Свидетели

____________ ____________

House of Balloons — the weeknd

8 лет назад…        У каждого в детстве была какая-то до жути вредная привычка. Кто-то грыз ногти, кто-то кусал губы, кто-то никак не мог отстать от своих волос. Дазай Осаму же завел себе привычку хрустеть пальцами.       Все начиналось с малого — сперва слабый спазм подушечками о ладони, как способ заземлиться. Затем быстрые-быстрые, как удары пульса, сжатия кулака — попытка справиться с тревогой. Потом уже палец о палец — большой поочередно зажимает указательный, средний, безымянный и, наконец, мизинец каждой руки.       Так шалость и переросла в привычку, а хруст и тянущая ломота в костях стали неким атрибутом состояния, когда тебе "не очень". Или как это в детстве называют? Когда ты чувствуешь себя не таким, как все? Неправильным или плохим, или как назовут — бездарным, бесполезным или неблагодарным. На вкус и цвет есть любые синонимы, окрашенные воображением в мерзко-блекло-желтый оттенок.       Почему именно в "мерзко-блекло-желтый"? Потому что такого цвета были обои в доме Дазая. Точнее, в доме Дазая тире Полански, где с фамилиями особо не утруждались: старшему досталась по отцовской линии, младшему — по маминой. Главное, чтобы наследника по отчеству именовали, а в остальном — хоть гражданство меняйте, если захотите уйти.       Хотя этого вам никто не даст сделать.       В общем, во время ремонта мама посчитала, что для дома идеально подойдут пастельно-желтые оттенки. Ведь желтый — прекрасный цвет теплоты и добра. На картинах им изображают лучи солнца, подсолнухи в полях, шарики на праздниках — все самое красивое и светлое.       Дазаю, может быть, и нравился желтый, но только до того момента, как им закрасили весь первый этаж. Ведь когда сквозь слезы он уже не мог смотреть глаза в глаза — взгляд падал именно на мерзкие блекло-желтые стены, запирающие его в клетку со всех сторон. Тогда он тяжело дышал, захлебывался в отчаянии и раз за разом хрустел пальцами, будто пытаясь собрать их в крепкий кулак и дать отпор.       Но во время ссор с родителями он никогда не мог ничего сделать. Не мог защититься, не мог постоять за себя, не мог возмутиться за пекущую от затрещины щеку — не мог ничего против тех, кто был заведомо сильнее и авторитетнее его.         Приходилось либо молчать, либо оправдываться, либо извиняться. Так попытка сжать кулаки переросла в привычку делать себе больно. Не сразу — со временем. И не нарочно, а чтобы отвлечься от другого вида боли.       Ведь если не можешь контролировать мир вокруг — крики, оскорбления и разбитую посуду — то пузырьки газа в суставах остаются полностью в твоей власти, издавая заветный треск, пока пальцы не посинеют, с трудом сгибаясь, а больнице не сообщат о вывихах.        Это не было детским баловством, как любят называть селфхарм взрослые. Дазай хрустел пальцами не потому, что любил боль. И ненавидел желтый не потому, что это был окрас восходящего солнца, подсолнухов в полях, шариков на праздниках.       А потому, что не мог перестать ненавидеть родителей.       Думая об этом, Дазай запрокидывает голову, смотрит на голубое небо и медленно моргает. Сегодня ни единого облачка — ну просто идеальный теплый весенний день перед каникулами. Его одноклассники уже гоняют мяч в парке, спортсмены выходят на пробежку без теплых зимних курток, а в центре города намечается ярмарка к Пасхе.       В этот праздник все будут счастливы и сыты в кругу семьи. Все, кроме Осаму, заламывающего руки на автобусной остановке.        Морща нос, он думает, что, кажется, начинает сходить с ума. Либо несчастные полчаса в ожидании брата так доконали его, либо трудный школьный день, либо, как обычно, просчет всевозможных вариантов того, чем обернется сегодняшний праздничный семейный обед. О заваленном тесте, где ответы просто съехали на один, он даже не думал.       Думал лишь о том, что если в этом чистом голубом небе существует мистическая вселенная или что-то из разряда религии, то самое время заметить его глубокие синяки под глазами и дать поблажку.       Или хотя бы скидку за то, что он всего лишь девятилетний мальчик с нелегкой судьбой.       — Не замерз? — перепрыгнув лужу растаявшего снега, Ода подбегает к нему за минуту до прибытия автобуса. — Хотя куда мерзнуть, весна же, — Дазай, как совенок, вжимает шею в плечи, стоит брату потрепать его по волосам. Они сильно отросли с прошлой стрижки и хочется успеть их срезать самостоятельно, пока мама не потянулась к ножницам. — Знаешь, где я был?       