Свидетели

_________________ _________________       — Эй, Дазай, — секретарша скучающе вздыхает, покачивая ногой. — Не хочешь прогуляться? Нужно передать отчет об аренде в администрацию на первом этаже. Справишься?       — Ну да, — Осаму неохотно отрывается от ноутбука, когда стопка бумаг оказывается прямо перед носом.       — Не бойся, — она улыбается, ловя взгляд юноши на офисе босса. — Мистеру Полански скажу, что ты на важном поручении от меня.       Ох, да, какое же важное поручение — носить бумажки с этажа на этаж. Изначально речь шла хоть о какой-то полезной деятельности у отца на работе, а в конечном счете все свелось к выполнению домашки и залипанию в телефоне. Спрашивается, зачем вообще приезжать сюда каждое воскресенье, когда большей части населения не до покупки недвижимости? Непонятно.       Закрывая за собой дверь, Дазай не спеша двигается по коридору. Сегодня здесь почти нет людей, только парочка курьеров минутой ранее и женщина в темном костюме, пролетающая мимо едва не бегом. Они почти сталкиваются, когда она рявкает по телефону, что уже на месте и бесследно исчезает за спиной.       Осаму недовольно косится ей вслед, как слабый хруст под ногами перехватывает внимание юноши. Он хмурится, осторожно поднимая с пола пластиковый предмет — это пропуск на территорию для сто пятого кабинета. Видимо, обронила, когда шла, судя по тому, что двери нужного офиса распахиваются на другом конце коридора.        Положив карточку обратно на кафель, Осаму вызывает лифт — не его дело следить за чужими пропусками и относить их хозяевам. Он не на прогулке, а на важном поручении — отнести бумаги и взять себе кофе. И неважно, что вместо бессмысленных походов с этажа на этаж стоило остаться дома и готовиться к пересдаче.        Конечно, вчера они прогнали всевозможные темы, но этого недостаточно. После провала теста, у него нет права на ошибку и нужно быть не просто "хорошо подготовленным", а знать ответ на каждый вопрос в совершенстве. Как Митсуки.       Честно говоря, вчера вечером она просто поразила его. Казалось, чего еще стоило ожидать от отличницы в школе, но Осаму был искренне впечатлен ее эрудицией и знаниями выше общей программы. Митсуки не из тех людей, кто зубрит, нет, ей действительно интересно учиться и доводить до идеала даже что-то простое, вроде домашнего задания.        И такой перфекционизм в учебе даже слегка напрягал, но одновременно Дазай находил в этом нечто привычное, знакомое. Чем-то отражающее его самого. Не только в плане учебы, а во всем том, о чем они говорили в тот день.

***

      — Как думаешь, это все пригодится нам когда-нибудь? — листая страницы учебника, юноша вздохнул. Они так и остались сидеть на кухне с момента его возвращения и до позднего вечера.       — Геометрия? Возможно. Ну, лично мне, как дизайнеру в будущем. А если говорить про школьные предметы в целом, что-то вроде биологии — мне не нужно.        — И это ты мне говоришь, сдавая лучший проект по генетике в классе.       — Ну, это другое.       Она тихо рассмеялась, записывая решение, пока Осаму сверлил взглядом чистый лист перед собой — он никак мог перейти к следующему заданию. Настроение после встречи с отцом было подавленным, концентрироваться не получалось, а атмосфера вечера на кухне с чашкой чая совсем не вписывалась в его представление о строгой подготовке к экзамену.       А еще хотелось поговорить. Не об учебной неделе с понедельника, не о погоде, не о новом фильме в кино — хотелось поговорить о личном. Но о чем и как он не знал — давно этого не делал.       В ту минуту его много что тревожило. Но половина тем была под строгим запретом — как минимум Чуя Накахара и все события, связанные с ним. Поэтому Дазай лишь молча смотрел на подпирающую щеку девушку и не мог ничего сказать — сомневался, хоть и знал, что она поддержит беседу, выслушает и, возможно, сможет его понять.       В конце концов, они немного, но все же были похожи между собой. Как самый значимый пример — намерение поступить в престижный вуз за границу. При чем с тем фактом, что их обоих тянуло в творчество, противоположное представлению родителей об успехе их детей.       — Но если ты определилась со своей профессией, почему бы просто не уделять все время ей? Разве перспектива сейчас сшить что-нибудь не привлекает тебя больше чертежей?       — Привлекает, конечно. И я могла бы хоть сейчас заниматься этим. Просто… — она вздохнула, закручивая светлую прядь волос на палец. Это была ее привычка, и Осаму, замечая на уроках, находил это милым. — Вопрос не столько в теоремах и клетках, а в том, что вся школьная волокита — это основа для тех, кто хочет чего-то добиться в жизни. А у меня большие перспективы, как и ожидания от других.       Дазай на это кивнул. Наверное, он понимал ее в этом плане, как никто другой.       — Сейчас популярно говорить, что мы никому ничего не должны, но… — Митсуки пожала плечами. — Я не совсем согласна с этим. Да, можно делать, что хочется, но лично я чувствую некий долг перед родителями за все то, что они для меня сделали. Они хотят идеальный аттестат и второе высшее, повесомей, позже. Я согласна. Многие говорят, что так я пытаюсь реализовать себя через их одобрение, но даже если и так, то что в этом плохого?       