весеннее. обострение

За окном взвывает вьюга и куражатся ветра… Расскажу тебе легенду итальянского двора. Много лет назад (так много, что все птицы говорили) Жил да был Январь — цветного не любил, лишь белый. В нем он ждал биение спектра, искры чистоты и света. С ним одним был откровенен, не боясь просить ответа. Жадным, строгим слыл в народе. Одиноким был по сути: первым трудно тропы торить очищать от прежней мути. Первозданным абсолютом выжгло всё тепло из вен — только знаки стыло, люто отражаются от стен белоснежного чертога. В тишине — что явь, что сны… Тень сверяя с белым строго, он проводит свои дни.

***

Как-то, Альпы укрывая, Шёл Январь. Вдруг видит — сад. В нем две розы, умирая, Красным пó снегу кропят. А над ними аркой света, ярче и прозрачней снега, Белый Дрозд с посмертной ветки тешит розы трелью нежной. И тем звуком кровь вскипела, вскрыв Январь по сетке льда, юркой честной птахе белой пустоту души отдав. Сжав морозом сердца стыки, по привычке брать залоги приказал зимы владыка прилететь Дрозду в чертоги. Но юнец не подчинился Январю (или судьбе?), взяв еды, он схоронился в кут под скат в худой избе. А Январь от жара таял. Не держали знаки. Móрок дерзкой нежной песни маял белой лилией на солнце. Срок Январского владычья истекал уже назавтра… Не нашёл Дрозда нигде он, обыскав весь мир напрасно. До остывшей сажи мажет сердце смертная тоска. Брат, быть может, не откажет? К Февралю! — взять в долг три дня. Дрозд, уж без тепла и пищи, понял, что Январь достанет, не живым, так мёрзлой птичкой до коллекции доставит, и, спасаясь от мороза, юркнул в тёплый дымоход. Мечется Январь тревожный, с ветром стужей в окна льнёт, ищет яркого бродягу — зазывалу дней весенних… Сердце стонет… сердце тает, не выносит знака смены. Три взаймы денька пропали воем бурь и холодов. Слёг Январь. А Дрозд оттаяв, чёрным стал. И был таков. …Воет, бьётся злая вьюга за мозаикой окна… Бережём тепло друг друга, отпускаем — жизнь одна.