Он довольно улыбается, заходя в автобус следом за Дазаем, который даже не думает поинтересоваться подробностями. Не потому, что игнорирует, обижается или что-то в таком ключе — просто нет сил на какие-то обычные разговоры и встречные вопросы "где? как? и куда". Одасаку это понимает, садясь на свободное место рядом и открывая рюкзак.       А вот то, что достает оттуда юноша — Осаму уже не может проигнорировать:       — Тебе что, отец дал деньги?       — Почему сразу отец? — хмурится Ода, вертя упаковку новых фломастеров и блокнот. — В колледже моем практика сейчас, так что порой нас и за настоящих врачей принимают. Брали кровь, значит, с утра и приходит старушка. Говорит, вот, в вену никто не может попасть ей, а я раз, — парень рассмеялся. — И с первого раза. Отмахивался от денег долго, но та настаивала, что внуков нет и для благородной профессии не жалко. Так что, это тебе.       Дазай бросает холодный взгляд на подарок — фломастеры красивые, яркие, не то что его пересохшие в пенале. А бумага в блокноте какая — ну просто сказка! Так и манит хотя бы точку поставить.       Но в противовес своим мыслям, мальчик отворачивается к окну:       — Не возьму.       — Почему это?       — Я завалил т-тест сегодня. Если отец узнает, что ты меня после такого задариваешь, с обоих спросит.       — А с чего это ты решил, что он узнает? — брат наклонился к нему, пытаясь взглянуть в лицо. — И про подарок, и про тест. Мы не скажем!       — Узнает…       Тихо шепчет себе под нос Дазай и уже тянется большим пальцем к указательному, чтобы услышать заветный "хруст", как Ода хватает его за руку, вытягивая из автобуса. Они проехали всего одну остановку и до дома отсюда недалеко. А значит, остались считанные минуты до очередного конфликта на почве "младшие дети приносят одни неприятности":       — А ну, перестань! — рявкает Одасаку и, подхватив брата под руку, быстро шагает к их жилому комплексу. — Поотрываешь пальцы себе еще. Беречь себя надо, Осаму, ты в курсе? Ходишь уже, как призрак, скоро совсем исчезнешь, — юноша тыкает мальчика в ребро, попадая прямо по косточкам — приятного мало. — И есть, и спать надо, а не по ночам втихую аниме смотреть и в учебники залипать. Учеба подождет — жить сейчас надо. Каникулы скоро, вот, на пасху мама наготовила вкусного. А отцу ничего не говори про тест, ясно?       Оминув калитку, они проходят во двор, и Дазай начинает идти медленней, озираясь по сторонам — на лес вокруг территории, на птиц в небе, на следы шин по снегу. Смотрит куда угодно, но не в сторону дома:       — Пора уже у меня учиться. Не сдал? Пересдашь. Хочешь прогуляться? Проект в библиотеке делал. Главное, осторожно и правдоподобно. Ну ты чего?       — Н-не пойду… — мотает головой мальчик, тормозя ногами тянущего вперед за руку Оду.       — Да ладно тебе.       Но Осаму непреклонен, замирая на месте. Их разговор всегда одинаковый: старший обещает, что все будет в порядке, а младший верит. В итоге — все наоборот, и достается обоим.        И неважно, что они сделали — настроение родителей не предугадаешь. Могут за прогул физкультуры по головке погладить, ведь наука важнее. А могут такой скандал закатить, что предмет самым любимым станет.       — Слушай… — Одасаку наклоняется к Дазаю, кладя руки на плечи. Они такие же тяжелые, как и последующий вздох: — Я понимаю, что ты переживаешь. Но тест, который ты можешь переписать сразу после каникул, не то, чего стоит бояться.       — Я не теста боюсь.       — Тоже знаю. И веду к тому, что вся эта ситуация, что с учебой, что с родителями, лишь временная. Мне тоже не нравится в медицинском. И семейная ситуация напрягает, очевидно. Но так будет не всегда.       — К-конечно, не всегда, — Осаму дергает плечами, отталкивая от себя. — Тебе-то уже восемнадцать. В этом году з-заканчиваешь колледж и уезжаешь в университет. А мне что делать без тебя?       У Дазая дрожат губы — ему всегда страшно думать о будущем. Неважно, речь о десятилетии, планах через год или на завтрашний день — оно всегда такое неопределенное и расплывчатое. И самое ужасное, что никто из его сверстников, кажется, никогда о нем даже не задумывается. Им все равно. А Дазаю, даже несмотря на подготовленные родителями перспективы — нет.       Потому что он не уверен, что сможет справиться с тем, что его ждет.       — Ладно, — Ода понимающе кивает головой и выпрямляется. — Хочу рассказать тебе свой маленький секрет. Но ты должен пообещать, что никому не расскажешь о нем.       