Осаму не знал, что ответить. Он тоже не находил ничего криминального в этом — по такому принципу живут многие семьи, как и он сам. По закону ребенок остается под опекой родителей до совершеннолетия, по реалиям — до конца вуза и поиска работы. И только единицы могут сразу с восемнадцати встать на ноги и устроить свою жизнь.       В остальных случаях, это слабо работает. Ведь, что делать, если ни денег, ни цели, ни жилья, ни связей у тебя нет? Но есть вариант, который могут предложить родители — жить по их правилам. Так поступал и его брат — медицинский колледж для стабильности по рекомендации отца, потом университет, а потом уже своя жизнь.       Не то чтобы Одасаку был восхищен своим образованием — он вообще не высказывался о нем. Не было смысла – с возрастом планы сменились на творчество, а академия скульпторов в Марселе приняла его и без одобрения родителей. Отец до сих пор не знал, чем он занимался вместо работы в частной клинике. Это было специально утаяно, лишь бы Осаму отпускали к нему на летние каникулы и связь с семьей совсем уж не терялась.       Хотя отец наверняка злился на Оду за его многократный отказ от родового бизнеса, возложив последнюю надежду на младшего сына.        Что касается Дазая, то его не привлекали ни недвижимость, ни должность руководителя, ни все вытекающее. Первое, что двигало его идти по выбранной семьей специальности — это отсутствие запасного варианта. Перспектива стабильности, деньги и своеобразная, но помощь отца — обеспечивали его почти всем. Всем, кроме морального удовлетворения.        Правда… кто знал, что со временем запасной, пускай и сомнительный вариант, все-таки появится?       Тогда Осаму и вспоминался второй пункт, повлиявший на всю его жизнь после ухода матери.       — А что будет, если ты все-таки не оправдаешь их ожидания? — юноша произносил это вслух, но губы его дрожали. Потому что вопрос был задан в первую очередь самому себе. — Если ослушаешься их?       — Конечно, вряд ли случится что-то страшное, — задумалась Митсуки, убирая учебники в сумку. — К тому же, это мой выбор, так что я скорее не слушаюсь, а прислушиваюсь. Моих было сложно убедить на дизайн, но несколько лет, посвященных рассказам об известных брендах и их историях, дали свое. Они не в восторге, но приняли и позаботились о хорошем университете. И опять же, с условием про вторую вышку, — девушка вздохнула. — Насколько я знаю, у вас речь идет о наследовании бизнеса, а не о свободе специальностей. Это сложнее. Фотография всегда будет иметь место быть в твоей жизни, но, познакомившись с твоим отцом, — она закусила щеку. — Боюсь, только как хобби.       "Ну да, для меня это забавы ради", — хотел ответить Дазай, но не смог. Потому что это было не так.       В самых тайных мечтах это было делом всей его жизни, а не развлечением. Делом, в которое он вкладывал частичку себя. И в момент щелчка камеры это было так легко и искренне, было воодушевляюще и желанно, было правильно и на все сто процентов совпадало с его внутренним "я".       Осаму мог закрыть это в себе, но не искоренить. Особенно, когда Чуя дал ему понять, как важно делать то, что ты хочешь.       — А ты?       — Что я?       — Что будет, если ты все-таки не оправдаешь их ожидания? Если ослушаешься их?       В тот раз он как-то глупо отшутился, провожая Митсуки до машины. Лишь мысленно ответив себе, что это невозможно…       …потому что подобная ошибка уже стоила чужой жизни.

***

      Сейчас же, вспоминая этот разговор, Дазай лишь тяжело вздыхает — тема выбора между долгом и мечтой терзала его, сколько он себя помнил. Вроде уже все для себя решил, но буря сомнений все никак не могла затихнуть. Противоречие за противоречием кружили голову, а попытки что-то изменить заставляли только больше разочаровываться в самом себе.        Поэтому он старался особо не думать о будущем — ни о выбранном, ни о запасном варианте. Все равно никак не предугадаешь, как сложатся обстоятельства. Так что на данном этапе есть смысл оставить все, как есть.       Проторчав почти двадцать минут на первом этаже по делам, Осаму не спеша возвращается обратно. Настроение сегодня какое-то подавленное, унылое, но в планах дождаться, когда отец закончит дела в своем кабинете, и наконец-то вернуться домой. И это немного подбадривает.       Вот только, выходя из лифта, Дазай вновь замечает несчастный пропуск, по которому, судя по следам, пару раз прошлись. Юноша оглядывается по сторонам в поисках хоть кого-то, на кого можно было бы перенести ответственность, но в коридоре ни души. Только он, пластиковая карточка и неугомонное чувство справедливости в примеси с надлежащим воспитанием.        Сжимая в руках стаканчик с кофе, он фыркает, все же подхватывая с пола пластиковую карточку — кинет в хозяйку, как увидит, честное слово. Это последний раз, когда он вписывается во что-то подобное!       Сто пятый кабинет находится по дороге к офису отца. Дверь заперта и Осаму искренне надеется, что его стук не услышат, а пропуск останется лежать на входе. Но дверь с затянутым пиком, словно в засекреченной лаборатории, открывают.        