Свидетели

_____________ На следующий день…. _____________

— Чёртовы вороны.

      Чуя мычит, утыкаясь лицом в подушку от яркого света в комнате. Почему они орут каждый раз, когда у него от похмелья вот-вот лопнет голова? Ещё и в такую рань. Сейчас утро? Полдень? Суббота? Чёрт его знает… октябрь.       Во рту сушит, желудок урчит, а тело ломит так, будто по нему трактор проехался. Потанцевал на старости лет, называется. Курить меньше надо, а не по десять сигарет в сутки, и не пить столько, зная о своей непереносимости спиртного — за шесть лет попыток следовало уже признать, что проблемы алкоголем не решатся. И уж тем более никто домой не вернётся.       Приоткрывая красные от недосыпа глаза, Накахара опускает руку, ощупывая пол в поиске телефона, ойкая, стоит пальцам внезапно намокнуть. Чай? С трудом приподнявшись, он неверяще пялится на кружку. Дазай… не приснился ему? Логично, ведь вряд ли в таком-то состоянии Накахара добрёл до дома самостоятельно, но то, что его, как во сне, привёл именно Осаму… это уже странно. Тачихара-то куда делся? Ушёл домой после драки с каким-то пацаном?       Чуя вообще смутно помнит, что происходило после танцев. Помнит только то, что он то ли со злости, то ли от тоски решил после них закинуться чем-то покрепче, так сказать, добить себя, ведь у Юи просто талант заявляться в самые неподходящие моменты. Кажется, они снова поссорились, кажется, снова из-за какой-то фигни. Но анализировать и вспоминать подробности Чуя сейчас просто не в состоянии. Хотя частичные причины он всё же помнит.       Холодный душ освежает, смывая к чертям остатки вчерашнего вечера, но, учитывая температуру в доме, лучше долго не засиживаться. Простуда после прыжка в реку всё ещё донимала противным насморком, а здоровье в мотоспорте, да что уж таить, в его жизни — имело слишком высокую цену. С заложенным носом особо не побегаешь, и далеко не от наркодилеров. Были бы силы, он бы даже поотжимался для профилактики, в очередной попытке скрыть мышцами мерзкую худобу под курткой.       Чуя скидывает вчерашнюю одежду с пятнами от… допустим, что алкоголя, в стирку, кое-как завязывая волосы в пучок на затылке. Выглядит он подстать своему состоянию, то бишь херово, но первая затяжка, словно карамель стекает по уставшему телу, расслабляя, разгоняя всю свалившуюся печаль. И плевать, что курит он в доме — до совершеннолетия осталось всего полгода. Полгода, чтобы решить все проблемы тут и, оборвав все связи и бросив школу, свалить куда подальше. Плевать, что на странном поезде, плевать, что без спонсоров, плевать, что в Канаду — оставаться в Кетчикане, особенно с тем, что назревает в ближайшее время, сил больше не осталось. Чуе очень хотелось верить, что и причин тоже. По крайней мере, не зависящих от него — в остальном он разберётся самостоятельно.       Так или иначе, следовало уже начинать задумываться о риелторе. Кажется, отец Да… Дазай, точно. У Чуи слегка колотится сердце, когда он бесшумно опускает дверную ручку, осторожно заглядывая в озарённую дневным солнцем комнату. Осаму действительно тут — спокойно лежит на боку, свернувшись в клубочек и отвернувшись к прикроватной тумбочке. Он спит так тихо, что не слышно даже мирного дыхания и какого-то движения под двумя пуховыми одеялами. "Тихоня", — подумал бы Накахара, если бы не знал, сколько храбрости есть в этом неприметном для других парне.       Не в силах сдержать искренней улыбки, Чуя осторожно ступает по скрипучему полу, бесшумно присаживаясь к нему, на край кровати. Осаму укутан в одеяло по кончик носа, но тонкая лодыжка мирно покоится на мятых простынях. Настолько тонкая, что Чуя мог бы обхватить её большим и указательным пальцами одной руки, ещё бы и место осталось. Что уж говорить о его пораненных судьбой запястьях.       Дазай вообще жутко худой. Бледный, как призрак, высокий, утонченный, совсем как персонаж какого-то фильма Тима Бёртона. Вот только его образ ничуть не пугает, не отталкивает, а наоборот, кажется таким… простым, приятным, он бы даже сказал, что комфортным. Интересным, как и сам Осаму.       Чуя всегда думал, что может с легкостью считывать людей по одному внешнему виду, но Дазай стал исключением. Кто ж знал, что в нём кроется столько таланта, столько смекалки и находчивости, столько смелости, прикрытой абсурдной пеленой неуверенности. Пускай та же компания, те же Тачихара, Юан описывали его, как странного, зашуганного парня-социофоба из богатой семьи — Чуя был в корне не согласен. Дазай просто… чуть другой. Более спокойный, неконфликтный, сдержанный, тихий, нежели они. Но при этом с живыми, настоящими эмоциями и страхами. Таких людей не часто встретишь в шумном, враждебном мире. По крайней мере в мире Чуи, где каждый день — это борьба за место под солнцем.       