Мальчик хотел возмутиться, что всю жизнь хранил секреты под замком, но промолчал — чувствовал, что голос вот-вот дрогнет и он сорвется. Поэтому просто кивнул, а брат в ответ улыбнулся, заговорив шепотом:       — Я не собираюсь поступать в университет, — глаза Осаму широко раскрылись, отчего он даже пошатнулся назад. Оглянувшись по сторонам, Одасаку поспешил добавить. — На хирурга. Всегда ненавидел медицину и все вытекающее. Не мое, как и бизнес-планы отца. Я хочу поступить на скульптора.       Лицо Дазая скривилось. И дело было далеко не в том, что его отталкивала или наоборот привлекала какая-то специальность. Речь шла о выборе, сделанном братом. Выборе идти против выстроенной структуры семьи.       — Но п-почему?... Зачем? — тихо спросил он, на что Ода устало покачал головой, запрокинув голову к небу. Он выдержал долгую паузу перед тем, как продолжить:       — Просто… с каждым годом я все больше понимаю, что не хочу тратить жизнь впустую и оправдывать ожидания родителей. Не думаю, что, пойдя против своих интересов, я буду благодарен им или себе через пять-десять лет. Да, врач — прекрасная, эталонная профессия, но… — он опустил взгляд, натянуто улыбнувшись. — Явно не для меня. Поэтому я планирую уехать и поступить в другой вуз. Там меня уже никто достать не сможет. Найду себе работу, сниму квартиру, перестану зависеть…       Слыша все это, Осаму захотелось крепко-крепко закрыть уши, зажмуриться и исчезнуть. Он не испытывал какой-то особой радости за брата — тот делился мечтами и планами, а для Дазая это было подобно пытке.       Во-первых, это выходило за привычные рамки, вбитые в голову с раннего детства. Ведь все вокруг твердили обратное, как надо, как правильно и что есть норма. Как важно слушать родителей и как важно выбирать специальность по критериям пользы для общества.       Во-вторых, Ода его бросает. Здесь. В Кетчикане. И один на один с родителями. В доме правил и запретов.       Больше никто не сможет прикрыть его от летящей руки, заступиться за обидно брошенное слово и поддержать в трудную минуту. Что уж и говорить про те редкие счастливые моменты, когда они проводили время вместе — будь то игра в снежки или просмотр интересного фильма под одеялом. Их тоже больше не будет.       Третья причина заставляла Дазая злиться уже на самого себя. Потому что ему никогда не хватит смелости на такой решительный шаг, как бросить все и отправиться в путь к мечте.       — Ну чего ты? — Ода едва догнал сорвавшегося в сторону дома брата. — Что случилось, Дазай?       — Здорово ты придумал, — бросает мальчик, запрыгивая на ступеньки. — А я? Д-девять лет до конца школы, а дальше что? Что все остальное время мне д-делать? Мне не нравится экономика и всякие бизнес-разговоры, как у отца. Мне не нравится ничего!        Осаму только открывает входную дверь, как старший тут же закрывает ее. От хлопка по крыше пробегает вибрация и кусок оттаявшего льда с грохотом падает на землю. Разговор отходит на второй план, пока они испуганно косятся друг на друга — лишний шум в доме порицался.       Но, когда ожидаемых шагов не следует, Ода отводит брата чуть дальше по веранде и вновь кладет ему руки на плечи, слегка встряхивая за них:       — С чего ты вообще решил, что я тебя бросаю? И уезжаю, забыв о тебе?       — П-потому что это так и выглядит.       — Нет, это не так… — Одасаку качает головой. — Я уеду первым, чтобы тебе было проще уехать следом за мной. Не хочу, чтобы ты оставался с ними, — он кивает головой на входную дверь. — Не хочу, чтобы ты страдал. Просто нужно немного подождать до совершеннолетия, и я обязательно заберу тебя с собой.       — Почему ты так уверен, что у тебя все получится?       — Потому что это моя мечта. А мечта не может не осуществиться, — на чужих губах широкая улыбка, и Осаму задерживает дыхание. — Вот о чем мечтаешь ты?       — Я ни о чем не мечтаю.       — Да ладно тебе. Ночами ты пробуешь себя в разных творческих начинаниях, а в школе твердишь, как красиво в Японии. Разве нет? — глядя в ноги, Дазай неуверенно пожимает плечами. — Вот и да. Время пройдет быстро, сам не опомнишься, как найдешь себя. Не сложится с рисованием, придумаешь что-то другое. Разонравится Япония…       — Не разонравится, — твердо отрезает мальчик, вызывая у старшего звонкий смех.       — Вот и правильно. За свои мечты надо бороться.       Дазай не воспринимает всерьез последнюю фразу. Ведь борьба — это совсем не про него, а путь сопротивления сложный, тернистый и пугающий. Хотя, возможно, именно он тот самый ключ к исполнению заветных желаний.

