Свидетели

______________ ______________       Когда мотоцикл на скорости влетает в автомобиль по встречке, Дазай не сразу понимает, что произошло.       Всего минуту назад он хрустел пальцами, переживая, что в любой момент исход гонки может измениться. Всего несколько секунд назад, когда финишную черту пересекли, он на радостях поднял на руки Митсуки, покрутив девушку вокруг оси. Всего мгновение назад он скрестил ладонь с ладонью Тачихары в торжественном хлопке.       Пока оглушительный удар не разрушил все, заставив вздрогнуть и испуганно обернуться на звук.       Первое, что не может не броситься в глаза — слетающая с дороги на обочину машина. От крутого поворота колеса оставляют на асфальте черный отпечаток. Вслед за тормозящим авто тянется белый дым, а на багажном отсеке грубая вмятина. Второй резкий звук после удара — писк зажатых тормозов.       Толпа подростков вскрикивает, отбегая в сторону. Но в отличие от них Осаму не мог даже пошевелиться. Кто-то тянет его за пальто, кто-то кричит ему над ухом, но он все стоит, глядя на место, где должен был раздаться третий звук — звук разлетающегося в щепки мотоцикла. О дерево на лесополосе. Без хозяина.       В тот момент Дазай потерял способность слышать. Даже когда переборол оцепенение и сорвался с места в белый дым, текущий паром по трассе. И, если бы Осаму был "в себе", он бы наверняка пошутил, сравнив себя с детективом — детективы же ищут, куда скрылся преступник по следам обуви на земле?        Только бежал юноша отнюдь не по следам или уликам, а по надломившимся деталям разбитого на мелкие кусочки байка.       Добегая почти до начала туннеля, Дазай видел перед собой лишь туман и темную точку — мотоциклиста, откатившегося от места столкновения на приличное расстояние. Рваный вздох облегчения оседает в груди — Чуя лежит на боку, спиной к нему. И по первому впечатлению цел — руки-ноги на месте, да и пятна крови под телом нет.       Вот только, падая на колени рядом, Осаму даже боится представить, сколько костей в нем может быть переломано.       — Эй, Дазай!       Голос Тачихары отдается эхом, но юноша не реагирует. Он неподвижно сидит, не зная, что делать дальше — касаться страшно, встать на ноги страшно, пошевелиться страшно. Но страшнее всего начать говорить и не услышать ответа.       Лишь спустя долгую молчаливую паузу, юноша дрожащей рукой касается плеча Чуи, осторожно поворачивая его на спину. Он смотрит, чуть зажмурившись, в страхе, что картина перед глазами может лишить его сознания — стекло шлема пошло трещинами, на вороте кожаной куртки разошлись швы, на футболке и джинсах грязь и потертости, а защита на коленях и локтях — от нее вообще ничего не осталось. Разве что резинки, поддерживающие беспомощно висящие куски пластин.       Кажется, будто это и не Накахара вовсе, а просто незнакомец в обмундировании. Но Дазай, хоть и не хочет, прекрасно осознает, что это именно он, и что, стоит только снять шлем — на поцарапанное после аварии лицо упадут мягкие рыжие пряди.       — Живой? — Тачихара оказывается рядом неожиданно, садясь на корточки и тут же кладя руку на чужую шею. Дазай задерживает дыхание — то ли сдерживая себя, то ли боясь заключения. — Пульс есть, — затем Мичизу подсовывает руку под чужую спину, нащупывая что-то, и стучит кулаком по груди. Звук глухой, как по пустой коробке. — В защите был, хоть на что-то мозгов хватило… Ладно. Чуя?       Юноша касается шлема, отчего голова Чуи клонится в сторону. Хотя и без этого было понятно, что он без сознания.       — Вызови скорую сюда, — Тачихара рявкает из-за плеча Митсуки, подоспевшей на место. За ней тут же подтянулись остальные, вроде Лиама, Сэма, испуганных одноклассников и, конечно же, Юан.       — Твою мать! — розоволосая девушка падает на асфальт, стирая колени. — Он жив? Скажи, он жив!?       — Живой. Но ненадолго, — пугает ее Мичизу и та закрывает лицо руками. От первого всхлипа парни переглядываются. — Помоги снять шлем.       Дазай кивает, с трудом подцепив ногтями сломанный карабин. Вылетевшая из петель застежка противится, мешая трясущимся в панике рукам — приходится стаскивать шлем застегнутым, что не так-то просто. Вот защите стоит отдать должное — на лице ни царапины и падающая набок голова цела.       — Нужно его с дороги убрать, — Тачихара встает на ноги, отряхиваясь от пыли. — Но стремно поднимать его как-то… Вдруг скрытые переломы или кровотечение.       — Дождемся скорую.       Тихо отвечает Осаму, убирая волосы с чужого лица. Ему плевать, что подумают про этот жест бывшая, друзья, знакомые и все-все, кто здесь собрались, перешептываясь за спиной. Потому что, глядя на Чую сейчас — и когда угодно, на самом деле, — все, чего хочется Дазаю — взять чужое лицо в ладони и попросить продержаться еще чуть-чуть. Но он сдерживается, искоса поглядывая на вытирающую слезы Юан под боком:       — Как… так… вышло?       Из раза в раз захлебывается девушка, пока макияж стекает черными реками по щекам. Какая-то девчонка — вероятно, её подруга — подсаживается к ней, утешительно поглаживая Юи по спине. Пара парней тоже вставляют свое слово, уверяя не переживать. И Осаму искренне удивлен, что ее поддерживает кто угодно, но не Митсуки.       Ведь светловолосая девушка стоит совсем рядом, но не делает ничего. Только опускает телефон от уха, бросает что-то про скорую Тачихаре и, между тем, сверлит заплаканную подругу ледяным взглядом.       И Дазай постепенно начинает убеждаться в своих догадках насчет причины аварии:       — А ты у друга своего спроси.       — О… о чем ты? — вытерев щеку от слез, Юан поднимает взгляд на юношу рядом.       — Даже не знаю.       Глядя на закрытые веки Накахары, Осаму усмехается кривой улыбкой. В любой другой похожей ситуации он бы промолчал, но не сейчас, когда вопрос напрямую касался Чуи. Или его тонкой нити жизни, которую чуть не оборвала чужая жажда победы.       Смотря на заплаканную Юан пустым, уставшим взглядом, Дазай говорит ровно, уверенно, четко, будто даже не своим голосом и не своими словами. Какая-то необъяснимо другая, ранее спящая в его душе часть берет контроль над ситуацией:       — Не могу даже предположить, как так вышло, — он надувает губы и наивно сводит брови к переносице — издевается, давит для добровольного признания. — Может, потому что исход гонки был заранее решен?       — Не понимаю, про что…       — Не понимает она, как же, — после долгой паузы юноша встает на ноги, обращаясь уже ко всем. — Вы тоже не понимаете? — вопрос задается толпе школьников, нервно застывших, будто их всех разом вызвали на ковер к директору. — И не знаете, что авария подстроена?       Между ребятами пробегают косые взгляды и недоумевающий говор: "О чем он? Это же случайность, разве нет? Может, и вправду…".       Дазай же уверен в своих словах. Потому что Чуя никогда и ни при каких обстоятельствах не мог бы так глупо врезаться в автомобиль. Никогда бы не встал на встречку и не уехал так за линию финиша, игнорируя победу.       