Знать, что есть вещи, люди, которые способны одним видом тебя чуть "приземлить", стабилизировать, поднять настроение — важно, правда важно. Наверное, поэтому он так бесился с грубых комментариев друзей, выступая в защиту своего… друга? Их свела очень странная, жуткая ситуация, которая должна была завершиться ещё в тот момент, когда они договорились молчать о случившемся в хижине. Но сперва новость о выжившем, затем забытые права, бейсбол — они вновь и вновь сталкивались друг с другом, словно так было нужно. Накахара стыдился своей веры в какую-то абстрактную "судьбу", но вера хотя бы во что-то — единственное, что помогало ему в самые трудные моменты его жизни. Пускай в основном это и была вера в себя.       — Я знаю, что ты не спишь, — мягко улыбается Чуя, замечая лёгкое подрагивание тёмных ресниц. — Доброе утро.       Реакции ноль, но Накахара прекрасно знает, что он нарочно притворяется, поэтому щекочет его пятку, заставляя Осаму тут же спрятать ногу под одеяло. Дождавшись ответной улыбки, Чуя плюхается рядом, складывая руки под голову. Тут мягко, гораздо удобнее, чем на его кровати, а у Осаму дома ещё лучше. Кажется, он тогда впервые по-настоящему выспался, утопая в тёплом после ледяной воды матрасе. Чёрт, вот это была история, конечно.       Чуя много раз прокручивал в голове всю ситуацию на заброшенной станции и возможные последствия того, что они натворили. Ведь если бы он был там один и всё же решил "не светить лицом" и остаться незамеченным, спрятавшись — его бы расплющило поездом в первые минуты. Но Дазай вытянул его и в прямом смысле спас ему жизнь. Причём не раз: то оттолкнув от летящей биты, то не дав упасть под колёса, то заблокировав проход скинутыми ящиками.       И дело было не в том, что Чуя бы не смог выбраться один, нет — он бы выпрыгнул из поезда сразу, как только тот успел разогнаться или просто убежал бы, когда они ушли вытягивать Крота. Дело в том, что Дазай его не бросил, рискуя собственной жизнью ради него. А если брать в учёт, что Осаму совершенно обычный парень и ему, в отличие от Чуи, впервой оказываться в подобной ситуации — это поистине героический поступок.       И в душе Накахаре стыдно перед ним за то, что втянул его в это дерьмо, искренне не желая для него ничего плохого. Но это в каком-то плане сплотило их, объединило не только убийством в хижине. И если Чуя согласился бы с тем фактом, что он доверяет Дазаю, то… неясно, доверяет ли тот Чуе вообще? Чуе, который бесстыдно лжёт ему.       — Чего? — тихо смеётся Накахара, вслушиваясь в сонное бормотание перекатывающегося на спину юноши.       — М… сколько… времени?       — Почти час дня, — Осаму чуть жмурится, словно стараясь вспомнить, какой сегодня день или хотя бы месяц. Он, вроде, вчера не пил, но лицо слегка опухло. Прямо как у Чуи. — Я голодный. Хочешь вафли?       — Звучит… — Дазай приоткрывает один глаз, — неплохо.       — Неплохо звучит ему, — усмехается Чуя, аккуратно убирая пёрышко с чужих волос. У него сейчас внутренний порыв какой-то необъяснимой тактильности, что пальцы на ногах сводит в попытке удержать её. — Какие вообще планы на день?       — Спать.       — Нет, спать я тебе не дам, — Дазай мычит, не отпуская удаляющуюся от него подушку. — Поснимаем сегодня что-нибудь?       — У нас целые каникулы впереди…       — Знаю, но я уезжаю.       — Куда?... — если бы Накахара сам знал куда. Потому что кроме просьбы "помочь" ему толком ничего не объяснили. А значит, это может быть, что угодно. Что угодно, что зовётся "грязной работой".       — Секрет.       — Теперь ты меня решил секретами мучить?       — Да, — с улыбкой тянет Чуя, переворачиваясь на бок к нему. — Мне же так нравится тебя кошмарить.       — Почему?       — Что значит почему? — усмехается юноша, стоит Осаму наконец-то открыть глаза. — Разве "нравится" уже не говорит о многом?       — "Нравится" — понятие растяжимое.       — Неправда, оно очень даже конкретное.       