***

      Дверь открывается без скрипа — так, как они научились с годами. Сняв обувь, Ода с порога заглядывает в зал — вероятно, отец на втором этаже, а мама на кухне, судя по приглушенной музыке оттуда. В прихожей стоит букет сирени, сладкий аромат которого перебивает запах только-только приготовленного обеда:       — Мы дома! — окликает Ода, убирая пальто на вешалку вслед за Осаму. Тот все еще дырявит взглядом пол, мельтеша от угла к углу — голова забита дурным предчувствием. Будто вот-вот к нему с криками подлетят родители — одна в слезах, второй с блестящей металлической пряжкой:       — Я… н-наверное, в комнату…       — Проходите!        Одасаку с улыбкой пожимает плечами, кивая в сторону кухни — сбежать не получится. Остается только идти вперед, надеясь на лучшее, но готовясь к худшему.        Солнечные зайчики скользят сквозь шторы по кружащейся пластинке магнитофона. Это был раритетный подарок бабушки, переданный по наследству. Мама доставала его только в двух случаях: по праздникам или в хорошем расположении духа.        Видимо, в Пасху все звезды сошлись — она едва не порхала по кухне, скользя подолом шелкового платья по паркету. Собранные в пучок волосы украшала заколка с птицами, на груди сверкал ее любимый кулон, а невысокий каблук туфель в движении отбивал звук, подобный разбивающим гладь каплям воды.       Она явно была довольной. Именно довольной, а не радостной или счастливой. Потому что для нее таких слов в принципе не существовало.       Духовка распахивается и, будь Осаму голоден, в нетерпении облизал бы губы и сглотнул. Ведь на столе столько вкусного! Только-только приготовленные салаты, закуски на шпажках, раскрашенные в ручную яйца и в центре главное блюдо — сочная индейка на всю семью. Ода даже успевает втихую стащить кусочек ветчины, довольно улыбаясь и жуя.       Дазаю же не до шалостей и быстрых перекусов — сейчас он чувствует только пульсацию своего желудка в горле. Особенно, когда на кухне наконец-то объявляется отец.       — Тогда завтра в офисе договоримся, — держа телефон у уха, он отодвигает стул. — Подготовьте бумаги, заранее… — не отвлекаясь от важного диалога, мужчина поднимает взгляд, по очереди кивая сыновьям в знак приветствия. Он в принципе никогда не здоровался — просто кивал и все. — Жду подтверждения по почте. И кстати…       Не успев сесть, отец на секунду замолкает. И Дазай, следуя его взгляду, обращает внимание на маму — она стоит всего в метре от них, сжимая в руках салатницу. Ее и так тонкие губы были сжаты в тонкую линию, будто их не было вовсе, а костяшки пальцев слабо побелели от напряжения. Создавалось ощущение, что еще чуть-чуть и хрустальная посуда лопнет, как и ее терпение.          Она молчала, но всем видом показывала, что злилась. Очевидно, на отца, неспособного хоть раз в месяц уделить время своей семье. Без работы, клиентов и звонков. Для жены и детей это же так нещадно мало, ведь так?       Рвано выдыхая, Дазай чувствовал, как она готовится что-то сказать. Что-то, что разрушит атмосферу совместной трапезы. Что-то, что станет спусковым крючком для начала ссоры.        Благо, Ода вовремя поспевает перенять из ее рук салат и поставить на стол, тем самым расцепив их зрительную схватку с отцом:       — Тебе с чем-нибудь помочь? – с улыбкой интересуется юноша, готовясь в любую секунду подняться на выручку. Спрашивает искреннее и с душой. Но мама лишь бросает на него нечитаемый взгляд и резко разворачивается, отходя к плите.       Бросая фартук в корзину, она отряхивает руки — обиделась. На кого из них неясно — на отца, продолжающего вести телефонный разговор, на Оду, поздно спохватившегося помочь, или на Дазая за громкое дыхание или что-то в таком духе. Никто не знает, и вряд ли ее мысли когда-нибудь будут озвучены.       — И Вас с праздником. До встречи, — наконец-то заканчивает отец.        Придерживая телефон плечом, за это время он успел разделать индейку, разложив блюдо на всех четверых, пока Ода вызвался помочь с напитками. Дазай же старался лишний раз не шевелиться. Даже пальцем скатерти не касался, все наблюдая за бродящей по кухне мамой — та сделала музыку чуть тише и, даже не взглянув ни на кого из них, села напротив юноши.       Так, без лишних слов и пожеланий, они приступили к обеду.       Имитируя прием пищи, Осаму вяло поковырял мясо — не лезло. Живот урчит, но разум противится. Контролируя дыхание, он все ждет, когда начнется разговор. Серьезный или нет — неважно, следует быть готовым ко всему.       Вообще, наверное, странно есть индейку в Пасху, когда в основе праздника в Америке лежала легенда о птице, превратившейся в зайца…       — Очень вкусно! — прокомментировал Ода, вытирая салфеткой рот. Отец кивнул, подтверждая, и Дазай последовал их примеру. Пускай и толку от этих комплиментов не было — мама уже была в каких-то своих мыслях, покачивая между пальцами бокал разлитого для родителей вина. — Помните, как в прошлом году во Франции мы ездили на площадь, где готовили гигантский яичный омлет? Тоже к Пасхе.       Юноша со смехом толкает вздрогнувшего брата в плечо, намекая поддержать диалог. Осаму же хочет залатать ему рот изолентой. Сейчас вообще не лучшее время для разговоров! Или… это то самое?       Когда можно пообщаться всем вместе, выговориться и просто побыть рядом? Неужто только Дазай воспринимает праздничный ужин, как саперное поле, где каждый шаг имеет последствия? Или, наоборот, он единственный, кто прав?       — Хорошее время было, — соглашается отец. — Может, съездим еще туда этим летом. Что думаешь? — вопрос адресован в первую очередь маме, потому что только решение взрослых в семье имеет вес. Та на секунду задумывается — путешествия в Европу ее слабое место. Она безмерно любила поездки туда, так что этот шаг в примирении заведомо беспроигрышный.       — Посмотрим.       Атмосфера немного разряжается, когда отец, пускай и в сотый раз, рассказывает про студенческие годы в Париже. Как застревал на ночь в метро или торговал газетами за цент. И почему, исходя из его "огромного и ценного опыта", так важно не оказываться на его месте, а хорошо учиться и жить в достатке.        Слово за слово: его учеба, его поступление, его путь к бизнесу — вот так они и подобрались к той самой опасной для парней теме.       — Кстати, — отец будто пробуждается после долгого сна, откладывая приборы в сторону. — Как учеба?       — Все хорошо, — тут же перехватывает инициативу Ода. — Сегодня была практика…       — Осаму?       У Дазая вся жизнь перед глазами проскальзывает, когда мальчик слышит свое имя. Да, он изначально не верил, что сегодняшний обед пройдет без разговоров о школе. Но сейчас и вовсе растерялся, чувствуя, как колени под столом начинают предательски трястись.       Он медленно поднимает взгляд от нетронутого блюда — как там Ода говорил? Не сдал? В библиотеке. Хочешь погулять? Пересдам. Нет! Там же совсем наоборот было!       Дазай не умеет врать, а ложь — единственный способ выжить в его мире.        — Осаму?       — Все хорошо, — мгновенно кивает мальчик, даже не глядя на отца. Зрительный контакт утерян, первая причина почуять неладное.       — Ты написал тот тест, о котором говорили на родительском собрании?       — Д-да, написал, — он вжимает шею в плечи, отклоняясь на спинку стула — страх, как вторая причина уличить в обмане.       — Когда результаты?       — З-завтра.       — Ты лжешь? — Осаму быстро качает головой, когда мужчина хмурится и между его бровями западет глубокая морщина. — Ода, что у него?       — Не знаю, — юноша рядом равнодушно пожимает плечами. — Завтра результаты же.       — Ты знаешь.       Тон и интонация меняются. Злость всегда накрывала отца быстро, как вспыхнувшая зажигалка на разлитом бензине — его ноздри широко раздувались, а дыхание становилось тяжелее, хотя толком ничего криминального и не случилось. Это не была та тема, от которой стоило так заводиться. Но у отца всегда были проблемы с эмоциями и неконтролируемой злостью:       — Ода!       — Не знаю, честно… — начинает теряться старший, напрягаясь при виде сжимающихся кулаков родителя. — Завтра объявят и…       — Вы мне лжете, верно? — отец дергает плечом, откидывая руку мамы от себя. Его глаза бешено горят, цепляясь за каждого сына по очереди. — Оба лжете, верно?       — Пап, слушай…       Одасаку сводит брови к переносице. В его лице нет ответной злобы или ненависти — только годами накопленная усталость и разочарование. "Они никогда не изменятся", — читается во всем его виде. И Дазай, тяжело дыша, знает, что когда-нибудь он тоже к этому придет.       Ну, а сейчас, заметив взлетающую не в свою сторону ладонь, он широко распахивает глаза, выкрикивая во все горло:

— Я не сдал!

      Рука резко замирает на месте, а вместе с ней все и вся в комнате. Кажется, будто всех собравшихся за столом заморозили в толстом слое льда — даже стало непривычно холодно, отчего мурашки тут же закусали кожу. Психосоматика — опасная вещь, особенно, когда сильно боишься. Или когда ты еще ребенок.       В ушах звенят отголоски крика, но вокруг тихо-тихо, так, что даже дыхания не слышно — застыли все звуки, кроме нудно завывающего магнитофона у окна. Солнечные зайчики больше не кружились по его пластинке — исчезли, как и само солнце за дождевыми тучами, укутавшими небо.        Сегодняшний обед давал большие надежды на отношения в их семье. Вот только чем больше ожидания, тем больнее потом принять реальность.       — Лучше иди в свою комнату, — тихо шепчет мама, и Осаму тут же вылетает из кухни.       Он не взглянул ни на нее, наверняка, стыдливо смотрящую в пол. Ни на отца, поглощенного гневом или, что хуже, разочарованием. Ни на Оду, осторожно коснувшегося его плеча, чтобы в последнее мгновение остановить и все уладить.        Закрывая рот рукой, Дазай быстро-быстро бежал по лестнице, спотыкаясь на ступеньках. Хлопнул дверью, но осторожно, так, чтобы это не стало новой причиной для раздора. И упал на кровать, обнимая себя за дрожащие плечи.