Здесь замешан кто-то посторонний. Или знакомый. Это и неважно, вспоминая рассказы Митсуки о том, как проходили прошлые гонки. Осаму смотрит на бродящего в панике из стороны в сторону Итто где-то вдалеке от них. Он то и дело убирает волосы назад, крича на своих друзей, что якобы не в курсе, почему это произошло.        А Дазай уверен, что тот врет. И, чувствуя сильнейший приток ярости, намерен доказать это.       — Какой кошмар! Отойдите, дети, отойдите! — распихивая подростков в стороны, женщина в пышной шубе подбегает к телу Чуи. Ну, как подбегает, скорее бодро шагает, прихрамывая — видимо, ей тоже досталось после внезапного столкновения, ведь именно она была за рулем машины. — Понюхай, милый.       Выливая бутылек спирта себе на ладонь, она едва не перекрывает дыхание Накахары пухлой рукой в золотых кольцах. И только что Юан, что Тачихара, что Осаму хотят оттолкнуть незнакомку, залившись гневной тирадой — спирт и его едкий запах дают свое: слабо пошевелив ногой, Накахара одергивает голову, заливаясь сухим, раздирающим легкие кашлем.       — Хватит, хватит, — просит Митсуки, наконец-то одергивая руку женщины, которая явно заигралась. — Достаточно, спасибо. Чуя?       Пять голов склоняются над медленно моргающим Чуей — для него наверняка сейчас все собравшиеся превратились в одного многоликого мутанта в расфокусе. В ответ Накахара скулит, тяжело сопя носом — каждая клеточка тела не просто ноет, а кричит от боли: в мышцах, костях и сосудах, отдавая пульсацией в голову.       — Не вижу открытых переломов, — констатирует дама в шубе. По первому впечатлению, ей было лет пятьдесят и она чем-то смахивала на городскую сумасшедшую без личных границ. — Нужно посмотреть, есть ли вывихи под одеждой.       — Скорая посмотрит, — шипит на нее Мичизу, отталкивая, чтобы попробовать поднять Накахару на руки. — Чуя, приготовься. Ты меня слышишь? Чуя?       Неясно, слышит ли Чуя на самом деле, потому что его взгляд из-под прикрытых век направлен на Осаму. Он смотрит на него не отрываясь с самого момента пробуждения, то устало закрывая, то открывая глаза. И Дазай, глядя в ответ, не знает, как себя вести — что делать, что сказать, что думать.       Единственное, что он считает правильным сейчас — это держаться от Накахары на небольшой дистанции, стоя в паре метров от него. Потому что не стоит забывать, чем обернулся их последний разговор. И Осаму помнит его, как и свое утреннее обещание.       Облизнув губы, Чуя пытается ответить что-то вроде "мне холодно", но, как только Тачихара пробует его поднять на руки и унести с дороги, Накахара так надрывно вскрикивает, что стая птиц из леса взлетает в чистое небо.       — Все, все… — Мичизу пытается опустить его, но Чуя вцепляется в плечи, не в силах лечь обратно на землю. Он стискивает зубы от боли и, вероятнее всего, основной удар после падения пришелся на ноги. Хотя и колени сгибаются, и лодыжки шевелятся, а Накахара все равно бьется в судорогах от неровных покачиваний, когда на помощь приходят другие парни и девчонки рядом. — Кладу! Кладу обратно.       Вернувшись на землю, Накахара пытается отдышаться — капли пота выступили на лбу и он только сильнее побледнел. Осаму, помогая улечься, чувствует подступающую тошноту при виде чужих мучений. Но не отворачивается — не может.       — Не отключаться! — женщина-водитель вновь машет рукой в спирте над ним, будто нагоняет заклинание. — Где болит, милый, а?        Когда Чуя в горячке мотает головой, прося оставить его в покое, настырная женщина поднимает край его футболки и общая догадка подтверждается. Сотни глаз устремляются на Накахару — удар при столкновении пришелся на тазобедренную область, покрывшуюся расцветающей сиреневой гематомой.       — О, тут вывих бедра, — женщина в шубе хочет коснуться неестественно выходящей из таза кости, но Дазай хлопает ее по руке, занимая место рядом — ситуация серьезная, если не критичная. — Есть смельчаки? Будем вправлять.       — С ума сошли? — Митсуки опережает уже сжимающего от злости кулаки Тачихару. — Ждем скорую. Они должны скоро приехать.       — Сюда скорая еще час ехать будет, а не вправим сейчас, может и ногу потерять.       — Ногу? — широко распахивает глаза Чуя. Он испуганно косится на всех по очереди, потом на место травмы и наконец-то на склонившуюся женщину. — Вы знаете как? Вправьте, я…       — Нет! — громко рявкает на него Осаму, и Накахара, сглотнув, затихает. — Никаких самолечений. Такими случаями занимаются только врачи или как-минимум фельдшеры, — обращается он уже к настырной даме в шубе. — Даже неясно, какой именно у него вывих, а их четыре вида. Нужен рентген, анализы, да и это больно, — юноша сжимает губы. — Лучше едьте, куда ехали. Без Вас справимся.       — Как я поеду? Буду ждать шерифа, — она указывает на дымящуюся машину. — Разобраться надо. На какие деньги я чинить вмятину буду?       Дазай вытирает лицо ледяными ладонями — еще и штраф содрать хочет, ну бывают же такие… Он решает умолчать о своем мнении, возвращаясь к прикрывшему глаза Чуе и его бедру. А точнее, к Тачихаре. Пока Митсуки спорит с самопровозглашенной медсестрой-водителем, он рассказывает Мичизу все, что знает о такой травме.       Потому что по опыту Осаму знает много:       — Вывих закрытый, а значит хирургического вмешательства не потребуется. Может быть поврежден седалищный нерв, хуже только некроз, но это в случае, если скорая задержится больше, чем на шесть часов. У нас нет обезболивающего, а "наживую" это будет адская мука. Если и вправлять, то нужно три человека. Есть много техник: метод Элисса, Вистлера, но я… — юноша застопорился. — Не стану этого делать.       — Никто, кроме тебя, не знает, как правильно, — Мичизу пожимает плечами. — Но я все равно за скорую.       — Тогда ждем, — кивает Дазай и, последний раз взглянув на вновь отключившегося от шока Чую, встает.       Отходя на приличное расстояние от людей, он бросает взгляд на мотоцикл. А точнее на то, что от него осталось — одно колесо укатилось куда-то в лесную чащу, второе едва болталось на врезавшейся в дерево конструкции. Руль покоился в нескольких метрах на земле, а сидение и вовсе было пробито внутренним механизмом насквозь, как приготовленное огнем маршмелоу на ветке.       Хорошо, что Накахара сейчас этого не видит — его бы инфаркт хватил при виде его драгоценного сокровища и ценного товарища многие годы. Хотя, наверное, не так — мотоцикл был не просто его любимой вещью, а ключом на пути к мечте. И от понимания, сколько смысла вложено в этот байк, сердце в груди екает.       Тяжело вздыхая, Дазай плюхается на бордюр — сейчас стоит позвонить дяде в полицию, чтобы со штрафом и аварией разобрался кто-то знакомый. Юноша не уверен, что что-то получится, что Стивен встанет на их сторону и что не растреплет о гонке отцу. Но, если быть искренним, Осаму уже как-то и все равно.       Ему сейчас никак. Просто никак. Ну, да, он определенно подавлен, ему немного страшно и тревожно, но все эти эмоции блеклые, фоновые, пустые в сравнении с его привычными ощущениями. Они кажутся настолько обычными и знакомыми, что больше не вызывают такой бурной реакции, как прежде.       Он не знает, что именно в нем переменилось, но обязательно подумает об этом позже.