Дазай на это ничего не отвечает, просто уставившись на потрескавшийся от старости потолок. Чуя на секунды сжимает губы, стыдясь жилища, где он родился и вырос, но… судя по чуть прикрытым векам, Осаму сейчас просто думает. Интересно, о чём? С одной стороны, Накахаре хочется пораспрашивать, поговорить, а с другой, и вовсе не нарушать эту спокойную тишину полудня у него дома, пока ярко светит солнце, скользя лучами по мятой простыни. Поэтому он просто смотрит на Осаму, положив щёку на ладонь, всё же не сдерживая себя от терзающего вопроса:       — Дазай?       — М?       — Почему ты так хочешь в Японию?       — … — юноша вздергивает брови, медленно переводя взгляд на парня рядом. — Почему ты так внезапно спросил?       — Потому что мне интересно, — мягко улыбается Чуя.       — Это… долгая и скучная история.       — Мы куда-то торопимся?       — Да нет… — Осаму неловко пожимает плечами, — просто там нет ничего особенного.       — Не томи, рассказывай.       — … — тяжело вздохнув, Дазай ещё долго думает, принуждая Чую ненароком зевнуть в ожидании рассказа. Сегодня действительно отличная погода, отличная, чтобы поваляться, погулять, погонять на мотоцикле, но... планы на вторую половину дня в виде обязательной поездки к фургонам — даже в мыслях портили долгожданные выходные. — В общем, когда я был ребенком, у меня был логоневроз. Короче говоря… я был заикой.       — Генетическое?       — Не совсем, это было из-за стресса… — признаётся юноша, прикусывая губу. — Из-за того, что я не мог адекватно доносить свои мысли, у меня были проблемы со сверстниками и учителями вплоть до седьмого класса. Одноклассники считали странным, поэтому друзей у меня не было, а родителей "из-за моего молчания, но при этом идеальных тестов" постоянно звали в школу. Пускай после кучи врачей, логопедов и психологов от меня отстали, но от этого легче не становилось. Триггер-то оставался...       — Какой триггер?       — Ну… там разные были… — качает головой Осаму, чуть прикрывая глаза, словно погружаясь в воспоминания. — В общем, на тот момент я не заикался только с Одасаку, моим братом. Мы много времени проводили вместе, когда оба учились в школе, и в какой-то день мы с ним решили посмотреть аниме. Я даже не помню какое, но… мне настолько сильно понравилось, что я продолжил смотреть один тайтл за другим. Ночью, днём, на уроках, в машине, словом, везде. Один раз в школе ко мне и подошёл Танизаки. Он тогда спросил, мол, что я смотрю… а я так разнервничался, что он начнёт стебать меня, как и другие, что просто проигнорировал его, — Осаму с долей ностальгии усмехнулся, и Чуя не смог сдержать ответной улыбки. — Но мне повезло, что он сам увидел, и мы разговорились на этой теме. Я все ещё заикался, но постепенно это сходило на "нет". Потом мы начали и с Наоми общаться, и чуть с другими одноклассниками, от этого стало как-то легче. Было дело, когда меня "триггерили", но со временем это ушло. Сейчас, конечно, интересы поменялись и мне уже не так интересно залипать по сто часов в ноутбук. Но всё же, память о том периоде осталась. Собственно… аниме, которое в какой-то мере помогло мне справиться с заиканием и влиться в социум, очень важно для меня и, конечно же, ассоциируется с Японией. Поэтому мне так хочется быть ближе к стране, в которой я виртуально провёл большую часть отрочества, — он тяжело выдыхает, опуская взгляд. — Мне хочется верить, что жизнь там и вправду лучше.       — И ты серьёзно считал, что это не интересно?       — Говорит мне человек, который собрался выиграть там самое масштабное соревнование в мире.       — Глупый, вообще-то, фоткать кошек тоже прикольно, — фыркает Чуя, наблюдая за цокнувшим Осаму. Вот он нарочно же кривится, но всё равно улыбается.       — На самом деле, есть ещё одна причина, — Дазай в секунды меняется в лице, становясь более серьёзным, более… взволнованным? Тревожным даже? Накахаре видно плохо из-за его положения сбоку, но сердце мигом уходит в пятки от неведения. От страха, что он может сказать, особенно, упоминая некий "триггер".       — Какая?...       — Секрет, — Осаму тихо смеётся, стоит подушке прилететь ему в живот. "Как же ты замучил меня своими секретами" — хочется крикнуть сквозь улыбку, но Чуя лишь снова шлёпает его подушкой по закрытому руками лицу, получая лёгкий пендель в бок. — Всё! Чуя, стоп! Стоп-слово… хватиии… — Дазай, давясь смехом, не успевает закончить, как Накахара, пользуясь свёрнутым вокруг парня одеялом, ловко скидывает его с кровати. Пол там не твёрдый, не ударится, в таком мягком коконе так точно, но ворчать начнёт:

— Ты, я, вафли. На кухне. Через десять минут.

_____________

Осенние каникулы

__________

"Как понять, что тебе нравится девушка?"

— стук по клавиатуре телефона и первый попавшийся сайт.

"Для начала напишите на бумаге, что для вас означает симпатия"

      Сверля чистый лист блокнота на коленях, Дазай постукивает ручкой по столику в комнате ожидания. В бизнес-центре прохладно, кондиционер шумит над головой, перебивая клацанье компьютеров офисных работников первого этажа. Прождав отца почти два часа, он уже успел дочитать книгу и пролистать новостную ленту дважды, выбрав одно единственное для себя развлечение — подумать о том, о чём не хотел вспоминать до конца каникул.       Симпатия? Что означает? Ничего нормального в голову не приходит уже десять минут. Забота? Желание проводить больше времени вместе? Доверие? Так, это уже вроде другое. Симпатия — это когда тебе нравится человек, а он уже пишет в блокноте какие-то аспекты этой "симпатии". Или уже влюблённости? Чёрт, почему эти понятия настолько сложные? Что предполагает само "нравится"?

"У вас есть общие интересы?"

— кофе, школа… ладно, пока прочерк.

"Что тебе нравится в её внешности?"

— рост, заколотые в хвост волосы, глаза тоже светлые. Почему тоже? Дазай вновь перечёркивает уже заляпанный чернилами текст. Ну да, ему нравятся голубые там, зелёные глаза. А у Митсуки какие? Зелёные же, верно?

"Твоё поведение меняется рядом с ней? Волнуешься перед встречей, рассказываешь больше о себе, о ней, шутишь или, может быть, пытаешься быть "круче"?"

      Дазай кривится от странности самих вопросов. Волнение? Он что, тест по матану пишет? Или, не дай бог, от наркодилеров бегает? О себе ему нечего особо рассказывать, да и она не спрашивает. Или спрашивает? Обычные беседы он поддерживает, да — общение с ней реально классное. А насчёт "пытаться казаться круче"... ему что, делать нечего? Или стоит придумывать фейковые истории отношений, чтобы вывести Митсуки на ревность? Что за глупость?

"Ты переживаешь за её состояние?"

— хотелось бы, чтобы всем было нормально. Митсуки, вроде, особо ничего не тревожит. Хотя она что-то рассказывала о проблеме с документами в ВУЗ из-за визы, и Дазай точно что-то отвечал ей в школе. Она спокойная, не вспыльчивая, да даже если бы и была, то тоже бы решала проблемы на лету.

"Ревнуешь её к кому-то?"

— её? Да… нет как-то… нет.

"Говоришь ли ты ей комплименты?"

— ну, он, вообще-то, никому их не говорит, но ей он что-то сказал насчёт фигуры в кафе. Может, это знак? Или это было в дружеском контексте?

"Чем дружба отличается от влюблённости?"