***

      Дело близилось к ночи, а к нему так никто и не пришел.       Вообще, ожидание — невероятно страшная вещь. Да, по большому счету, в нем нет ничего такого. Но когда речь заходит про "ожидание неизвестности" все меняется. Ведь мозгу нужна конкретика, психике — стабильность.        Так Дазай прождал по личным ощущениям вечность. Сперва в ужасной панике и слезах, а потом, вымотавшись, в уже привычной для себя тревоге.       Все шесть часов тишины он раз за разом переписывал варианты несданного теста. И неважно, что отскакивающую от зубов теорему то и дело перебивали мысли о несправедливости случившегося. Ведь его ответы и вправду съехали на один! Осаму учил, пришел, написал, сдал, а это — всего лишь нелепая случайность! Ее можно понять и простить, всего-то было бы кому его выслушать!       А сейчас… сейчас даже представить страшно, что ему будет за такую глупую ошибку.       В комнате было темно, только желтый свет лампы освещал учебный стол. Белки глаз покраснели, а после тяжелого дня клонило в сон. Но каждый раз, когда со второго этажа доносились едва различимые шорохи, Осаму просыпался и дергался в сторону дверей, прислушиваясь.        Он знал каждого члена семьи по шагам: сегодня вверх и вниз то и дело бегал Ода. Наверняка его запрягли перенести ненужные вещи перед университетом в сарай. Перед университетом, до которого еще столько времени...        Дазай вымученно вздохнул и потянул себя за волосы с такой силой, что несколько волосинок упали на тетрадь, инициалы на которой были смазаны слезами. Ему жутко хотелось, чтобы время в один момент остановилось и больше никогда не двигалось. Или, наоборот, чтобы стрелки часов резко переметнулись на десять, а то и двадцать лет вперед. Чтобы точно быть уверенным, что все в его жизни по-другому.       Ведь Дазай в будущем определенно лучше, чем сейчас.       Последний раз пробежавшись глазами по тесту, мальчик отложил тетрадь в сторону — уже поздно, к нему так никто и не зашел, а значит, можно постепенно собираться спать. Только рюкзак разгрести осталось — все равно понадобиться лишь через неделю, после каникул. К тесту, ясное дело, каждый день возвращаться придется.       Аккуратно расставляя учебники на полках, Осаму хмурится, нащупывая шуршащую упаковку в рюкзаке — фломастеры? Видимо, Ода успел переложить их до выхода из автобуса. Откладывая находку на стол, он достает новенький блокнот, а с ним и наушники — лишними не будут.       Тихий дождь за окном неплохо действовал на нервы, поэтому музыка — отличный способ отключиться и забыть о том, как плохо прошел сегодняшний день. Листая плейлист, Осаму поглядывает на дверь в свою комнату — тревога никак не унималась, но вряд ли к нему и правда заглянут в такое время. Так что можно хотя бы сейчас попробовать расслабиться.       Громкость повышается, а любимые песни окутывают сознание. Вообще, Дазай совсем недавно открыл для себя такую тяжелую и совсем не "детскую" музыку, как метал. Даже толком не помнил, в какой момент это произошло: то ли в аниме услышал понравившийся бит, то ли в школе обсуждение по теме было, то ли случайно в рекомендациях попалось.       Одна песня за другой и понеслось — непривычная, даже агрессивная для других музыка становилась частью его самого. Потому что она давала волю эмоциям. Дарила возможность кричать вместе с исполнителем. И придавала сил бороться.       Черкая маркером по бумаге в блокноте, Дазай представлял, как в один день станет настолько сильным, что больше никто не сможет его обидеть и задеть. Что он никогда больше не будет бояться родителей, бояться что-то сказать, сделать что-то неправильно или стыдиться себя после их слов. Что ему больше никогда не будут делать больно.       Вот о чем он мечтал на самом деле. Не о Японии. А о том, чтобы больше никогда в жизни ему не пришлось мучиться, чтобы заслужить чужую любовь.       Когда наушники резко выдергивают из ушей, Дазай вздрагивает, едва не падая со стула. Телефон летит следом за гремящей на полу музыкой, пока он, прикрывая лицо руками в ожидании удара, косится на стоящего перед собой человека. Мальчик замирает, рвано вздыхая — если его уши просто слабо пылают от болезненного рывка, то взгляд мамы горит настоящим пламенем:        — Так ты готовишься к пересдаче теста?       — Я-я… — Осаму сглатывает, не сразу приходя в себя — мама слишком внезапно появилась в комнате, буквально застав его врасплох. — Я в-все время готовился. Ч-честно-честно, — в подтверждение он подхватывает дрожащими руками черновики со стола. — Я решил все-все варианты, которые были. И я прекрасно знаю эту тему, просто…       — Просто что?       — Просто ответы съехали на один…       Он показывает один лист за другим, но мама не обращает внимания, глядя глаза в глаза. И Дазай прекрасно знает этот взгляд. Он называется: "даже если ты говоришь мне правду, я заставлю тебя усомниться в этом". Когда она складывает руки на груди, вздымая подбородок, сердце начинает так бешено трепыхать в груди, что голова кружится.       В такие моменты хоть на колени падай и вымаливай прощение.       — И в кого ты таким вырос? — бросает она, поджимая губы. — Не понимаю, как можно быть таким бездарным, неопрятным…       — Пожалуйста, хватит… — тихо перебивает мальчик, закрывая уши руками и крепко-крепко жмурясь. Он просто не вынесет слышать это еще раз.       — Таким бестолковым, таким…       — Хватит!        Выкрикивает Осаму, широко распахивая глаза. Кричать на родителей — огромная ошибка, поскольку в их семье такое поведение под строгим запретом. Пошатнувшись, мама изумленно выгибает брови, и Дазай по инерции хлопает себя по губам — он никогда не повышал ни на кого голос, а сегодня, как с цепи сорвался. Уже дважды. Не дай бог еще и отец явится на разборки.       Выдержав, мальчик чуть понижает интонацию. Говоря уже привычным шепотом, он складывает ладони в "лодочку", будто молясь:        — З-зачем ты это все говоришь? Зачем? Я не понимаю…       — Потому что я люблю тебя и хочу для своего ребенка всего самого лучшего.       Мама чуть сводит брови к переносице — она искренне верит в правильность своих слов и убеждений. Дазай в такие моменты чувствовал, что обижает ее. Что делает больно человеку, который во всю старается для него.       Несмотря на то, что этот же человек не боится сделать больно ему.       — Т-ты не делаешь мне лучше, унижая меня, — качает головой Осаму. — Я стараюсь изо всех сил, чтобы вы с отцом были довольны мной. Я не сплю ночью, готовясь к учебе. Я не гуляю с друзьями, потому что из-за учебы у меня их нет. Я не хожу в кафе, кино… куда еще, — он разводит руками, чувствуя подступающую к горлу истерику. — Л-лишь бы вы не злились на меня. Всего из-за одной ошибки. Одной! Все, что я делал раньше, перечеркивается.       — А как ты хотел? — мама непонимающе хмурится. — За свои достижения ты получаешь подарки. Эти наушники ты что ли купил? – она кивает на пол, а потом на шкаф. — А все эти книги? А билеты в летний лагерь, где ты веселился?       Дазай закрывает лицо ладонями, горько вздыхая — ему не нужны все эти подарки. Ему неинтересны подаренные книги — он их не читал. Ему не нравятся летние лагеря, где он не может ни с кем подружиться. За наушники да, спасибо. Но они не стоят совершенно обычных фраз, которые говорят родители детям.

