не почувствовал, а вот когда он сошел, стало тяжело дышать. Врач мать дёрнул с работы, она приехала вся встревоженная, начала спрашивать, чё случилось. А я и рассказать не мог, потому что она бы сразу побежала к Софьину, и смолчать тоже не вариант было. В итоге напиздел ей, что на гопников нарвались, мол лиц не помню, мы им зажигалку не дали, нас и избили за это. Мама не поверила, я думаю, но доебывать не стала, мне совсем хуево было. Я проебал из-за этого последние соревнования, меня врач угрожал запереть в палате, потому что я рвался сбежать из больницы. В итоге старт пропущен, рейтинг упал, но надежда, что я ещё могу попасть в сборную, была. После выписки сразу на корт дёрнул, мне рекомендовали минимум на месяц ограничить физическую активность, но я не мог. Мне надо было как минимум с теми уебками разобраться, как максимум узнать, есть ли у меня ещё шансы. Осталось не так много, совсем чуть-чуть. Назар снова смотрит на Марка, на лице у того нечитаемые эмоции. То ли сожаление, то ли ожидание дальнейших слов, черт его знает. Да и неважно это теперь, Назару пора заканчивать, а дальше будь, что будет. — Софьина там не оказалось, где-то в министерстве встрял, опаздывал. Зато там были Макс и те чуваки, и у меня нахуй чердак сорвало. Не вспомню сейчас точно, как до этого дошло, но мы опять начали пиздиться. Могу только сказать, что драку начал не я, но и останавливать ее я не собирался. Хуй знает, каким чудом меня там не переебало после травмы окончательно, но хуярил я без разбора. Ещё понять никак не мог, хули они отпор толком не дают, уворачиваются больше, а сами не лезут особо. Потом только дошло, когда Софьин приехал и увидел это. Они специально не лезли кулаками махать, чтобы все выглядело так, будто это я начал. И, в принципе, у них вышло, Софьин орать на меня давай, какого хуя я творю, что он меня к хуям из команды выпрет за такое. Потом в кабинет свой повел, усадил всех и допрашивать стал. Мы, ясен хуй, партизанили. Пацаны молчали, потому что понимали, что сами спровоцировали, я просто трепать не хотел. Мне казалось неправильным выносить эту хуйню, все же это наш конфликт, решать его тоже мы сами должны были. Софьин их отправил на корт, меня оставил. Пытался вытянуть, хули случилось, я не говорил. Тогда он перешёл на реальные угрозы, что в самом деле из клуба вытеснит, и хуй я сборную попаду. Пришлось рассказать. Без деталей, в целом обрисовать ситуацию. Что нас с Лехой избили за нихуя, и я в отместку попер. Когда я сказал, кто конкретно, Софьин сдал назад. Один из тех чуваков сын шишки из министерства, его невыгодно было вообще как-то трогать. Оставить все, как есть, тоже не вариант — раздрай в команде ухудшал результативность. Как итог — избавились от меня. Просто выгнали нахуй и из команды, и из клуба. А после этого ещё раз отхуярили, но не так сильно, для острастки скорее. И все по той же причине — пидор. По мне это сильно ебнуло, я проебал все, к чему шел все это время, ради чего терпел. Для меня это тупо крест был, потому что единственный способ как-то двинуть вверх в карьере, это попасть в сборную. А меня лишили этой возможности, выставили виноватым со всех сторон и захлопнули дверь перед носом. Самое хуевое, что ни один клуб не хотел принимать после этого, я себя зарекомендовал как хорошего спортсмена, но плохого сокомандника. К моему счастью, один тренер все же взял к себе, Константин Саныч. У него уровень был намного ниже того, что был нужен мне, но выбирать не приходилось. Там хотя бы относились нормально, но я все равно зашуганным стал. Мне не страшно было получить по роже, хуй с ним, заживёт, но я стал дёргаться даже при намеке на пидорство. Потому что даже не будучи геем получил столько, что вспоминать тошно. Опять же, не драки волновали, я часто сам на рожон лез, а именно факт того, что все так легко потерял из-за подозрений и сплетен. Безосновательных к тому же. С того времени внутри засела эта хуйня, постоянная тревога за статус, вечное волнение из-за пиздежа. Я сам понимаю, что это нихуя ненормально, но ничего не могу с собой поделать. Отделался то легко, очень скоро переехал в Питер, но след внутри остался. И все ещё до конца не попустило. Назар делает глубокий