      У Дазая уже глаза устали смотреть в экран телефона, пока он пытался расставить в своей голове все эти понятия. И там, и там вы заботитесь друг о друге, вы в равной позиции, вам интересно вместе. Единственная разницы, которую он для себя увидел — это присутствие влечения. Но опять же, тут и друзья с привилегиями существуют и секс без обязательств. Так что понять реально сложно, особенно, когда опыта у тебя толком и не было.       Дазай опускает взгляд на два, или уже три, перечёркнутых и переписанных столбца — может… проще действительно остаться друзьями? Или тут уже играет нерациональный страх вступать в отношения? Неясно. Ясно только это странное чувство в груди, что всё, что он сейчас пишет — идёт наперекор ему самому. Ему и его собственным желаниям. Иначе бы он не вставал каждые десять минут, бродя по первому этажу от стены до стены и стараясь пересилить себя и наконец-то определиться. Это чувство чем-то напоминает предательство, чувство, будто его обманули. Вот только никто его не предавал и не обманывал, кроме… его самого?       Наконец-то находившись по коридору, Осаму откидывается на спинку стула, уставившись на клетчатый потолок. С одной стороны, у него ещё неделя до конца каникул, чтобы уже в школе дать точный ответ Митсуки, а с другой — неизвестно, сколько времени будут занимать подобные походы к отцу на работу. Так что лучше решить всё заранее, если это вообще возможно — решить, вывести логическое заключение в таком до абсурда глупом вопросе — нравится тебе человек или нет.       Наверное, хорошей идей будет разобрать других его близких людей и сравнить их отношения. С Митсуки наброски уже есть, значит, можно попробовать Танизаки, как пример дружбы, Оду, как пример родственных связей, и, как смутный пример запутанных, но не менее важных отношений — Чую. Точно, Чую.       Осаму закусывает губу, вновь открывая блокнот на коленях. Насчёт Накахары даже писать нет смысла — места не хватит, слишком много стоящих внимания деталей от знакомства на вечеринке до вафлей субботним утром, но пропускать его — просто неправильно. Наверное, поэтому он так быстро закончил с одноклассником и братом, аккуратно выводя чужое, такое лаконичное и приятное слуху имя — Чуя. И в голове сразу всплывает этот неуловимый образ в грубой косухе и берцах, со светло-рыжими волосами и ямочками на щеках.       Сперва Дазаю сложно подобрать правильные слова, хочется, чтобы текст выглядел красиво и аккуратно, поэтому он сперва набрасывает тезисы на черновой странице, избирательно формулируя предложения. К чёрту открытые в телефоне вопросы, здесь важна импровизация и… честность. Слово за словом — шарм, харизма, пламенный темперамент, уверенность. Затем, сила духа, твёрдость слов и холодный, но такой проницательный взгляд нежно голубых… особенных глаз. Чуя сам по себе какой-то… особенный? И объяснений, почему Дазай так считает, попросту нет.

Это внутреннее, не поддающееся никакой логике чувство...

— Осаму?