И Дазай сотню раз жалеет, что вообще вышел сегодня из дому.       Женщина, с которой они пересеклись в коридоре, перекрывает вид на офис, скрестив руки. И юноша не понимает, как он мог не узнать в кудрявой американке следователя, который допрашивал его по делу о смерти Ацуши в школе. Осаму помнит тот день, как будто он был вчера, совершенно теряя дар речи от нежданной встречи.       — Добрый…       Она не успевает договорить, ловя на лету потерянный пропуск. Не дожидаясь ни благодарности, ни пожеланий хорошего дня, ни упреков в грубости, Дазай разворачивается и едва ли не бегом преодолевает коридор. Стоило ожидать, что так просто его не оставят, когда за спиной уже были слышны быстрые шаги.        Видимо, эта история никогда не оставит его в покое.       — Хэй, какие люди! Неужто решил заглянуть ко мне, — вспешке натягивая пиджак, Джеймс выскакивает из офиса. — Постой-ка, Дазай! Удели мне буквально пару минут.       Кофе в руке качается, обжигая каплями ладонь, но Осаму даже не думает замедлить шаг или повернуться. Толку-то? Ему нечего сказать. А этот ненормальный "детектив" сделает что угодно, лишь бы докопаться по пустякам. Пусть самостоятельно занимается своей работой.       — Что же, как хочешь, — шаги за спиной резко затихают. Дазай внутренне ликует, что от него наконец-то отстали, правда, недолго, потому что следующие слова следователя, словно удар в легкие, выбивают весь воздух. — Думал, ты хочешь узнать, кто же все-таки убил Ацуши.       Осаму, сам того не осознавая, замедляет шаг, а потом и вовсе останавливается посреди пустого коридора. Руки слабеют, едва не роняя на пол напиток — он ждал чего угодно, кроме этих слов. Под кожу мурашками пробирается паника — неужели… они всерьез нашли убийцу спустя два месяца? Нашли выжившего после перестрелки в хижине?        Мысли мешаются между собой, а в горле пересыхает — его что, теперь посадят? И свидетелям больше никогда не придется переживать за свою жизнь? Что будет дальше? Что будет с ним самим, когда правда стала известна?       — Вы… — юноша неуверенно оборачивается через плечо. — Вы знаете его имя?       — Не только имя, — Джеймс с гордостью вздергивает подбородок. — Знаю, что у тебя есть вопросы ко мне. Как и у меня к тебе. Так что сейчас тот самый последний шанс пойти на небольшое сотрудничество, — его взгляд мрачнеет и следователь больше не выглядит таким дружелюбным, как прежде. — Мне известно, что ты соврал о том, что Накаджима мог принимать наркотики. И я помогу тебе обелить свое имя, пока это не стало известно общественности.       Ответ заставляет напрячься, но Осаму заранее знает, что никуда не пойдет. Есть план, есть принцип, есть обещание не говорить ни слова о деле. Он поступит, как поступал всегда — затаится, а потом выдохнет, что справедливость восторжествовала без его участия. Отец придумает способ сгладить углы в случае чего, а в остальном — не его проблема.       Ведь согласиться — означает рассказать все. Вообще все. И навлечь на себя еще большую опасность. Потому что молчание тоже часть преступления.        Ответ кажется таким очевидным, будто его даже нет смысла произносить вслух. Но Джеймс все еще тут, терпеливо ждет, игнорируя затянувшуюся тишину. И Дазай неуверенно сглатывает ком в горле — да, решение он принял… вот только озвучить не может.        Юноша качает головой, словно противясь внезапной немоте — почему-то, это стало сложнее, чем раньше. Его вера в правильность своих поступков незаметно дала трещину, и Осаму не может себе ответить, почему именно сейчас и с чем это связано.       Наверное, он просто устал. Нет, он чертовски устал от груза ответственности и чувства вины на своих плечах.       Разве Ацуши заслужил это? Заслужил, чтобы его лучший друг дал ложные показания, прикрывая правду? Каково будет его семье? Что скажут их общие знакомые? Каким бы был сегодняшний день, если бы Накаджима был жив? Разве не сам Дазай виноват в его смерти? Или и не виноват вовсе?       Он никогда не узнает о своей причастности, если не согласится на сотрудничество. Ведь если ФБР действительно знает имя убийцы, то его поимка лишь вопрос времени. А если поступать, исходя из собственных интересов, то можно выйти сухим из воды. Или хотя бы попробовать.       И, возможно, тогда сегодняшний день будет решающим в истории с хижиной в лесу.       — Я согласен поговорить в формате беседы. Так что никаких аудиозаписей.       Дазай не верит, что проходит в офис самого ФБР. Это небольшое, полупустое помещении с парой тройкой столов и огромной письменной доской. Пустой, без красных нитей, фотографий, отпечатков и чего-то подобного — разве что пара стикеров, прикрепленных на краях. Выглядело так, будто это место только переживает ремонт, судя по запаху белой краски на стенах и идеальной, нежилой чистоте.       Не так Осаму представлял себе место, где вычисляют самых опасных преступников страны. Ни хаоса на рабочем пространстве, ни мозгового штурма, ни сгрызанных от стресса карандашей. Но, очевидно, это "главный офис Федерального бюро расследований Кетчикана" всего лишь на бумаге, а их основной штаб засекречен. Возможно, там все именно так.       — Прошу садиться, — Джеймс с улыбкой указывает на свободный стул, устраиваясь напротив. — Чай? Кофе?       Осаму качает головой, ставя рядом свой стакан. Мельком осматривая офис, он не может даже взглядом ни за что зацепиться — ноутбук выключен, на столе пара закрытых папок и никого из сотрудников нет. Даже Миранда вышла, оставив их одних.       Только стикеры на доске имели хоть какой-то информационный смысл:       — время дежурств       — вход по пропускам       — отчет для М.О. Лукания 28.11. (17 отсек)       — отчет для М.М. Лукания 28.11. (11 отсек)       — отчет в штат Массачусетс от Д.Т. (13 отсек)       — напоминание об аренде       — совещание 12.11 по делу Г.К.       — Итак, — закинув ногу на ногу и откинувшись на стул, Джеймс открывает блокнот. — Что ты думаешь…       — Кто? — спокойно спрашивает Осаму, глядя в глаза. Ему неинтересно слушать предложения и рассуждения агента. Ему нужно имя, личность, человек, который это сделал. — Кто убил Ацуши?       — … — быстро проморгавшись, мужчина кивнул. — Понимаю, что не терпится. Но предлагаю сперва…       — Вы сказали, что знаете, кто именно это сделал. Я хочу знать.       — Ты стал более напористым с прошлой нашей встречи, — вновь улыбнувшись, подметил Джеймс. — Имя ничего тебе не скажет. Нужно пройтись по истории с самого начала. К тому же, не только ты сегодня задаешь вопросы.       Дазай прикрывает глаза — пусть так. Пусть ведет диалог по-своему. Ему интересно только имя преступника и возможность закрыть пробелы в деле. Да и если хижина никак не связана с убийством Накаджимы, то и лишнего ничего говорить не придется. Все по ситуации.       — ... — после усталого кивка юноши следователь неторопливо начинает свой рассказ. — От употребления наркотиков в США ежегодно умирает…       — Ближе к делу.       — Не вопрос, — он поднял руки над столом в знак примирения. — Всем итак ясно, что наркотики продаются везде, даже в Кетчикане. Ты слышал когда-нибудь о… — мужчина сжал губы, будто гадая, стоит ли ему вообще говорить об этом. — О Костелло.       — Нет, не слышал, — без доли смущения врет Дазай. Не то чтобы он обладал информацией больше, чем то, что именно они были в хижине в тот день.       — Это и хорошо, что не слышал. Люди, которые никогда не сталкивались с преступным миром хотя бы спят спокойно, — следователь рассмеялся, будто это была шутка, а не чистой воды правда. — Костелло — это подпольная организация местной шайки бандитов, штаб которых мы активно ищем. Никто кроме них не занимается продажей наркотиков в городе. А значит, героин, от которого погиб Ацуши, был куплен у них.       — Хотите сказать, что кто-то из Костелло убил его?       — Кто-то из Костелло убил его… — медленно и по слогам повторил Джеймс, расплываясь в улыбке. — Так значит, Накаджима действительно не принимал ничего самостоятельно, как ты заявил в показаниях?       — Вы знали о том, что я солгал и раньше, — Осаму хмурится, ощущая неладное. — К чему эти вопросы?       — Просто пытаюсь понять тебя, — казалось, что агент был искренним в своих словах, но диалог постепенно перетекал в допрос. — Ведь в первую нашу встречу ты сказал, что он чист, а через час явился с отцом и взяткой, и все, — он хлопнул по бедрам. — Ацуши уже наркоман со стажем. Так что я действительно иду тебе навстречу и хочу знать правду. Все-таки близкие Накаджимы ждут от нас ответов, — он тяжело вздохнул, покачав головой. — Его родители чуть ли не каждый день звонят или приходят в полицию, расспрашивая про подвижки в деле. Друзья периодически посещают могилу. А в школах после случившегося участились лекции о вреде наркотиков. Представь, каково будет, когда придет финальный отчет по делу, где сказано, что его лучший друг заявляет, что Ацуши был героиновым наркоманом, — он выдержал паузу, глядя в глаза. И Осаму чувствовал стук своего пульса на шее. — Будут вопросы, много вопросов к тебе. Но еще есть шанс все исправить и пролить свет на дело.       — Вы знаете моего отца, — юноша скрестил руки на груди. — Он бы никогда в жизни не позволил, чтобы я впутался в нечто подобное. Поэтому пришлось поменять показания.       — Но сказать, что Ацуши принимал наркотики, означало закрыть дело, сделав его виноватым.       — Я знаю, — Дазай сжал губы — ему стало почти физически больно. Он прекрасно осознавал этот факт и ранее, но признание вслух только сильнее подчеркнуло проявленную жестокость. — Я понимал это, когда повторно давал показания. Но я сделал так, как хотела моя семья.       — Ну, тебя нельзя оправдать, но понять можно, — согласился Джеймс, вертя ручку между пальцами. — Все-таки это могло принести репутационные риски бизнесу. Но меня больше интересует тот факт, что после повторных показаний ты почти уехал домой. Но как только узнал, что мы едем к Чуе, — он прищурился. — Вернулся.       — Мы общались с ним в тот период. Просто не хотел говорить это при отце, — юноша поежился — от упоминания Накахары в груди неприятно заныло. Его сейчас очень не хватало рядом, несмотря на зародившуюся ледышку в их отношениях после случая на перекрестке. — Сейчас мы не видимся.       — Дружба-дружбой, понятное дело. Ведь Накахара такой человек, — мужчина прижал ручку к губам. — Непостоянный. А знаю я его давно. Очень давно, — Дазай отвел взгляд в сторону. Ему хотелось огрызнуться, что Чуя совершенно не такой, но он промолчал. Интересно, правда, какими их только судьбами свело познакомиться? — Но не буду разглашать личную информацию. Я хочу узнать: неужели тебя ни разу не смутило, что мы поехали к нему домой, когда узнали о смерти Ацуши от передозировки?       — Вы нашли зажигалку на месте преступления, — юноша пожал плечами. — Там были его отпечатки, и это логично проверять всех, кто мог бы быть причастен. К тому же… — он судорожно вздохнул, стирая холодок с предплечья. — Чуя все еще остается для меня малознакомым.       Откинувшись на стуле, Джеймс задумчиво потер подбородок — казалось, будто зреющие в его голове вопросы переходили грань конфиденциальной информации. И только поэтому он молчал. Но Дазай даже рад этому — его напрягал вероятный исход разворачивающегося диалога о Накахаре.        Да, он действительно не подумал, почему к Чуе на всех парах мчится отдел по наркоконтролю. И позже не спросил. В конце концов, все что его волновало — смерть близкого друга по его же вине и безопасность их, как свидетелей. А то, что у Накахары, кружащего его голову всю осень, есть какие-то недомолвки с полицией, мало касалось Осаму.       Все совершают ошибки, даже первоклассные агенты отдела безопасности, обращаясь за помощью в деле к подростку.       Но факт с зажигалкой действительно странный. И то, что Джеймс знал его ранее, тоже странно. А поведение Чуи еще страннее. От всего этого Дазай чувствовал, что упускает что-то невероятно гигантское и важное. Как будто он плывет на корабле, замечая только верхушки ледников, а не километровые айсберги в темной пучине океана.       — Хорошо, — вновь подал голос Джеймс. — Раз Ацуши никогда не принимал наркотики, то следовательно — это было хорошо продуманное убийство. Кроме случайно оброненной зажигалки, у нас еще остается твоя куртка, — он указал на Осаму. — Прости, это тоже одна из улик, связанная с тобой и не дающая мне покоя. Накаджима был в твоей куртке и, исходя из этого, встает два вопроса, — агент уложил подбородок на скрещенные пальцы и прищурился. — Убийца охотился за ним или все же за тобой? Не хочу тебя пугать, но я склоняюсь ко второму, — он сжал губы. — Ведь Накаджима неприметный парнишка из обычной семьи. Не то, что сын известного риэлтора, имеющего много врагов по бизнесу, — Дазай неосознанно сглотнул. — Но будь это заказное убийство, то убили бы именно тебя, а не парня в похожей куртке. Значит, убийство имело мотивы не рабочего, а личного характера. У тебя есть недоброжелатели?       — Нет.       — Может, кто-то хочет отомстить за старые обиды?       — Нет.       — Тогда, может, ты случайно засветился не в том месте или узнал какую-то лишнюю информацию?       — Тоже мимо. Кстати, п-почему… — Осаму запнулся. Тяжело держать лицо, когда следователь ниточка за ниточкой разматывает клубок лжи и секретов. Но Дазай будет затягивать узлы до последнего. Он расскажет все, что знает про Ацуши, в выгодном для себя свете. Но хижина… о ней только после поимки или хотя бы имени убийцы. — Почему Вы не думаете о том, что Костелло просто решили убить Ацуши?       — О нет-нет, — Джеймс замахал руками. — Костелло не из тех, кто убивают. Да, они сеют смерть наркотиками, но на большее не способны. Даже в кругах "своих". Они некая "добрая" секта, имеющая свои виды наказания, — он указал пальцем на тыльную сторону ладони. — Так что Костелло точно не стали бы убивать Накаджиму и тем более тратить на него дорогой наркотик.       — Почему Вы не предполагаете, что это Ацуши узнал, как Вы выразились, — Дазай скривил пальцы в кавычках, — лишнюю информацию, а не я?       — Хорошо строишь логическую цепочку, — следователь восторженно зааплодировал, будто Осаму был его преданным учеником многие годы. Но почти сразу переменился в лице. — Дело в том, что Ацуши являлся в полицейский участок трижды: спасти котика с дерева, забыл рюкзак в парке и нашел чей-то неоплаченный чек. Дела по мелочи, не так ли? То есть, узнай он что-то важное, то обязательно явился бы к копам, но… — Джеймс пожал плечами. — Он этого не сделал. Следуя дальше, — страницы блокнота мелькали одна за другой. — Ты вернулся из Марселя в Кетчикан первого сентября, так?       — Да.       — И сразу явился на вечеринку к своим друзьям?       — Откуда Вы зна...       — А знаешь, что случилось в ночь с первого на второе сентября?       — И что же?       Дазай постарался изобразить самое невозмутимое выражение лица, которое только возможно. И благо, Джеймс даже не заметил его дергающегося глаза, говоря медленно и тихо:       — В хижине Танизаки нашли три трупа членов группировки Костелло. Они перестреляли друг друга.       — В новостях об этом не говорили.       — Да, мы заранее позаботились о том, чтобы это не стало достоянием прессы. Тебе тоже не стоило разглашать эту информацию, но раз наш диалог неформальный — я беру из него все.       Джеймс пожал плечами, на что Осаму лишь мысленно пожелал удачи. Его немного трясло на нервах, но настроен он был решительно. Сейчас важно сохранить свои секреты и узнать как можно больше из того, что известно полиции и ФБР.       — Так вот. На следующий день после случившегося ты меняешься куртками с Атсуши. Через неделю Ацуши убивают и…       — Стоп. Не понимаю логики, — Дазай прервал его, переводя дыхание. Нужно вовремя успеть защититься, сразу обрывая все доказательства в его сторону. — Почему Вы решили, что я был на вечеринке именно в этой куртке? Да если и так, Вы всерьез считаете, что я мог стать свидетелем перестрелки и выйти оттуда живым? — юноша рассмеялся. — Знаете, это даже звучит смешно. Наркодилеры, перестрелки? Это шутка?       — Я не считаю, а лишь предполагаю, исходя из вышеуказанных фактов, — спокойно кивнул следователь. — Насчет того, был ли ты в той куртке в день прилета утверждать не могу, но запросить видео с камер в аэропорту — минутное дело.       — Это бред, Джеймс, — Осаму вздохнул, прикрыв глаза. — Я не был ни в какой хижине в ту ночь, потому что все время провел с друзьями. А если бы и был то либо погиб, либо сразу же донес в полицию.        — Но ты же действительно явился в полицию на следующий день? — мужчина довольно расплылся в улыбке.       — Я хотел увидеться с дядей.       — И заглянуть в рабочий компьютер? Камеры оттуда у нас транслируются ежедневно. Что же тебя так заинтересовало?       — Ребяческий интерес, — Дазай выдержал невинный взгляд, хрустнув пальцами с такой силой, что те заныли, отдав судорогой боли по телу. Он явно лидировал в этом разговоре и до победы, до имени преступника оставались считанные минуты.        — По твоему обеспокоенному виду в тот день я бы так не сказал.       — Это все равно не улика к тому, что я как-либо причастен к подобному. Я бы ни при каких условиях не смог пережить такое травмирующее событие.       — Но ты же сталкивался с подобным ранее?       — Что Вы имеете в виду?       — В показаниях в день смерти твоей матери ты не сказал полиции ни слова.       Усмехнувшись, Дазай покачал головой, не совсем улавливая, о чем речь. Это шутка такая? Что за глупость? Если это розыгрыш, то почему Джеймс, сидя напротив, так серьезен? Ситуация набирала какие-то сюрреалистические обороты. Поэтому, не в силах выдержать тишину между ними, Дазай нервно рассмеялся:       — Какое это имеет отношение к делу?       — Прямое, — следователь спокойно пожал плечами. — Для подобных случаев, как этот, на человека заводится ряд документов. Так скажем, чтобы правоохранительные органы могли отслеживать и наблюдать, — он кивнул на стопку документов на столе. И только тогда Осаму заметил среди них небольшую папку "Личное дело" с его инициалами.       — Мои соболезнования, Дазай. Прости, пришлось покопаться в архивах, чтобы построить некоторые теории...       Джеймс говорил и дальше, но юноша больше не слушал. Его зрачки сузились в крошечные точки, а улыбка медленно сошла губ — он не мог поверить, что это происходит вновь. Осаму ведет взглядом по кабинету, пытаясь убедить себя, что спит. Вот только уловка не срабатывает, потому что папка на столе все еще перед ним, все еще реальна.       Он хочет встать и уйти прямо сейчас, но не может пошевелиться. Тело становится невыносимо тяжелым, каждая клетка напряжена до предела, даже моргать становится проблемой.        Когда кончики пальцев касаются документа, юноша тут же одергивает руку на себя, будто только что обжегся горящим пламенем. Он сам весь горит, листая страницу за страницей с базовой информацией о месторождении, учебе и, наконец-то, деле о своей матери. Взгляд то и дело расфокусировывался, а потом возвращался к документу: показания, черно-белые фотографии, дубликат о кремации и в конце печать с жирным шрифтом текста:       "Дело закрыто. Самоубийство."       Воспоминания из прошлого, словно яд, растекаются под кожей. Дазай царапает ногтем дату смерти и чувствует все то, что чувствовал в тот день. Один в один — страх, беспомощность и… вину. Гнетущую, невыносимую и растущую с каждой секундой вину.       Если бы в тот день он не устроил этот бессмысленный скандал, если бы не начал заявлять о своих правах и ставить ультиматумы, если бы все обстоятельства сложились иначе — сейчас мама была бы жива. И все было бы по-другому. Но ее больше нет. В память о ней остались только теплые воспоминания и дата смерти в личном деле.       — Я не был свидетелем во время перестрелки в хижине в лесу, если Вы это хотели услышать от меня, — юноша оставляет документ на столе, поднимаясь на ноги. — И охотился убийца на меня или на Ацуши я тоже не знаю. Вы так и не сказали мне имя, но я уже не хочу его слышать. Всего доброго.       Даже не взглянув на следователя, Осаму развернулся к выходу. В моменте он не чувствовал ничего, но одновременно эмоций было настолько много, что обычный человек не смог бы спокойно дойти до дверей, без сил упав на пол и закрыв лицо руками. Дазай же не может себе такое позволить, дергая за ручку двери.       Говорят, что время лечит, но это очередная красивая ложь. Такое нельзя забыть или простить. И уж точно отпустить и спокойно жить дальше с ношей вины за чужую смерть. Делая первый шаг в коридор, Осаму надеется, что с Джеймсом они больше никогда не увидятся. Даже слыша последние слова следователя, брошенные в догонку:

— Герберт. Его имя Герберт.

