Свидетели

______________

The Cure — Fascination Street Remastered

______________       — О господи… — Чуя откидывается на сидение, закатывая глаза. — Это охренеть как… Вкусно!       Юноша едва не давится, жадно уплетая десерт за обе щеки — он так чертовски голоден и так давно не ел нормальной еды, что даже обветренные пончики с первой попавшейся заправки кажутся ему просто манной небесной. Настроение сразу выравнивается, и задержка с документами в больнице часом ранее теперь не играет вообще никакой роли. Он наконец-то едет домой, это ли не счастье?       Довольно улыбаясь, Накараха жует и покачивает головой в такт играющей песне — еще и музыка в машине на всю громкость. Надо же, он определенно победитель сегодняшнего дня, которому не хватает лишь одного. И то, это "одно" легко исправимо.       Прикончив пятый по счету пончик и вытерев рукавом рот, Чуя невинно хлопает глазками своему водителю. Вымаливает, практически прямым текстом говорит: "Дай". В ответ Гербер бросает на него суровый взгляд — надо же, его пассажир только недавно ругался и ворчал, как его все достало, а сейчас ласковее кота будет. И все ради пачки самых дешевых сигарет в штате, брошенных юнцу на колени.       Щелкая зажигалкой, Накахара забвенно затягивается и выдыхает дым в открытое окно — ну все, он гребанный король этого мира.        Закатные лучи уже успели опуститься на верхушки деревьев, окрашивая лес в желто-оранжевые тона. Вечером воздух по этой дороге просто чудесный, свежий, хвойный. Хочется вдыхать его и вдыхать, чередуя с никотином на страдание легким и сладость душе.       Придерживая сигарету зубами, Чуя укладывает подбородок на предплечья и прикрывает глаза. Ветер сдувает челку со лба, и в такие моменты кажется, что за спиной раскрываются крылья, давая шанс взлететь ввысь. Скорость раскрывает возможности, эмоции кипят в груди, а впереди только свобода.       Выбрасывая окурок под колеса, Чуя лениво приоткрывает глаза — они проехали мимо вывески с инициалами города. Обычно, в начале зимы она уже присыпана тонким слоем снега, а сейчас металлическое покрытие переливается в лучах закатного солнца. Да уж, погода в городе и вправду с характером – может, завтра и асфальт льдом покроется? Кто знает…       Вот бы в Рождество насыпало столько снега, что сквозь сугробы нельзя было бы пройти! А сосульки с первых этажей домов касались земли! И чтобы на ресницах замерзал иней, и чтобы можно было в снежки играть, и на горках кататься. И что-нибудь еще, что существует в идеальной Вселенной Чуи, приуроченной к Рождеству.       Вселенной, где он, опомнившись, не подскакивает на месте:       — Эй, а куда мы едем? Мы пропустили поворот ко мне.       Герберт отвечает не сразу. Следя за дорогой, он неспешно понижает громкость музыки и закрывает окно. Выдерживая паузу, мужчина, как обычно, тяжело дышит — проблемы с носом в силу возраста. Ну и сотня сломанных перегородок в драках, как последствия криминального образа жизни.       Его томное сопение Накахара часто сравнивал с хрипами мопса, за что нередко получал по шапке и следом тонну нравоучительных лекций об уважении к старшим. Учился ли Чуя на своих ошибках после них? Ни разу. Задумывался ли о том, что может задеть? Ну, иногда.       Он просто не знал, как по-другому можно было бы коммуницировать с человеком, который, по сути, был для него чужим. Но одновременно только благодаря ему Накахара все еще был жив.       У них все было сложно. И несмотря на постоянные разногласия, споры и конфликты — Чуя искренне боялся, что потеряет Гербера раньше, чем сможет научиться жить без него.        — В фургоны.       — Что, прости? — выныривая из своих мыслей, юноша пересаживается лицом к водителю. — Какие еще, мать его, фургоны?       — Все те же.       — Почему ты не предупредил меня? Хотя нет… — он дергает заведомо закрытую ручку дверей. — Выпусти меня сейчас же!       — Успокойся.       — Я никуда не поеду! — ударяя локтем по окну, Чуя начинает паниковать: фургоны — это последнее место, куда он бы хотел явиться сейчас. — Выпусти меня. Я тебе серьезно говорю. Выпусти или я выбью это гребанное стекло!       — Вот этим выбьешь? — все еще глядя лишь на дорогу, Гербер схватил парня за перебинтованную руку. — Или, может, костылем попробуешь? — Накахара еле-еле оттолкнул мужчину, отсаживаясь ближе к окну. — Я за тебя отвечаю и…       — Бла-бла-бла… — юноша закрыл уши, скатываясь по сиденью вниз. — Не хочу ничего слышать…       — Вот и правильно. Слушай музыку и помалкивай.       — Не указывай мне, что делать.       — Ты же не слышишь меня?       — Я слышу бред старого идиота, который хочет отчитать меня перед бандой или, что еще хуже, наказать их за то, что они натворили, — шипит Накахара, складывая руки на груди. Сжав губы, Герберт бросает на него осуждающий взгляд и тот спешит исправиться:      — Ну ладно, ты не идиот. Ты просто старый.       — Я не собирался делать ничего из этого. По крайней мере сегодня, — мужчина напрягается в плечах, нахмурившись. — Есть темы поважнее, которые я хочу с тобой обсудить.       — Давай обсудим сейчас.       — Нет, ты должен присутствовать в фургонах.       — Боже… — Чуя вытирает лицо руками. — Ну за что? Ты как обычно: нужно прийти лично и услышать все то, что можно было бы услышать по телефону или прочитать в сообщении.       — Авария и инцидент с утюгом стали последней каплей, — Гербер сжал руль. — Всегда считал тебя ответственным подростком, а в итоге седею на глазах от твоих ужасно детских поступков. Когда ты беспризорничаешь вместо школы, когда мерзнешь без отопления, когда…       — Все, — скулит Накахара, выкручивая колонку на полную громкость. — Достаточно.       С музыкой время явно идет быстрее. Уже спустя пару километров по лесополосе, машина наконец-то съезжает по склону к лесной тропе. Дорога здесь неровная, вся в ямах, кочках и камнях, отчего автомобиль потряхивает из стороны в сторону. Колкие ветки деревьев царапают стекло, спустя время открывая вид на пустую залитую закатным светом поляну.       Когда они проезжают местный ручей, Чуя начинает нервно постукивать ногой — не нравится ему эта идея с фургонами, ужасно не нравится. Он все думает, как можно удачно выпрыгнуть и удрать, краем глаза косясь то на дорогу, то на Герберта.        В ответ мужчина на него даже не смотрит, лишь снимает шляпу и вытирает редкие волосы от пота. Отчего он такой нервный сегодня? Пока непонятно.       Стараясь отвлечься, Накахара подхватывает чужой головной убор, открывая козырек с зеркалом. Покручивая за поля шляпу, юноша примеряется — очень даже неплохо сидит. Челку бы поправить и идеально. От этих мыслей улыбка сама собой расплывается на губах Чуи — Дазай тот еще счастливчик.       — Мне идет? — паркуясь в паре метров от обрыва, Герберт наконец-то обращает на парня внимание. Накахара довольно вертится, когда краев шляпы касается чужая рука, поправляя для лучшего вида.       — Чуя, — вздыхает мужчина. — Я мечтаю, что когда-нибудь появится кто-то, кто научит тебя по-человечески разговаривать и решать проблемы, — юноша фыркает, закатывая глаза. Опять настроение испортилось. Он же про шляпу спросил, а его по второму кругу!       — Этого не будет, — Накахара бросает головной убор на бортик машины. Ему на секунду даже грустно от этого стало.       — Будет. Раз не я, то найдется другой человек, который вправит тебе мозги на место. Кто научит делиться своими эмоциями, просить помощи и будет рядом…       — И этому меня учишь ты? Делиться чувствами и просить помощи? — Чуя рассмеялся. Для него подобные речи были безумием чистой воды. — Ты? Глава банды наркодилеров Костелло?       — Можешь относиться к моим словам, как хочешь. Вот только…       Смотря в пол, Гербер разблокировал двери машины, давая шанс не слушать и уйти. Но Накахара остался.       Жалость это, сострадание или что-то в таком ключе — юноша не знал точно. Просто решил дослушать, потому что порой советы даже не отца и не дяди, а самопровозглашенного крестного — спасали его от неприятностей. Или от смерти.        Да и такие значимые в криминальном бизнесе личности, как Герберт, никогда не показывали своих настоящих эмоций. На руку играло то, что это не срабатывало с Элис и Чуей. И сейчас вся его обида была написана на лице.       Ведь так тяжело быть тем человеком, которого беспрекословно слушают подчиненные, но игнорируют почти родные дети, которые были дороже любых статусных благ.       — Я хочу уберечь тебя, — начал Герберт. — Чтобы ты не повторял моих ошибок. И никогда не оставался один.       — Оу, ты знаешь, совет на Элис сработал! Она вообще не одна теперь, — Чуя выглянул через переднее стекло на обрыв — внизу, как на ладони, стояли фургоны. — Вот кстати и…       Накахара застыл на полуслове. Секундный шок, минутное осознание и резкий рывок вперед для лучшего вида. Галлюцинации? Определенно, иначе просто не может быть. Ему определенно кажется.        Потому что на открытой поляне, в сумерках вечера, вплотную к фургонам может стоять все, что угодно, кроме черного BMW. Того самого, за которым он гнался и попал в аварию. С теми же номерами, что на перекрестке, где он подкараулил Элис.       Чуя бы скорее поверил, что кто-то из банды обзавелся новеньким феррари, чем в то, что увидит ту самую машину, которая столько времени не давала ему покоя.        — Она… — не отводя остекленевшего взгляда, парень на ощупь открывает дверь машины, тут же выскакивая на поляну.       — Чуя!       Герберт спохватывается слишком поздно — Накахара не слишком-то заботится о себе, и первый же резкий шаг на травмированную ногу тут же прибивает его к земле. Свежие синяки на коленях и стесанные ладони, но юноша и не собирается замедляться, поднимаясь — еще чего! Чтобы его еще и на костылях тут увидели? Как беспомощного, жалкого и больного? Не дождутся.       Крича вслед, Герберт уже теряет кое-как сбежавшего по обрыву Чую из виду. От простой-то ходьбы бедро стреляет так, будто его пробивает пуля, а уж при беге… Боль невыносимая, но Накахара как будто и не чувствует ее — голова забита другим.       — Эй, ты! — закатывая рукава косухи, парень окликает высокого мужчину в черном пальто. — Какого черта ты с ней ездишь?       Стоя спиной, Мори оборачивается не сразу. Лениво и медленно оглядываясь, будто не может понять откуда звук. Кто-то его зовет или это пение птиц? Накахара бесится от этого только сильнее, мгновенно сокращая расстояние между ними. Жаль, что хромота не позволяет наброситься сразу.        — Чуя? — наконец-то встретившись с ним взглядом, Огай удивленно моргает. Кажется, он даже немного растерян от их внезапной встречи. Неужто спустя месяц пребывания в больнице его уже успели тут похоронить?       — Повторяюсь: какого черта ты с ней ездишь?! — голос Накахары слегка ломается на последнем слоге, когда он, покачнувшись, останавливается в метре от мужчины. По сути, парень всего лишь прошел метров двадцать без костылей, а по ощущениям и одышке — пробежал марафон без ноги.       — Я просто подвез ее домой, — спокойно отвечает Мори, совершенно не понимая чужой реакции, пока у Чуи от злости едва слюни изо рта не брызгают. Да и будь у юноши в руках кусок металла — расплавился под жаром ярости в считанные секунды.        — Подвез домой, значит? На черном BMW?       — Верно. Это моя машина.       — Твоя машина, да?       — Чуя… — кто-то осторожно касается его ладони, на что парень шарахается в сторону. Но, завидев невинные голубые глаза, гнев сменяется... разочарованием? Грустью? Чуя не может понять сходу, глядя на девушку, как на призрака:       — Ты? Ты серьезно?       