— юноша взгдрагивает, хлопая блокнотом, когда знакомый голос внезапно оказывается слишком близко к нему. — Что ты пишешь?       — Конспект... — Дазай теряется, дрожащей рукой убирая исписанные листы в сумку. Его прежде теплой улыбки будто и не было — осталась только натянутая, защитная, вытреннированная временем, чтобы стереть любую искренность со своего лица, — по экономике.       — Ладно, — отец коротко кивает, зазывая его за собой к лестнице. — Мой офис на двенадцатом этаже.       Свет в лифте бизнес-центра слепит глаза, отчего Дазай отворачивается, глядя сквозь стекло на соседнюю высотку. Три дня назад там проходила вечеринка в честь дня рождения Митсуки. Митсуки, которая задала ему вопрос, ответа на который он не знает, тем более после всех таблиц, которые он чертил в блокноте последние полчаса.       Силой сжимая губы, Дазай косится на отца, спокойно поправляющего идеально выглаженный костюм в отражении зеркала — вряд ли он что-то увидел из его записей или захочет посмотреть на них, как было с камерой и затрещиной. Всё-таки с того дня Осаму стал ещё усерднее учиться и буквально из кожи лез ради хорошей отметки на курсах и в школе. Потому что расслабляться было нельзя. Ведь если хоть что-то из того, что не знает его отец вскроется — ему точно будет несладко. А так будет хоть какая-то подушка безопасности в виде идеальной успеваемости.       — Что от меня требуется сегодня? — наконец-то разрушает затянувшуюся тишину Дазай, отведя взгляд к стене.       — Через час у нас совещание, — мужчина опускает взгляд на наручные часы. — Посидишь, послушаешь, как проходят сделки. Потом менеджер сделает тебе экскурсию по офису, дальше посмотрим по ходу дела.       Осаму лишь коротко кивает, глядя в пол — лишь бы ничего сложного не было. Если ему дадут какое-то, пускай и простое поручение, а он облажается — скандала не избежать. Конечно, вряд ли отец станет отчитывать его при сотрудниках, но дома может знатно прилететь. Прямо как за пролитый кофе вчера.       Двери лифта распахиваются на двенадцатом этаже. В длинном, узком коридоре пахнет свежей краской, а многие офисы вдоль стен и вовсе прикрыты целлофаном — видимо, здание ещё в процессе постройки. Пока рабочие бегают с гудящими тележками, они молча следуют дальше, мимо пронумерованных кабинетов, периодически кивая знакомым лицам отца.       — Добрый день, мистер Полански.       — Добрый, — в какой-то раз бросает отец, шагая дальше, и Осаму тоже кивает для приличия, не поднимая тусклого взгляда от каменного покрытия у ног.       — Здравствуй, Дазай.       Юноша стопорится, медленно разворачиваясь к знакомому, чуть сиплому голосу. Прямо перед ним, в нескольких метрах стоит Джеймс. Стоит, как ни в чём не бывало, подпирая дверь одного из офисов. Осаму неосознанно делает шаг назад, отчего Джеймс, явно довольствуясь тем, что его наконец-то заметили, вздёргивает подбородок:       — Как Ваши дела?       — В порядке вещей, — остановившийся следом отец чуть щурится, недоверчиво оглядывая агента из-за плеча       — Дазай сегодня на работе с Вами? — улыбается Джеймс, кивая на застывшего посреди коридора парня.       — Верно.       — Что ж, — он добродушно разводит руками. — Когда вы закончите, могу ли я попросить Дазая отойти со мной в наш офис на полчаса?       — По какому вопросу? — отец полностью разворачивается, свысока глядя на в секунды замешкавшегося мужчину. Пускай Джеймс и сотрудник ФБР, но на таком контрасте между ними в росте, во взгляде, в какой-то необъяснимой, тёмной энергетике, кажется, что стоит отцу поправить галстук и здание содрогнётся.       — Это касается дела Ацуши Накаджимы, — собирается Джеймс, натягивая свою фальшивую улыбку. Но вот Осаму вообще не до лести — одно имя, одна фамилия его ранее живого друга — от пят до макушки пронизывает ледяной озноб. — Мы…       — Прошу прощения, но нет, — спокойно качает головой отец. — Не можете. Занимайтесь своей работой и не вовлекайте туда посторонних. И тем более детей.       — Дело в том, — Джеймс нарочно игнорирует его, продолжая как ни в чём не бывало вести диалог. И Осаму сейчас просто хочется крикнуть: "Заткнись, заткнись, не перечь ему! Будет только хуже". Ведь если он разозлит, раззадорит настроение отца, Дазай станет первым, на кого он сорвётся. — Что у нас есть некие несостыковки в деле. По большей части, в истории Вашего сына.       — Пока у Вас нет никакого ордера, документов и, тем более, моего разрешения, ничем помочь не могу, — Полански спокойно разворачивается, двигаясь в сторону своего кабинета. — Всего доброго.       — Я думал, — Джеймс переводит взгляд на затихшего во всех смыслах юношу, — что Дазай сам хочет поучаствовать в помощи делу по поимке убийцы своего друга.       — Мне кажется, — тон. Этот ледяной, жёсткий, но тихий тон — Осаму слышал сотню раз. Но это пока что вторая ступень. Если этот идиот доведёт его до третьей… ничем хорошим это не закончится. Тревога накрывает с головы до ног, пульсируя в висках, и Дазай сейчас готов сделать что угодно, лишь бы стабилизировать настроение родителя. И дать показания, и переписать тонну отчётов, да хоть про хижину рассказать, лишь бы тот не злился. — Мы решили этот вопрос ещё в тот вечер, когда Вы приняли взятку, чтобы дело не касалось моего сына.       — Это была не взятка, а штраф за ложь следствию.       — Штраф в большую, чем положено сумму? — он хмыкает, чуть оборачиваясь. — Вы поражаете меня своей некомпетентностью, Джеймс. Мой сын не лжец в отличие от Вас. Он мог обознаться, но с такими людьми, как тот мальчишка, он больше не водится, — отец переводит ледяной взгляд ниже, — верно?       — Да, — Дазай, уставившись в тёмно-карие глаза напротив, не уверен, что его вообще слышно, вздрагивая от тихого смешка у стены. Чуя как-то сказал, что ФБР знает абсолютно всё и, вероятно, то, что они дружат тоже. И сейчас, если тянущий улыбку Джеймс скажет… если он скажет хоть что-то… Осаму даже думать страшно о том, какая может последовать реакция. Но агент лишь спокойно кивает, вновь улыбаясь Дазаю, говоря медленно, чётко, глядя в глаза:       — Обсудим это повторно в другой раз.       — Не обсудите, — отрезает отец, ступая дальше по коридору. — Пошли, Осаму. У нас много работы.       Поочерёдно хрустя пальцами, Дазай медленно разворачивается, ступая следом по опустевшему коридору. Если на этот раз всё и обошлось, не факт, что Джеймс не припрёт его к стене в следующую их встречу. Потому что Осаму есть, что сказать. Про хижину, про поезд, про ложь насчёт Ацуши и многое другое, что так или иначе он узнал и увидел. Но также есть и причины, почему смолчать всё-таки стоит. Их много, все они весомые и имеют значение, но ни одна, ни две таблицы не помогут сделать правильный выбор и предугадать последствия.       Если быть честным, кажется, что Джеймсу глубоко плевать на всё, что связано с настоящим убийцей Ацуши, потому что его интересует другое. Интересует то, с чем Осаму вполне мог бы ему помочь, если бы только свято не верил в то, что Чуя Накахара никак не может быть связан с Костелло.