_________________

      Всего за первую неделю пребывания в больнице Чуя Накахара успел доконать всех медсестер разом и каждого врача по отдельности. И неудивительно, поскольку в городской поликлинике его раздражало буквально все: от строго режима сна до запрета на посещение для друзей. От дискомфортных для кожи белых пижам до капризных соседей по палате. От постоянной сдачи анализов до режущей ноздри медицинской отдушки.       Единственное, что не бесило юношу — еда. И то до того момента, пока ему не сообщили о диагнозе и его последствиях — задний вывих бедренной кости в тазобедренном суставе. Реабилитация почти месяц в больнице с гипсом, потом костыли несколько недель. Что вполне логично, чего еще ожидать после такой аварии.       Вот только для Чуи это было равноценно маленькой смерти.       Да, когда он очнулся после аварии или когда его увозила скорая, или когда три медика, напичкав обезболом, вправляли ему ногу, Накахара прекрасно понимал, что не на шутку вляпался во что-то серьезное. Но выпасть на пару месяцев из жизни — нет, он был отнюдь не готов. Ни морально, ни физически.       В тот же день Чуя едва не на коленях умолял своего врача выпустить его на следующей неделе, но тот в ответ лишь головой качал — юнец сесть на кровати самостоятельно не может, что и говорить о возможности выйти на улицу в ближайшее время, еще и без костылей. Тогда-то, грубо послав испуганного медика и напрочь отказавшись от еды, Накахара осознал, что помощи ждать не стоит.       Что, как обычно, придется делать все самому.       Первой его целью стало научиться садиться самостоятельно. Не засыпая вплоть до ночного обхода, когда во всей больнице давно царила темнота, а пациенты сопели в подушку, Чуя начинал своеобразную тренировку.       И это… было сложно. И больно — ноги оставались каменными, руки от лежачего образа жизни ослабли, а перед глазами сверкали звезды. Но, несмотря на минимальные подвижки в процессе, спустя неделю он уже смог сам приподниматься на локти в кровати и слегка сгибать колени.       На второй неделе Накахара приспособился садиться, как нормальный человек, и даже — пускай сквозь слезы — свешивать ноги на пол. И как приятно это ощущение, когда ты касаешься ступнями плитки — чувствуешь ее прохладу, слегка шершавую поверхность и свою собственную кожу. Это только сильнее подбодрило юношу.       Такими темпами, под конец той же недели врач застал Чую на костылях. Просто стоящего на них посреди пустой палаты с дергающимся от напряжения глазом и злым, невероятно злым взглядом.       Тогда они поспорили, что если Накахара сможет пройтись с ними по коридору — в начале зимы его выпустят. Это должна была быть третья, последняя неделя пребывания в больнице. И их спор Чуя был намерен выиграть.       За сутки до запланированной выписки, юноша проводил в палате свой обычный день — лежал на спине, втыкая то в потолок, то в стену в ожидании ночи. Чувствовал он себя ужасно уставшим, но, вероятно, просто от перегрузки организма. Ведь чего еще ждать от перевыполненного плана реабилитации?       Еще и в палате всегда пусто, как в белой комнате: сосед с травмой головы постоянно торчал у брата в другом корпусе, второй же парнишка с переломом позвоночника днями и ночами спал. Грустно, одиноко и скучно. А от постоянной тянущей тишины Чуя едва не начинал сходить с ума — поговорить было не с кем, только с забежавшей проведать медсестрой. Друзей зайти не пускали, звонить тоже не разрешали — только ответственным лицам, родителям или опекунам.       Герберу, очевидно, Накахара звонить не хотел. А когда тот приезжал проведать, врал, что не в состоянии увидеться.       Доводил себя как мог, в надежде, что кто-то из его знакомых умудрится обхитрить сотрудников, залезть через окно и принести ему сигарет. Ох, как он тосковал по никотину… И по нормальной жизни! Хотя, даже после выписки той же нормальной жизни, как раньше, больше не будет.       