_________________

      Когда ледяная вода касается разодранной в кровь кожи, Чуя почти плачет. Он тихо вскрикивает, тут же убирая руку из-под крана и отшатываясь в сторону. Больно. Это так чертовски больно, что он не может замереть на месте, накручивая круги в попытке переключиться.       Костелло отпустили его полчаса назад, но он все еще оставался на территории фургонов. А если быть точнее, в сарае для мотоциклов за домом Гербера. Потому что идти домой не было времени — в дороге легко подцепить инфекцию в открытую рану, а без чего-то холодного терпеть станет невыносимо уже через пару минут.       Да и сам Накахара был не в состоянии идти куда-то — голова кружилась, лицо побледнело и, кажется, такое состояние называют шоковым. Ну конечно! Не будешь же ты спокоен, когда тебя крепко держат несколько бандитов, раз за разом прижимая к тыльной стороне ладони дымящий жаром утюг, который в прямом смысле прожигает дыру в твоей коже.       Чуя не знал насколько плохо сейчас выглядит его правая рука. Он боялся на нее смотреть, отводя взгляд в сторону и беспрерывно качая, будто это как-то могло снизить болезненные ощущения. Хотелось верить, что он хотя бы сможет шевелить пальцами. Хотя по опыту других провинившихся в организации, это маловероятно.       Стерев капельку пота, Накахара делает шаг к раковине. При виде потока воды из крана его натурально трясет — причинять боль себе гораздо сложнее, чем терпеть ее от других. Во время перепалки с наркодилерами адреналин стучал в висках, давая силы бороться, вырываться, делать все, чтобы выбраться из цепких рук. Это не значит, что ему не было больно в тот момент, нет — он чувствовал каждый градус раскаленного металла, пронизывающий до костей.       Просто сейчас ему нужно повторить все заново. Только самому и в другой температуре.       Под рукой нет ничего стерильного, поэтому Чуя закусывает рукав куртки и подходит ближе. Выпрямленная рука, тянущаяся к воде, судорожно дергается, даже несмотря на то, как сильно напряжена каждая клеточка в его теле. Резкий вдох для храбрости, зажмуренные глаза для выносливости и холодная влага обволакивает ожог, стекая каплями по предплечью.       Накахара громко мычит, прокусывая зубами косуху — он терпит одну секунду, две, пять, пока ноги предательски не разъезжаются в стороны, постепенно опуская его ниже и ниже. Кажется, он забыл что нужно дышать, кашляя от перенапряжения и выдергивая ладонь из-под воды.       С трудом опустившись на сырой бетон, Чуя устало поднимает голову вверх — его взгляд плывет вместе с балками на потолке. Как он тут очутился? В этом забитом пропахшем бензином сарае? Казалось, хотел сделать благое дело для части своей "семьи" и вот как она ему отплатила.       Юноша горько усмехается, чувствуя тошноту в горле — видимо, это последний раз, когда он пришел в фургоны. Здесь его больше не ждут. Хотя чего врать, никогда и не ждали.       — Доброе утро, Чуя.       Накахара лениво переводит взгляд ко входу в сарай. Темная фигура слегка размыта, отчего он не сразу понимает, кто это. Голос мужской, но точно не Гербера. Ему готовиться общаться, драться или убегать?       И только когда мужчина заходит внутрь, распихивая машинные инструменты со стола и ставя аптечку, Чуя собирает все оставшиеся силы, чтобы звучать как можно громче и грубее:       — Вы-то тут что забыли?       — Я знаю о том, что произошло, — Мори Огай, представившийся боссом портовой мафии в их первую встречу, снимает перчатки, осторожно убирая их в карман. — Позволь помочь тебе.       — Уходите.       Скрестив руки за спиной, мужчина осторожно подходит ближе. Его терпкий парфюм ощущает четче, как и темная таинственная аура, тянущаяся за ним, словно мантия. Он снисходительно смотрит на сжавшегося в углу юношу сверху вниз, высоко вздернув подбородок.       На секунду Чуя чувствует себя беспомощным кроликом, загнанным в ловушку. Но в глубине души он знает — стоит тому совершить хоть одно лишнее движение — Накахара сам вцепится в охотника.       — Элис вернулась вместе с Гербертом десять минут назад. Ты хотел поговорить с ними? — спокойно интересует Огай, на что Чуя лишь отрицательно качает головой. Хах, как глупо получилось. — Лидер проведет разговор с Костелло. Их поступок не останется безнаказанным.       — Мне все равно, — бросает Накахара, сглатывая вязкую слюну. Он не может долго смотреть в глаза собеседнику, потому что взгляд то и дело ускользает в пол, а глаза неосознанно закатываются. Голова клонится к плечу и юноша раз за разом рывком выдергивает себя из сладкого сна, не давая отключиться.       — Дай мне посмотреть.       Огай садится на корточки протягивая руку в знак помощи, но последнее, чего хочет Чуя — доверять сомнительному незнакомцу из мафии. Он тяжело сопит носом, враждебно глядя в карие с красным отливом глаза, выжидая, когда Огай клюнет и потянется посмотреть ранение самостоятельно. Тогда Накахара и встретит его хорошим ударом в челюсть за то, что лезет не в свое дело.       Но Мори молча ждет, не шевелясь и лишь изредка моргая. Его намерение непоколебимо, как и он сам. Он ничего не делает и не говорит, но то, как сильна его воля, как он спокоен, как сдержан — это нельзя передать словами, только почувствовать.       