____________

_______

      Колючие ветви кустарника цеплялись за платье и волосы, когда девочка, пробираясь сквозь пролесок, вышла к протоптанной вдоль реки дороги. Тревожно оглядываясь по сторонам, она ускорила шаг — место, куда она торопилась, всегда было тихим и безлюдным, что отлично подходило для их тайной встречи. Правда, понять не опаздывает ли она и спросить сколько времени в такой глуши было не у кого — лесничие и охотники, завидев пасмурное небо над головой, точно засели в своих хижинах в преддверии дождя, который был совсем некстати к ее завитым локонам и свежему макияжу. Но если она придет раньше, то так даже лучше — успеет спрятаться от проезжающего в полдень поезда.       Обогнув вывеску "не купаться — опасно" и пускаясь вниз по склону к реке, девочка осторожно перепрыгивает грязные кочки, лишь бы не заляпать совсем новые туфли. Ведь это подарок. Дорогой подарок, который ни отец, ни, тем более, её ровесник — неспособны ей купить. Способен лишь человек, который так внезапно явился в их организацию пару лет назад, и сердце, так сильно жаждущее хотя бы какого-то внимания, забилось быстрее.       Высокий мост совсем рядом, когда она обходит засыпанную ветками канаву, морща нос от резко ударившего запаха канализации. Ладно, даже ее невыносимая брезгливость не помешает ей добраться до "их места", цепляясь за железные поручни моста. Не так просто перелезть через балки в пышном платье и ступить на каменный выступ у подножия реки, особенно, когда твой рост сто пятьдесят сантиметров. Ну ничего, еще вытянется, ведь ей уже тринадцать и она достаточно взрослая, чтобы ходить куда хочет и встречаться с кем захочет. Нечего отцу лезть не свое дело, пытаясь всеми силами оберегать своего единственного ребенка, ещё и натравливать на него безмозглых подчиненных.       Ветер развевает завитые крупными кудрями волосы, когда девочка наконец-то ступает на каменный выступ под мостом, оглядывая реку — отличное, красивое и главное очень подходящее место, чтобы никто не увидел и не нашел их. Конечно, запах тут отвратительный, но что поделать — такова их нелегкая и невероятно романтичная судьба, особенно, учитывая строгие запреты общества.       Искренне улыбаясь в предвкушении тех долгожданных секунд, когда их взгляды наконец-то встретятся, она делает шаг назад, чувствуя, что опоры под ногами нет. Девочка не успевает и вскрикнуть перед падением в ледяную воду, как за край тонкого, лолитного пальто хватает крепкая рука, помогая удержать равновесие:

— Вот ты где!