Помогая бедру рукой, Чуя переворачивается на бок, сворачиваясь комочком. Мотоцикла больше нет. А значит, ни карьеры, ни новых видео, ни побега из Кетчикана тоже. Он жмурится, обнимая себя за плечи — ну разве поездка за чёрным BMW хоть капельку оправдала себя? Да, пускай это несчастный случай, по которому будет разбирательство, но все же.       Накахара косится на свежий бинт на запястье — в момент, когда он увидел машину, из головы совершенно вылетело то, как Костелло поступили с ним. Как избили, сожгли руку утюгом и с позором выгнали, будто это он крыса и предатель. Поэтому так рисковать, даже ради Элис, было максимально глупо.       Конечно, не так глупо, как, зная про неполадки в мотоцикле, разгоняться до предела, лишь бы не продуть заносчивому однокласснику. Да и с этим фактом суть не меняется — Чуя самый настоящий придурок.        Тяжело вздохнув, юноша переводит взгляд на окно — первый день декабря, и мимолетные снежинки оседают узорами на стекле. Порез на губе слабо печет, когда Накахара неосознанно улыбается — он любит снег, как и зиму. Такое хорошее время года — светлое, сказочное, дарящее какую-то надежду на то, что с грядущим Новым годом и Рождеством что-нибудь, да станет лучше.       Он, по крайней мере, верит в такую магию.       — Чуя! — дверь неожиданно распахивается и в палату заходит дежурная медсестра в униформе. — Ты... Это что такое? Нельзя тебе на боку лежать!       — … — фыркнув, юноша рывком, напоказ, как самый здоровый пациент, переворачивается на спину. — Меня выписывают завтра.       — Чего? Кто тебе такое наплел? — она гневно машет папкой с документами, на что Накахара лишь довольно усмехается.       — Вот пройду сегодня на костылях весь…       Он прерывается на полуслове: из распахнутой медсестрой двери открывался вид на коридор. Накахара часто наблюдал там родителей соседей по палате, перевозящих пациентов на колясках фельдшеров и других посетителей.       Но, нервно кусая губы, он впервые увидел, что кто-то пришел именно к нему.       — Про выписку твою еще поговорим, — продолжает медсестра. — Ты сейчас в состоянии общаться?       — Не знаю… — тихо шепчет Чуя, откровенно говоря, теряясь.       — К тебе посетитель. Да-да, нам не разрешено пускать никого к пациентам в тяжелом состоянии, вроде тебя, но этот мальчишка… — она цокнула, скрестив руки. — Нет, вы оба мне уже все мозги прогрызли. Ты жалуешься вечно на несправедливость врачей, а он сидит тут целыми днями, вымаливая пропуск к тебе.       — Что же он такого сказал, что Вы решили пропустить его, а не всех остальных? — хмурится Накахара, замечая на чужом запястье новенькие часы. Или не новенькие, потому что это точно часы Осаму.       — Это неважно. Приглашаю?       Закатив глаза, Чуя вздыхает — все его нутро так и кипит огрызнуться, мол "нет, не хочу и оставьте меня в покое". Потому что выписка уже завтра и с кем захочет, с тем и пообщается по выходу из больницы. Ведь планов за три недели набралось много.       Например, дать подзатыльник Тачихаре костылем, просто потому что у них такой формат общения. Содрать обещанную сотку с Итто, прогуляться по парку с Митсуки, подсесть к Юан списать физику. Ну и…        …заглянуть к Дазаю он тоже планировал.       Просто не сразу. И не в ближайшее время. И даже не в этом месяце. Хотя, кого он тут обманывает — Чуя бы пошел к нему первому из всех. Покараулил бы у ворот, а при встрече начал бы вести себя как ни в чем не бывало.       А все потому, что надоели эти разборки — поцапались и забыли. Тем более, зная Осаму, он уже сотню раз измучил себя рефлексией по поводу и без. Для Чуи сейчас главное, чтобы личные темы о нем не поднимались в дальнейшем. Этого будет достаточно и без извинений.       