      "Я горжусь тобой"

      или

      "Ты и твои чувства важны"

      или

      "Прости меня"

      Что говорить про три самых желанных слова? Они были бы ценней любых подарков.       — Никак не могу понять, что именно тебя не устраивает. Ты получаешь все то, о чем другие дети даже не мечтают. А вместо благодарности ты снова ревешь, — продолжает мама. — Если ты живешь в этом доме, то будь добр следовать правилам, которые тут установлены.       — Может мне будет лучше вообще уйти? — наконец-то поднимает на нее взгляд Дазай. Он сам не понимает, что говорит — слова, живущие на сердце много лет, сами слетают с его уст. — Так же всем будет проще? Чтобы не раздражать никого, чтобы у тебя было поменьше проблем от меня. Чтобы кто-то другой писал тесты на отлично?       — Так уходи.       Дазай не верит тому, что слышит. Мама так просто и легко сказала это, будто они говорили о свежих новостях в газетах. А не о том, что она выгоняет собственного ребенка из дома:       — Видеть не хочу тебя здесь. У тебя час.       Хлопок дверью, быстрые шаги на другой конец коридора и щелчок замка. Разговор окончен.       Медленно моргая, Осаму все еще смотрит на место, где всего минуту назад стояла мама. Стояла и говорила самые жестокие слова, которые он слышал за всю свою жизнь от нее. Да, между их диалогами проскальзывали и более неприятные, и более грубые, и даже унизительные высказывания. Но они никогда не имели такого большого значения и никогда настолько сильно не отображали истинное отношение к своему ребенку, как:       "Уходи. Видеть не хочу тебя здесь."       В детстве все воспринимается слишком буквально. Но даже несмотря на то, что Дазай был уверен, что ровно через час он магическим или физическим образом окажется на улице, мальчик не мог пошевелиться. Просто сидел и смотрел в стену перед собой, не зная, о чем думать — голова была пустой.       Это отрицание? Обида? Осознание? Что именно он чувствует? Все, но, одновременно, ничего? Как странно.       Кажется, нынешнее чувство Дазай и не знал раньше. Пустота. Тотальное опустошение, будто тебя просто в секунды стерли отовсюду — физически и морально. Забыли, будто никогда и не существовало, оставив пустым местом.       И время в таком состоянии течет быстрее. Или медленнее. Как посмотреть — ведь обещанный час на сборы внезапно закончился. Оставалась всего пара минут, чтобы спуститься вниз и выйти на улицу. Так Осаму и решил поступить.       С трудом поднимаясь со стула, он шатнулся в сторону — кровь прилила в мозг, покачивая тело из стороны в сторону. Начало тошнить, а взгляд пошел мыльными пятнами. Промазав рукой по ручке двери, мальчик едва вышел в коридор. Ноги путались между собой, цепляясь за пижамные штаны. Несколько шагов к свету, горящему на первом этаже, и вот он уже на лестнице.        Как быть дальше Дазай не знал. Он просто смотрел стеклянным взглядом на ступеньки, качающиеся от него вверх-вниз. Они двоились, путались между собой и попасть на нужную было крайне непростой задачей. Придерживаясь за перила, Осаму коснулся рта — кажется, его сейчас вырвет.       Недолгая пауза перед лестницей и взгляд на собственную руку — кровь. Медленно моргнув, мальчик вновь коснулся своего лица, точнее носа — багровое пятно стало больше, а на рубашку капнули первые капли.        Для него такая история не впервой – так было всегда в сильные периоды стресса и перепадов давления. Это последнее, о чем подумал Дазай, когда в глазах помутнело и наступила кромешная темнота.