вдох, разминает пальцами затекшую шею. Вот и все. Это оказалось куда проще, чем думалось, даже странно, что он молчал все это время. Наверное, так всегда — проблема кажется огромной и нерешаемой, но стоит взяться за ее устранение, как приходит понимание, что все куда проще и глупее. Он прокручивает в голове сказанное ещё раз, и ему становится смешно от самого себя — ситуация абсурдна, люди на подобном предпочитают не циклиться, а он всё это коптил внутри все эти годы, взращивал, усугублял. Надо было просто откинуть, забить, вытащить и уничтожить, но вместо этого Назар накручивал себя из раза в раз, поселял тревогу, беспокойство, идиотский страх. И все это было реально бессмысленно, потому что, блять, теперь все вообще по-другому. Тогда он жил в провинции, тогда он был слишком зависим от чужого мнения и решений других людей, тогда ему было жизненно важно доказать окружающим, что он чего-то стоит. Сейчас все иначе, Назар давно закрепил позиции, показал, кто он такой, и больше не нуждается в одобрении и снисходительности. Ему нечего доказывать, не перед кем оправдываться. Никто уже не решает его судьбу, не задаёт вектор его развития, потому что он уже пробил себе путь наверх. Марк продолжает молчать, вертя в руках опустевший стакан, Назар не торопит его. Он вывалил слишком много ненужных имен, деталей и событий, пытаясь обрисовать все как можно понятнее и, возможно, слегка перестарался в попытке быть искренним. Натянутая внутри струна медленно расслабляется, давая возможность свободно дышать. Назару не все равно на исход, но он вдруг неожиданно осознает — важнее всего, что он, наконец, переступил через себя и открыл чёртовы створки, скинул оковы, в которых сидел все эти годы. Что с этим делать, пока неясно, но позже у него будет время подумать. Сейчас ему нужен ответ на вопрос, который так и не был озвучен, но отчётливо читается во всем происходящем. И уйдет он только тогда, когда получит его. — Хреново, что все так вышло, — наконец, подает голос Марк, откладывая в сторону стакан, — Что команда оказалась такой и что парни — уебками. Я понимал, что в России, тем более в провинции вся эта тема с пидорством довольно сложная, но, честно говоря, не думал, что настолько. Типо, окей, в Лондоне тоже можно было иногда по роже схлопотать, люди разные бывают. Но чтобы настолько… Избить впятером, потом ещё раз за нихуя, это пиздец. Понятное дело, что причина была не только в этом, ты сам сказал, что к тебе без того хуево относились, но они как будто нашли повод загасить тебя окончательно. И это не круто, потому что конфликты так не решаются. Не знаю, почему твой тренер настолько тупым оказался, что не пресек эту хуйню, но мне жаль, что так вышло. — Большой спорт — это всегда гадюшник, — тихо отвечает Назар. Он потратил все ресурсы на рассказ о прошлом, сил почти не осталось. — И я уже давно никого в этом не виню. Тогда было обидно, что пиздец, я себя наизнанку выворачивал, а в итоге меня выкинули. Но по большей части я все же даже рад, что все так вышло. Потому что это подтолкнуло к переезду, я задыхался в Иркутске, мне было мало того, что мог дать родной город. А в Питере все стало лучше, сначала со спортивной карьерой, потом — с музлом. Как любят говорить, все не зря. Ни о чем не жалею, короче. — Почему ты не рассказал? — Марк поднимает взгляд со стола и скользит им по лицу Назара, — Почему молчал, если тебя это так сильно парило? — Потому что я привык разбираться со своими загонами сам. Я не не доверял тебе, дело вообще не в этом, просто мне казалось ненужным рассказывать о такой хуйне. Согласись, это нихуя не травмирующее событие, скорее мой личный заеб, от которого я тупо не мог избавиться. Ебаная заноза, ее и вытащить не получалось, и забить хер на нее тоже не выходило. Мне Федя говорил, что надо рассказать, объяснял, что так мы будем лучше понимать друг друга, но я отмахивался. Думал, что это лишнее, что я итак все вывезу, не пацан же уже, в конце концов. А не вывез. Вернее, попытался, а мозг все равно сбой дал, тревожный сигнал сработал, и подавить его не смог. Вот и натворил хуйни в Ярославле. — А Феде почему тогда рассказал? — Феде? — переспрашивает Назар, мысленно удивляясь вопросу. — А как