Вот только, учитывая слова медсестры о том, что Дазай торчал в больнице сутками, он пришел просить прощения. Ну, или просто поговорить о том, о сем и, очевидно, о них. О том, как быть дальше.       Чуя же всю жизнь избегал разговоров "по-душам", с которыми пытался подступиться к нему Осаму или кто-либо другой. Нет, не потому что не ставил ни во что запутавшегося человека или что-то в таком духе. А потому что они его тревожили, пугали, перекрывая кислород тугой петлей на шее.       Ведь все-таки так страшно что-то обещать или искренне клясться, не зная, встанет ли завтра солнце и проснешься ли ты вообще. Или того хуже — делиться чем-то настолько личным, что уже даже забыто в пыльных уголках памяти. Потому что можно насколько угодно быть близко с кем-то физически или интеллектуально, или социально, но эмоционально…        Черт, Накахара сам даже толком никогда не понимал, что его так пугало во всей этой близости. Вряд ли его ранят сильнее, чем было до этого, вряд ли пристыдят, унизят или высмеют — это тоже нестрашно, пережить можно. Вот отвернуться или бросить… могут, да.        Кажется, мысли ушли уже далеко за пределы высосанной из пальца ссоры с Дазаем на почве драки, перекрестка, самокруток или что там еще было. Чуя явно думал о чем-то большем, об общем положении дел и далеком будущем. Наконец-то точно осознавая, что так сильно его задело в их разговоре — горькая, но правда.       Что ж, кашлем напоминающей о себе медсестре об этом знать не обязательно. С кивком головы пациента она удаляется, подзывает к себе из коридора, а через минуту дверь осторожно закрывается.        Накахара же продолжает сверлить взглядом окно напротив, даже несмотря на то, что внезапный гость давным давно зашел и стоит всего в паре метров от него. Оба не знают, с чего стоит начать, но Чуя первый берет инициативу в свои руки:       — Променял часы на встречу со мной?       В ответ молчание. Затем стук опущенной на тумбу сумки и тихие шаги ближе. Выдержав недолгую паузу, Накахара наконец-то отрывает взгляд от окна:       Осаму выглядел уставшим. Очень уставшим: он сильно похудел, особенно в лице. Белки карих глаз слегка покраснели, судя по появившимся синякам, от бессонницы. Скулы стали выраженнее, выглядывающие из карманов запястья острее, а волосы были растрепаны, как после пробуждения. О привычном хвостике речи и не шло.       В общем и целом, вид помятый. Прям как рубашка, небрежно спрятанная под пальто, которая также совсем не вязалась с привычным внешним видом Дазая.       — Как ты?       — Я в порядке. Завтра выхожу, — юноша сжимает губы, разглядывая паркет под собой, пока Чуя, не в силах оторвать от него взгляд, продолжает гнуть свою линию. — Ты что-то хотел?       — Хотел извиниться.       — За что? Ты все правильно сказал тогда.       Прикрыв глаза, Осаму виновато качает головой:       — Если бы правильно сказал, то ничего бы такого не произошло. Наверное, странно это говорить спустя почти месяц, но… — он тяжело вздыхает, будто ему и вправду эти слова даются непосильным трудом. — Извини, что встрял не в свое дело. Что начал тебя допрашивать и все в таком ключе, ты помнишь. Если помнишь, конечно. И для тебя это имело такое же большое значение, как и для меня.       — Это все?       — Не все, — уголки губ нервно дергаются, когда Дазай улыбается так, будто это совсем не к месту — натянуто и зажато. Это и не улыбка вовсе. — Я скучал по тебе. Спасибо, что разрешил зайти. Если не захочешь общаться дальше, я пойму.       Чуя тяжело вздыхает. Яркий огонек пламени загорается внутри и, уже не выдерживая строгий образ, он раскидывает руки в стороны:       — Ладно, глупый. Иди сюда.       Как говорится: извинения за правду, а прощение, которое и требовалось.        