— рвано выдохнув, она едва не падает на каменный выступ, когда ее отпускают и, спрыгнув с железной балки моста, приземляются рядом. — Элис, ты что творишь? Совсем с ума сошла?       — Чуя? — отдышавшись, девочка ошарашенно распахивает глаза, оглядывая с ног до головы парня в косухе напротив. — Ты то что тут забыл?       — У меня к тебе такой же вопрос, — он хмурится. — Гербер во всю ищет тебя, а ты шляешься где попало. Опять за своё? Неужели так трудно сидеть дома или хотя бы спрашивать перед тем как уйти куда-то?       — Тебя то я забыла спросить! В опекуны мне заделался? — Элис отряхивает руки, приводя в порядок пальто и платье — и опять он все испортил. — Проваливай отсюда!       — Проваливай? — Накахара хватает её за руку с шипением одергивая на себя. — Ты же знаешь, что сейчас тебе вообще опасно выходить на улицу, не говоря уже о том, чтобы привлекать к себе чужое внимание.       — Это вообще не твое дело! — она силой дергает руку, но Чуя буквально вцепился в её запястье, не желая выпускать ни при каком раскладе. — Ты твердишь, что не причастен к нам, а потом по первому зову бежишь выполнять поручения отца. Перестань быть двуличным и определись наконец-то!       — Не тебе решать, что мне делать! — Накахара со злости сжимает её руку, но заслышав жалобный стон девочки, тут же отпускает, виновато шагнув назад. — Я сам разберусь…       — Я тоже разберусь сама где, когда и с кем мне встречаться! — она трёт покрасневшее запястье.       — Так значит, ты ждешь здесь кого-то? Кого?       — Тебя это не касается.       — Чёрт возьми, касается, Элис! — северный ветер шумит в ушах, когда Чуя в знак искренности прикладывает ладонь к груди. — Меня касается с кем и куда ты ходишь, потому что ни мне, ни Герберу, ни другим не плевать на тебя. Почему ты не понимаешь таких элементарных вещей?       — Потому что вы никогда не делали для меня столько, сколько делает он! — она едва не срывается на крик, взмахивая рукой, одним жестом отталкивая Накахару ближе к бурлящему течению реки.       — Кто он?       — Я же сказала, что не буду тебе ничего говорить, — Элис демонстративно разворачивается, двигаясь к подъему на склон, стопорясь, когда путь ей преграждают — едва сдерживая себя, Чуя сжимает кулаки, говоря медленно, четко, так, что по спине пробегают колючие мурашки.       — Либо ты рассказываешь мне все сейчас, либо я веду тебя к Герберу. Поверь, лучше обратиться ко мне, потому что от него простым разговором ты не отделаешься.       — А ты что мне сделаешь? Ударишь? — она усмехается, скрещивая руки. — Решил вернуться к старым привычкам?       — Я ничего тебе не сделаю, — Чуя кивает на внезапно появившийся черный фургон, быстро двигающийся по дороге вдоль леса прямиком к мосту, под которым остановились девочка и парень, — в отличие от них.       — Ты что… — Элис испуганно делает шаг назад, глядя на приближающуюся машину. — Сдал меня!? Да как ты…       — Я уведу их, если ты скажешь мне правду, — клянется Накахара, но та не слушает, вертя головой, словно надеясь, что сейчас появится ее опаздывающий спутник и спасет от надвигающейся беды. — Кто это? Имя!       — Я вас просто ненавижу! — она смаргивает внезапно проступившие слезы. — Вы ничего не знаете о запретной любви!       Расстерявшись от её слов, Чуя уже открывает рот, чтобы ответить, утешить, объяснить, что так будет правильно, но попросту не успевает, когда по склону к ним бегом спускаются двое мужчин, загоняя девчонку в тупик между ними и рекой. Он немеет, беспомощно опустив руки и наблюдая, как громила закидывает вырывающуюся в слезах Элис себе на плечо, уводя подальше дальше от места, где было назначено тайное свидание.

      — Спасибо, Чуя,

— благодарят с легким акцентом, догоняя сбежавшую дочь наркодилера и второго мужчину у фургона, но Накахара словно не слышит ни слова, анализируя в голове все то, что сказала ему Элис. Ветер вздымает и путает рыжие волосы, когда он, как в тумане, подходит к краю выступа, глядя на бегущую реку. Рука невольно тянется к пачке сигарет в кармане, чтобы побыстрее снять неожиданный стресс и забыться, но он лишь вздрагивает, когда машина за спиной заводится, отчаливая в сторону города. Юноша рвано выдыхает, прикрывая глаза — отлично, Чуя, ты та ещё крыса, которая прикрывается заботой о близких.       Ёжась от холода, он складывает руки на груди, с тоской рассматривая свое отражение в темной воде. Элис сказала ему мол "выбери сторону", "перестань быть двуличным" — и это все звучит так просто, словно говорить правду другим после стольких лет обмана, как раз плюнуть. Будто это так просто признаться в своём прошлом, в своих ошибках, в своих чувствах — в обиде, страхе, одиночестве, и в том, что Чуя, как никто другой, знает, что такое "запретная любовь".

______________

_______