я мог ему не рассказать, если он все это своими глазами видел? Мы уже тогда дружили, он меня поддерживать пытался. Все порывался тех пацанов отпиздить, но я его попросил не лезть. Мне это не всралось, хватало того, что он рядом был всегда. — Понятно, — вид Марка снова становится безучастным, только глаза лихорадочно блестят от выпитого. Назару хочется уточнить, что теперь, съебывать ли ему или у них ещё есть шанс на продолжение, но Марк его опережает. — Я не ебу, что дальше, но спасибо, что рассказал. Серьезно, я вообще не въезжал, хули ты так дергаешься постоянно, думал, что просто с непривычки. А оказалось, что грустный опыт. Наверное, мне самому надо было как-то поинтересоваться у тебя, спросить что ли, но я как-то не хотел давить. Считал, что со временем успокоишься, перестанешь париться. Просчитался, хули. — Давай без этого, ладно? — Назар кривится, ему не нравится, что из него тут делают главную жертву, как и не нравится эта дальнейшая неопределенность. — Я сам виноват, что язык из жопы достать никак не мог. Мне об этом уже и Федя говорил, и Лия тоже. И правы были, как оказалось. — Мне Лия тоже предъявляла за это, — неожиданно веселеет Марк. Улыбается мягко, приглаживая волосы рукой. — Я к ней после нашей встречи ходил, и она меня обвинила в том, что я глаза на все закрывал и не пытался с тобой поговорить начистоту. Мол мог бы и узнать, что не так, вместо того, чтобы отмалчиваться. И она точно угадала, как я в итоге поступлю. — Да? — Назар задерживает дыхание, шумно сглатывает. Сейчас, похоже, будет окончательное решение. — И что она сказала? — Что я в своей манере дождусь, пока ты придешь ко мне и сам все вывалишь. Лия сразу поняла, что ты о чем-то умолчал, до меня после разговора с ней тоже дошло. И я дождался. — Что теперь? Про себя Назар отсчитывает от одного до десяти, сбивается на четырех, прижимает колени к груди сильнее. Тишина давит на мозги, но Марк не торопится ее прервать, о чем-то размышляет, закусив щеку изнутри. Наверное, взвешивает все «за» и «против», думает Назар, наверное, решает, будет ли логичным и правильным попробовать все ещё раз. Признаться честно, Назар и сам не знает точный ответ. До этого он был уверен, что вернуть все необходимо, но сейчас в голову лезут ненужные сомнения. После одного разговора вряд ли все заебы и проблемы исчезнут разом, придется по новой учиться принимать, по новой переступать через себя, балансировать, адаптироваться. Надо ли оно нахуй Марку? Он же без того натерпелся, он, блять, месяц был вынужден считать, что ему изменили, месяц подыхал от боли. Можно ли будет как-то компенсировать это? Да и получится ли? — Честно говоря, я не знаю, — голос Марка выводит из раздумий, но смысл все равно будто ускользает от сознания Назара, он сейчас в состоянии воспринять только «да» или «нет», все остальное плывет куда-то мимо. — У меня тупое ощущение, что мы опять все проебем. Я умею решать проблемы, жизнь научила в принципе, но вот в таких случаях не знаю точно, как поступить. Потому что я не хочу, чтобы все опять пошло по пизде, не хочу в случае провала ненавидеть тебя или жалеть о чем-то. Для меня разрыв один раз означает конец, второй раз в одну и ту же реку я не лезу. Но… У меня к тебе нихуя не отгорело, Наз. Назар знает, что ему нужно сейчас сделать. Слова Марка — призывной сигнал к действию, и уже действительно пора прекратить изворачиваться и отмалчиваться. Раз уж у них вечер раскрытия всех карт, то можно пойти ва-банк, пусть будет честность на максималках. Терять нехуй. — Я влюбился в тебя, — Назар растягивает губы в неуверенной улыбке, усмиряя внутренний шторм, что стремится вырваться наружу, — И раз уж на то пошло, то я люблю тебя. И я понимаю, что вряд ли этот факт изменит ситуацию или как-то исправит ее, но хочу, чтобы ты знал. Поэтому я не буду возражать, если ты против попробовать снова. Мне важнее, чтобы у тебя все было в порядке, а с остальным можно будет разобраться. Что бы ты в итоге не решил, я хочу сохранить нормальные взаимоотношения, и если ты считаешь, что начинать заново бессмысленно, то пусть будет так. У Марка такое чувство, будто по лицу ползут трещины, не иначе. Обработка сказанного Назаром через алкогольную завесу