Оглянувшись по сторонам, Дазай неловко улыбается, но все же подходит ближе. Осторожно, медленно, будто в любой момент Чуя может передумать и выгнать его. Садясь на самый край палатной койки, он не сразу принимает приглашение, глядя глаза в глаза, в попытке считать всевозможные эмоции парня напротив. Накахара на это фыркает, притягивая к себе за плечо — что тут таить, у него все на лице написано, без капли лжи.        Чужая рука проскальзывает за спину, вторая помогает не потерять равновесие. Когда они кое-как ложатся, Чуя сдувает вьющуюся прядь со своего носа, прикрывая глаза — ну наконец-то. Тело к телу, щека к щеке и едва слышимый, но прекрасно ощущаемый под одеждой стук пульса. Или сердца, неважно.       Главное, что ровный, спокойный и в такт друг другу.       Окруженный теплом, Чуя бы так и спал, честное слово. Лежа на спине, уложив подбородок на чужое плечо и закинув сверху руки. И, не открывая глаз, видел самые-самые сладкие сны. Да, именно так.       Поцелуй в щеку прилетает неожиданно, и смех безмятежной вибрацией пробегает по телу. Накахара раздумывает в отместку за шалость куснуть того за ухо, но даже пошевелить мизинцем слишком лениво. Так что не сейчас — в другой раз припомнит.       — Зачем часы ей отдал?        — По-другому не пускали, — спустя время, поднимаясь на локтях, Дазай склоняется над ним. Глаза то и дело бегают по лицу — то ли рассматривая, то ли… Чуя сам не знает, наивно улыбаясь, глядя из-под прикрытых век в ответ:       — Часто приходил?       — Каждый день, — подцепив прядь, Накахара ведет большим пальцем вдоль щеки, убирая волосы за ухо.       — Ничему тебя жизнь не учит.       — Тебя тоже.       — Меня тоже.       Дальше диалог идет непринужденно. О школе, о городе, о проблемах, о сплетнях, о чем угодно — о таком неважном, но одновременно значимом. Три недели за полчаса пролетают со вздохом и выдохом над очередным поцелуем — в щеки, нос, подбородок. И Чуе не терпится содрать все обветренные корочки с чужих губ за время их разлуки.       Если так порассуждать, то время слишком быстрая вещь. Его никогда не бывает достаточно. По крайней мере, для них.       — Уже пятый час! — медсестра, заболтавшаяся с коллегами за чаем, наконец-то возвращается обратно. И ничего, по сравнению с их смехом, не стоят ее возгласы о том, как ее "горячо любимый пациент" расхаживает на костылях по палате в окружении пустых стаканов с матчей и пачек чипсов. — На выход!       — Чем займемся, когда выйдем? — спрашивает Чуя, наблюдая за Осаму, натягивающим пальто.       — Пойдем есть пиццу?       — О, это точно. Может, завтра, как только я выйду?       — Приходи послезавтра вечером лучше. После моих вступительных будет еще один повод.       — Ты уже послезавтра пишешь? Так рано?       — Ну да, три недели прошло... Первый этап, — глядя в пол, юноша пожимает плечами. Вспоминая об этом, выглядел он подавленно. И невестилось, что действительно прошло столько времени. — Все не так серьезно, конечно, но завалить нельзя. Иначе, не пройду дальше.       — А как так вышло, что в начале зимы, а не как все — летом?       — Большая конкуренция, много туров, поэтому все заранее…       — Хватит болтать! — медсестра рявкает Осаму в лицо, но тот на нее даже не смотрит. Лишь с улыбкой выходит, помахав рукой напоследок подмигнувшему Чуе.       Наверное, им еще многое предстоит впереди. Возможно, то самое ужасное, о чем они даже не подозревают. Но, глупо улыбаясь, Чуя уверен, что они справятся. Со всем.       Уже завтра он выйдет отсюда и они встретятся снова. И, возможно, тогда жизнь без байка будет не такой уж ужасной, как представлялось. Не такой отчаянной, точно.       Переворачиваясь на бок, Накахара вспоминает самые теплые события с Дазаем, пережитые за все время рядом. После них даже авария больше не кажется такой пугающей — ведь, несмотря на разногласия, Осаму все равно был рядом.       Вот только… Если Чуе не изменяет память, то юноша был единственным, кто знал, как помочь ему с вывихом бедра. Вопрос теперь — откуда?

_____________

______