***

      — Дазай? — собственное имя доносится откуда-то издалека, будто сквозь крепкий сон. Щека и висок касаются чего-то холодного, а рука — чего-то мягкого. Ковра, вероятно. Значит, он лежит на полу. — Слышишь меня? — щелчки пальцев у уха и знакомый голос — это Одасаку. — Перевернись на спину. О господи…       Чувствуя, как его переворачивают, Дазай приоткрывает глаза, замучено моргая — над ним размытый потолок гостинной и хрустальная люстра. И Ода, который хочет что-то сказать, но его перебивают крики на фоне:       — Это ты его столкнула?       — Он сам упал!       — Не мог он упасть сам! Ты заходила к нему в комнату пять минут назад!       Дазай не видит, но прекрасно слышит, как родители ругаются между собой. Это отрезвляет и мальчик, прокашлявшись, напрягается, чтобы привстать на локти. И это не на шутку тяжело — собственное тело кажется просто неподъемным. И болит, ужасно болит.       — Стой-стой! — подбегая и садясь на корточки рядом, Ода тяжело дышал. Дазай даже не заметил, когда тот успел отойти и вернуться снова — сознание было заторможенным и быстро соображать получалось с трудом. Видимо, он неплохо приложился головой. И не только ей… — Тебе лучше замереть, — Одасаку хаотично перебирал принесенную аптечку. — Дела плохи. У нас…       — Как ты можешь даже думать, что я столкнула собственного ребенка?! — выкрикивает мама. Ее голос дрожит, а следом слышатся ее горькие всхлипы. Она впервые плачет. — Я… Да я его никогда не трогала, в отличие от тебя!       — Не трогала? А кто его за волосы, вот так…

— Нет, нет, нет — смотри на меня!

      Одасаку перехватывает щеки брата в свои ладони, переводя его взор на себя. Дазай сбивается со вздоха — зрачки Оды узкие, почти крошечные. Он напуган, и не меньше Осаму, крепко сжимающего чужое запястье:       — Я… вправду… сам… — шепчет из последних сил мальчик, когда старший наконец-то отпускает его лицо.       — Пусть сами решают. Сейчас важно не это, — Ода кивает на его ногу. — У тебя вывих бедра — это серьезная травма. Родители прибьют нас за скорую в разгар скандала, так что кость придется вправить самостоятельно. Иначе кровь отойдет из конечности и она откажет. Не сможешь ходить, не сможешь…       — Мне все равно… — Дазай зажмурился, оттягивая рукав рубашки брата до треска. — Просто скажи им, что я-я… сам… упал...       Звук удара, заставляет обоих парней вздрогнуть. Ода оборачивается через плечо, ругаясь под нос, а Дазай из-за его силуэта не видит ничего. Только слышит чье-то падение и новый круг оскорблений друг друга.       — Разберутся, — руки Одасаку дрожали, пока он в спешке снимал галстук с шеи. — На, закуси это. Обезбола в аптечке нет, так что будет больно. Очень больно… — юноша нервно сглотнул, помогая брату сложить предмет одежды. Затем он взял Осаму под коленом, расположив ногу под нужным углом. — Когда я скажу, резко вдохни. Готов?       Не в силах ничего говорить из-за галстука, Дазай быстро-быстро замотал головой — нет! Он не готов! Вообще ни разу. Как он может сосредоточиться, когда его нога неестественно выгнута, а родители готовы перебить друг друга из-за него!       Слезы вновь начинают течь по щекам, и Осаму тихо всхлипывает, отворачиваясь в сторону. В нескольких метрах от себя, в коридоре, он видит два размытых силуэта. Они активно жестикулируют, кричат, бросаются друг на друга. А затем, в порыве эмоций, сталкиваются со шкафом.       Покачнувшись, стеклянная ваза слетает на пол и осколки со звоном разлетаются по полу. Дорожки воды ручьями бегут по коридору, обтекая рассыпавшиеся бутоны сирени. Часть лепестков уже успела изжить себя и завять. Часть даже не успела распуститься — лишь окраситься следом ненависти, пропитавшем весь их дом.       В своей памяти Дазай ненавидел мерзко-блекло-желтый, но всем сердцем любил сиреневый. Цвет, подаривший ему последнее воспоминание о маме.       А потом резкая боль в ноге пронзает тело до истошного крика. И следом ждет звенящая тишина…

________________

________