происходит с трудом, больших усилий стоит сейчас просто не выйти в окно, потому что… Чего кривить душой, он ждал этого. Ждал этого блядского признания, но не для того, чтобы потешить самолюбие, хуй бы с ним, с этим эго, ему это нужно было совсем по другой причине. Эта та самая толика ясности, которой не хватало, которую он искал в разговоре с Лией, но там ее не было и быть не могло. Потому что вот она. Только здесь, именно сейчас. Назара пугает молчание, ему неожиданно хочется уйти. Он вывалил душу, вывернул ее наизнанку, дальше уже плевать, ему уже даже ебаный ответ не нужен, гори оно синим пламенем. Только бы взять передышку, вырваться из этого чертового кокона напряжения, а все остальное потом, все остальное… Он чуть не падает со стула, Марк оказывается рядом слишком быстро. Нависает сверху, притягивая ближе к себе, и целует в губы, не давая возможности отстраниться. Назар судорожно вздыхает, цепляется за его плечи, пытаясь найти равновесие, не свалиться, не впасть в отключку, потому что для него слишком много всего. Слишком много ощущений, переживаний и чувств, сердце тарабанит в грудной клетке, уши закладывает — мир крошится, Назару кажется, что он летит в кроличью нору. Но Марк не позволяет потерять нить с реальностью, сжимает пальцами шею, раздвигает языком губы и толкается им в рот. Щекочет небо, опаляет дыханием скулы и тянет, тянет ближе, пытается уничтожить всю эту чёртову дистанцию — не между телами, а ту, что возникла за эти два месяца — высосать душу подобно дементору, и Назару думается, что он и на блюдечке преподнесет, потому что нет смысла бегать от этого. Это финал. Марк заставляет его подняться с места и волочит в спальню, потому что идти сам Назар не в состоянии, гладит и трогает, жмется сильнее, пытаясь поверить в правдивость происходящего. И, Господи, Назар льнет сам, подставляется, топит вздохи в новых поцелуях. От близости чужого тела трясутся руки, лишь благодаря силе воли выходит скинуть одежду, путаясь в замках, пуговицах и ворохе тканей. Назар чуть ли не смеётся, развязывая фартук на Марке, получает за это укус в шею и тут же забывает о причине своего веселья. Вспышка — он помогает снять с себя футболку, вторая — Марк валит его на кровать, придавливая всем весом к матрасу, ещё одна — они снова целуются. Изголодавшиеся по касаниям, поцелуям и ебаной нежности, они снова спешат, Назару тяжело дышать, ещё тяжелее сдерживать стоны, когда Марк кусает и лижет соски, поглаживая ладонями живот. В глазах темнеет, в висках пульсирует так, что голова сейчас разлетится ошметками по спальне. Назар готов даже к этому, но только чуточку позже, только пусть этот момент продлится ещё совсем немного. Рука Марка сползает к животу, проводит пару раз по стволу, а затем ныряет ниже. Назар, опомнившись, распахивает глаза, смотрит на Марка, готовясь считать его реакцию. — Какого… Дальше Назар уже не слышит, как бы не хотел — сразу два пальца проникают внутрь, не встречая никакого сопротивления, его подрывает на кровати, из груди вырвается жалобный стон. Все же с пользой он потратил те сорок минут. Марк бормочет что-то себе под нос, двигая рукой, опьянение будто в момент усиливается. Назар растянутый и влажный, Назар, блять, готовился сам, и от этого крышу рвет знатно, перемалывает и собирает обратно по частям. Хочется взять его прямо сейчас, прямо так, без задних мыслей и прелюдий, но Марк вытаскивает пальцы, перебарывая собственное желание, и отодвигается назад. — Ты чего? — Назар привстает на локтях, голос у него хрипит, — Что-то не так? — Я не ебу, где резинки, — выдыхает Марк. Гладит по бедру, слегка царапая кожу, от возбуждения всего трясет, но продолжить не представляется возможным. — Щас точно не найду, хуй вспомню, есть ли они вообще. — Срать, давай так. — Наз… — Ты же никого не трахал в эти два месяца? — С чего ты взял, что я с кем-то трахался? — Если никого не было, то я не буду переживать, что ты что-то подцепил. Только выеби уже. Ответа Назар не ждёт — снова утягивает Марка к себе, покрывает лицо и шею хаотичными поцелуями, закидывая одну ногу ему за спину. Ему сейчас абсолютно похуй на резинки, только бы, блять, не останавливаться, отдаться бы, наконец, целиком, с