Но Чуе все равно. И он готов был бы играть в гляделки хоть целый день, если бы не изнывающая жаром рука, беспомощно упавшая на землю. Пускай сегодня Накахара простит себя за нарушение принципов. Но только сегодня вместе с усталым кивком.        Рука неконтролируемо трясется в судорогах, когда разодранной кожи касаются в перчатке. Чуя не следит, что именно с ним делают, глядя куда-то в пустоту — он словно в полусне, даже боли особо не чувствует. Сознательно, по крайней мере. Потому что резкие вдохи или внезапные судороги в ногах говорят об обратном.       — Ситуация тяжелая, но могло быть и хуже, — сообщает Мори, заматывая запястье бинтом после обработки. Кажется, он почти закончил. Сколько они здесь? — Ты помнишь, кто именно участвовал в этом беспределе?       — Не помню…       — Нужно будет опознать. Они должны получить по заслугам и помнить свое место здесь. Я лично позабочусь об этом.        — Не надо им ничего дела… Черт!        Рыжие волосы становятся дыбом из-за резко вернувшейся чувствительности — Чуя приходит в себя, будто его окунули в прорубь. Неясно, что сделал Огай — вероятнее всего ничего и это просто реакция организма — но Накахара больше не чувствует себя беспомощным, одергивая забинтованную руку к себе:       — Просто оставьте, что их, что меня в покое. Я больше не вернусь.        — При них только не говори ничего подобного, — Мори снимает перчатки, поднимаясь на ноги. — Герберт тебя любит, как своего ребенка. Они поступили неправильно, следовательно, понесут наказание. Найдем стрелявшего в того парня, и ты остаешься в Костелло.       — Хватит со мной…       — Чуя, перестань злиться, — мужчина говорит спокойно, но взгляд его темнеет. — Рука должна быть в спокойном положении.        — Спасибо за помощь, но советов я не просил.       Накахара ведет носом от помощи подняться, покачиваясь в попытке встать. Ноги слабые, сознание помутненное, но он хотя бы не мучается в агонии — кажется, будто с рукой ничего и не происходило. Ну бинт, ну ожог третьей или четвертой степени без живого места, ну и кто его спросит об этом? Рука на месте? На месте. Значит, жить может.       — Чуя, — тихо зовет Огай из-за угла, наблюдая, как юноша хаотично собирает свои вещи по сараю, вздымая облака пыли.       — Что?       — Знаю, что вопрос не совсем уместный, но я хочу знать правду, — он выдерживает паузу. — Ты действительно был в поезде в тот день?       — Вам какая разница? — рявкает Накахара, убирая в карман телефон.       — Мне жаль, что я не успел вовремя. Сумма за товар не такая большая, какой могла бы быть.       Опустив взгляд в пол, мужчина звучал предельно искренне. И Чуя бы даже купился, если бы не тема, которую поднял мафиози. Потому что ни думать, ни защищаться, ни идти на компромисс нет ни сил, ни желания.       Да, он был в поезде. Да, он сорвал поставку товара. Да, он получил свое наказание. На этом вопрос закрыт.       В последний раз осмотрев сарай, юноша уже двинулся к выходу, как Мори сделал шаг вперед, преграждая выход.       — Я знаю, что ты там был не один, — на этих словах Чуя заметно напрягается, готовясь к новой драке. Но не успевает он сжать разбитые в кровь кулаки, как взгляд падает на кожаный бумажник, осторожно протянутый ему в руки. — Верни своему другу.       — Не… — Накахара на секунды теряет дар речи. Он знал о том, что Дазай потерял кошелек во время погони, но то, что он нашелся, еще и у мафии — совсем выбивает его из колеи. Он стопорится, с опаской разглядывая предмет в чужих руках, будто ему предлагают тикающую взрывчатку. — Не стройте из себя хорошего человека, — юноша выхватывает бумажник, прижимая его к груди. Ему совершенно не нравится этот набирающий оборот диалог.       — Я и не хороший, но и плохим назвать себя не могу, — Мори пожал плечами. — Знаешь, Чуя, в этом мы с тобой очень даже похожи.       — И чем же?       Но вместо ответа мужчина лишь загадочно улыбнулся. В его глазах играли огни азарта, интереса, что навевало сотню других вопросов. И слыша, что сердце начинает биться быстрее в преддверии опасности, Накахара не стал долго ждать.       Обойдя Огая сбоку, он вышел на улицу, вдыхая полной грудью утреннюю прохладу.       — Ты не пойдешь к ним? — бросили со спины, когда юноша уже двинулся в сторону леса.       — Нет, я иду домой.       — Тогда последнее, что спрошу, — несмотря на то, что Чуя ушел уже на приличное расстояние, он слышал голос Мори, будто он был рядом. Будто он был возле уха или в его голове, захватывая разум. — Герберт беспокоится, получил ли ты пособие?       — Много вы с ним про меня говорите, Вам не кажется?       — Если нет, то я могу помочь тебе переоформить документ так, чтобы деньги сразу приходили тебе на почту.       — Жду уведомления о посылке. Всего хорошего.  Мори хмыкает, провожая взглядом скрывшегося за елями парня. "Без мотоцикла сегодня",       — мелькает в голове, когда мужчина уже сам уходит от сарая к собравшимся у фургонов подчиненным: "Благо, первый мотоцикл Герберта, будет несложно вычислить".

________________

_______