потрохами, до последней капли. И желанию, к счастью, суждено сбыться, Марк снова немного отстраняется, скользит пальцами по входу, а затем приставляет головку и резко толкается внутрь, к чертям выбивая из лёгких Назара воздух. Ощущения — пиздец. Без какой-либо преграды, кожа к коже, что можно почувствовать каждый миллиметр. Назар захлёбывается на выдохе, зажмуривается, облизывая опухшие губы, и двигается навстречу. В груди чертово пожарище, руки стискивают чужие плечи до приятной боли, пока Марк вдалбливается в податливое, разомлевшее тело. Темп четкий и быстрый, член ритмично выходит почти полностью и въезжает снова на всю длину, и Назар вдруг неожиданно понимает, что Марк выучил его наизусть, точно знает, как и что делать, чтобы было хорошо, чтобы все вокруг поплыло цветными пятнами, а в голове не осталось ни одной разумной мысли. И от этого тоже становится хорошо, потому что никому другому Назар бы и не дал настолько себя изучить, никому другому и не позволил бы взять себя. Марк пытается снова поцеловать, мажет мимо, цепляет зубами мочку. Опирается на одну руку, второй подхватывая Назара под коленом, толкается резче, до звонких шлепков. Он совсем немного меняет угол, Назар громко, несдержанно стонет, дрожит всем телом, прогибаясь в пояснице, и от этого голову кружит только сильнее. А ещё от концентрации звуков, запахов, касаний и подающегося ближе Назара, до невероятного покорного и открытого. Толчки становятся глубже, Марк безвозвратно теряет контроль, потому что слишком жарко и узко, слишком горячо, именно так, как нужно. Руки Назара исчезают с плеч, переползают на ребра, давят с нажимом. Дыхание рваное — в унисон, их обоих прошибает, выбрасывает за край, никакой осмысленности, только стоны, сцелованные с чужих губ, алеющие следы на коже и мучительная, осязаемая физически тяга к друг другу. Первым не выдерживает Назар, стонет надломленно, выгибается дугой и резко сжимается, спуская себе на живот. Он продолжает дрожать, тычась носом в шею Марка, пока тот догоняет свой собственный оргазм. Успевает вовремя остановиться и выйти из Назара, зажимает член рукой, проводит по стволу всего несколько раз и кончает, откинув голову назад. Мир не скоро вновь возникает перед глазами, Марк не знает, сколько проходит времени, когда Назар валит его на постель и укладывается у него на груди, рисуя пальцами на шее замысловатые узоры. Сердцебиение постепенно приходит в норму, во рту сушит, но встать за водой кажется подвигом. Марк наклоняется за ленивым поцелуем, оглаживает языком кромку зубов. Неторопливо, осторожно, будто проверяя лёд на прочность. Обнимает Назара, проводит ладонями по взмокшей спине, силясь прийти в себя и не задохнуться теперь уже не от возбуждения, а от нежности, топящей все вокруг. Отмирает, только когда Назар прикусывает нижнюю губу и оттягивает ее назад, отпуская обратно с тихим смешком. — Ты реально был настолько уверен, что я тебя не выгоню, что решил сам себя подготовить? — интересуется Марк, когда снова приобретает возможность связывать слова во что-то кроме неразборчивого мычания. — Я вообще ни в чем не был уверен, — Назар бормочет, ему явно сейчас не в кайф что-то говорить, он весь растекся по кровати, намеренный вырубиться непромедлительно, — Но у меня было полчаса до выезда и смутное предположение, что если мы окажемся в койке, то время на это терять не захотим. — А я, получается, проебал, — шепчет Марк. Назар издает странный звук, означающий, вероятно, вопрос, в чем именно, и Марк поясняет. — Мы с тобой спорили на желание, кто кого первый потащит трахаться. Я проиграл. — Это было ожидаемо. На большее Назара не хватает, он широко зевает, зарывается лицом в шею Марка и, обхватив его рукой поперёк живота, начинает сопеть. Через пару минут дыхание окончательно выравнивается, ладонь безвольно сползает ниже, и Назар засыпает, разомкнув обкусанные губы. Марк ещё какое-то время лежит, обдумывая встать и выпить воды, выключить свет на кухне, а затем забивает хуй и подтягивает одеяло, сбившееся у ног. Накрывает Назара, разворачивается на бок и прикрывает глаза, чувствуя подступающуюся волной усталость. Завтра, все завтра. На сегодня он сделал достаточно. И на ближайшую вечность тоже.