Элис испуганно прижимает сжатую ладонь к груди, отшагивая ближе к Огаю. На ней новенькое лолитное платье в мелкий цветок, укладка, которую она бы в жизни не повторила, и салонный, определенно салонный макияж. Кукла, не иначе. Иначе — игрушка.        — Элис, ты серьезно с ним… — глядя на нее, Накахара неверяще качает головой. Он даже не может последнее слово произнести.        — Чуя, — Мори успевает воспользоваться чужим шоком, перехватывая инициативу. — Успокойся. Я помогаю Герберту с ребенком.       — То есть ты все-таки осознаешь, что она ребенок?        Накахара криво хмыкает, с вызовом глядя в карие с красным отливом глаза. Это определенно был ход тузом.       Сперва лицо мужчины не выражает ничего. Затем взгляд падает на землю и снова глаза в глаза — смотрит глубоко, будто гипнотизируя, заставляя усомниться в сказанном. Уголки губ поднимаются вверх — Огай определенно понял, на что намекнул Чуя. На чем подловил его. И ответ его заранее подготовлен.       Глаза Мори — замешанная в кровавом цвете тьма, блестящая разгоревшимся интересом.       Жаль, что ответа дождаться так и не выходит, ведь на горизонте вырисовывается Герберт:       — Ты забыл.       Зрительную дуэль разделяют два костыля. Огай отворачивается первым, пока Накахара, обдумывая превосходный план чужого позора, продолжает пилить мужчину взглядом. Все его нутро ликует. Правда, пока костыли не постукивают его уже по макушке.        — Без них пойду! — рычит юноша, отталкивая от себя помощь. Хотя после внеплановой пробежки без костылей не выходит сделать и шагу.        — Пошли со мной, нужно многое обсудить.       — О да, — Чуя провожает улыбкой отвернувшегося от них Мори. — Нам точно будет, о чем поговорить.

____________

      Своего личного рабочего кабинета дома у Герберта не было. Поэтому они остановились в гостинной, атмосферой напоминающей скорее склад, чем часть жилого дома. Собрания в Костелло также проводились здесь: в пропахшем спиртом и сыростью помещении без окон и мебели, при свете зеленой лампы. Руководитель занимал дубовый стол перед подчиненными, расположившимися на заполненных товаром ящиках.        Отбросив костыли в сторону, Чуя плюхнулся на один из таких и тут же пожалел об этом — в Хэллоуин несколько членов банды обсуждали спрятанную взрывчатку. Обернувшись в угол, где он сидел в тот раз, Накахара облегченно вздохнул — белые царапины от ногтей сохранились на помеченном ящике. А значит, его задница в безопасности от взрыва динамита.        Хотя с тем, как в нем кипит гнев, никакого огня не надо.       — Какой ты медленный, — бурчит юноша, когда Герберт, постукивая тростью, наконец-то заходит в гостинную и занимает место за столом напротив. — Пора тебя на скоростную коляску. Будешь гонять, как в старые добрые на мотоцикле.       Мужчина пропускает издевку мимо ушей, перебирая оставленные на столе бумаги, пока Чуя не может найти себе места:       — Итак, у меня для тебя плохие новости, — кривая ухмылка расплывается на его губах. Долго ждать старшего он не может, да и время поджимает. — Но лучше начать с истоков. Какого черта ты пускаешь Элис с левым мужиком на бэхе куда-то, а? И с каких пор?       — Осторожнее с выражениями, Чуя, — оторвавшись от документов, Герберт бросает на него хмурый взгляд. — Мори не левый мужик.       — А кто?       — Человек с высоким статусом из мафии, который играет немаловажную роль в дальнейшей судьбе Костелло, — Герберт четко выделял каждое слово, глядя куда-то в бок. Хотя обычно, обсуждая человека, он всегда смотрел в глаза. Значит, сейчас в чем-то сомневался или был насторожен. — Если ты расцениваешь его снисходительное отношение к тебе, как слабость руководителя, то ты очень ошибаешься. Он гораздо влиятельнее и опаснее, чем ты думаешь.       — Я уже догадался, что он не тот, за кого себя выдает, — фыркнул Накахара. — Ну и почему руководитель этой самой влиятельной мафии, о которой никто никогда не слышал, занимается опекунством Элис и таскается с ней?       — Потому что Мори единственный, кого она слушает.       Интонация и тон Герберта не предполагают продолжения — мужчина говорит со всей строгостью и одновременно тоской в голосе, не желая распространяться. Но Чую такое не устраивает. Нет, ну серьезно?! Он, как гончая, бегал по всему городу, ища того самого, с кем сбегает из дома Элис, а этот мудак, оказывается, все время был тут, под боком?       Ладно. Даже если и так, то этих двоих явно связывает нечто большее, чем просто взаимоотношения наставничества. Вряд ли Герберту известно об их переписках через кофейню или, может, он уже и зрение потерял, не замечая перемены во внешности Элис. Или… он сам просил отводить ее в салон или покупать одежду?        У Накахары нет никаких прямых доказательств их тайных отношений, только мерзкие догадки. Поэтому перед тем, как выдвинуть обвинения, стоит докопаться до правды:        — Откуда вообще взялся этот Мори? — будто совсем не при делах, интересуется парень, получая в ответ суровый взгляд. — Ну, а что? Мне интересно.       — Чуя, я о другом хотел поговорить.       — Меня он бесит! Докажи, почему он не должен меня раздражать?       — Тебе бесят все. И здесь уже ничем не поможешь, — тяжело вздыхает Герберт. — Хотя к Мори мог бы и с большим уважением относиться. Он тебя очень хвалит. Говорит, что ты с большими амбициями на эту жизнь, и я согласен, но…       — Но амбиции мои не в то русло, я в курсе! Взялся-то он откуда?       Пока мужчина вновь выдерживает долгую паузу, будто все еще стараясь утаить подробности, Накахара успевает закурить. С каждой секундой его все больше раздражало нахождение здесь: запахи, предметы, воспоминания — словом, все. В особенности диалог, который никак не мог сдвинуться с мертвой точки, пока Герберт, в сотый раз потерев переносицу, наконец-то не начал свой рассказ:        — Помнишь, когда ты уехал к своей девушке в том году, Элис похитили бандиты?       — Помню.       — Ужасный был период… — мужчина поманил к себе рукой, ловя брошенную в ответ пачку сигарет. — Тогда мафия уже существовала в городе, но не высовывалась. Я сразу ринулся проверить, не у них ли Элис, но… — он щелкнул зажигалкой. — Скрывались они тщательно. Анго тогда помог достать мне контакты, и я уже встретился с их главой в лице Мори напрямую.       — Откуда Анго знал Мори?       Откровенно говоря, Чуя и Анго не то чтобы знал. Даже в лицо не видел. Он был кем-то вроде инкогнито, который пересекался с Накахарой раз в месяц дистанционно — письмом с поддельными документами для пособия. Именно он ставил искусственные печати и защищал парня от детского дома, имитируя присутствие в городе исчезнувшей мамы.        За это ему спасибо.       — Анго знал все, поэтому нас еще не нашло ФБР. Странно, конечно, что после его смерти три месяца назад будто ничего не изменилось… — Герберт вновь задумался. — Но, возможно, это просто затишье перед бурей. В общем, после встречи с Мори я узнал, что Элис похитила не мафия, а другие бандиты. Новая группировка в городе, решившая отхапать себе кусок территории шантажом моей дочерью. Тогда Огай и предложил привлечь своих людей.       — Почему он так легко и просто согласился помочь?       — Услуга за услугу — сотрудничество в дальнейшем.       — Это странно, — нахмурившись, Чуя сложил руки на груди. — Зачем мафии сотрудничать с наркодилерами? Они же не занимаются поставкой наркотиков. — Дело в поезде в Канаду, — взгляд Герберта потемнел. — Мори предложил сделку: с мафии финансы на перестройку станции, с Костелло временное разделение города. В итоге, сотрудничество, где каждый возит свой груз за границу. Дуэт против закона. Несмотря на все сомнения, я согласился,  — мужчина глубоко затянулся и выдохнул дым. — К тому же, в Кетчикане орудует ФБР, и Костелло больше небезопасно сохранять показатели продаж прошлых лет. Так что расширение было лишь вопросом времени. Так мы вышли на Луканию.       — Луканию? — затягиваясь, Чуя нахмурился. Кажется, он уже слышал это слово в разговоре с Элис. — Что это?       — Наши коллеги в Канаде. Точнее, будущие коллеги, о которых я и хотел с тобой поговорить, — Герберт покрутил дымящую сигарету между пальцами. — Четвертого декабря, то есть завтра, пройдет сделка. Хочу, чтобы ты присутствовал.       — Я? Это еще зачем?       — Будут все, кто имеют отношение к Костелло. Кроме Элис и шестерок, остающихся в фургонах для охраны, очевидно.       — Ты же понимаешь, что это опасно?        Накахара решает умолчать, что никуда он не пойдет и это не обсуждается. Но сейчас важно другое: сделка с левой организацией, которую еще и привел Огай — худший исход событий для Костелло.       — Это не спонтанное решение. Мы обсуждаем этот вопрос уже почти полгода. Все схвачено, — отвечает Герберт. — Осталось встретиться, пожать руки и расписаться. Я доверяю Мори в этом вопросе.       — Еще хуже. Ты серьезно? — юноша искренне не верит в чужое спокойствие. —Полиция и ФБР вряд ли просто так игнорируют огромный поезд, несущийся через весь лес в Канаду. Они наверняка ждут такого момента, когда уже целых две, даже три криминальных организации окажутся в одном месте. Их ищейки буквально на хвосте, одна ошибка — вас прикроют.       — "Вас"? — переспросил Герберт. — Ты что, больше не причисляешь себя к Костелло?       — Если ты забыл, я никогда не причислял себя к организации.       Юноша говорит громко, но голос то и дело норовит дрогнуть. Эта мысль была в голове Чуи последние два года. Он твердил ее, как мантру, но… никогда не говорил вслух. Особенно представителям организации, которую собирался бросить.       Да, представлял, тренировался перед зеркалом, задумывался, что с ним могут сделать за предательство. Но не говорил. И вот, час озвучить свои планы на будущее настал.       Ведь втихую уходят только предатели, а на прощание — у него есть вторая, несженная утюгом рука:       — Я искренне благодарен тебе за все. Ты моя семья, Гербер. Но наркотики… — Накахара сжал губы. — Наркотики испортили мою жизнь. И, зная мою историю с родителями, ты всерьез думаешь, что я собираюсь продолжать это дело?       — А ты что, в колледж собрался? В школу ходить?       — Нет. Я буду продолжать заниматься мотокроссом.       — Мотокроссом? Который чуть тебя не убил? — слова Герберта звучат даже глупо с учетом того, сколько аварий на дороге было в его жизни. И в любой другой ситуации Накахара бы обязательно съязвил на этом. Но не сейчас. — Чуя, это не принесет тебе денег и успех. Если ты хочешь выбраться из нищеты и обеспечить себе нормальное будущее, то проявляй больше инициативы в политике Костелло. Только здесь ты обретешь стабильность, статус и доход.       — Ты сам себя слышишь? Стабильность? Успех? — скалится юноша, с трудом удерживая себя на месте. — Вступай в наши ряды? Продавай наркотики? Договаривайся с копами? Убей не одного человека, а сразу двух? Может быть, еще доллар мне скрутишь?       — Послушай, чтобы не стать, как твои… — заметив сжатые кулаки напротив, Герберт прервался. У него было "особое" отношение к родителям Накахары. И если он не ненавидел их, то презирал так точно. — В любом случае, Чуя, твоя идея с мотокроссом, Японией, гонками или что ты там себе придумал — просто фантазии и пустая трата времени. Когда-нибудь, ты осознаешь ценность моих слов и будешь жалеть, что не послушал совета…       Дальше Накахара особо не вникал. Глядя в пол, на скользящую от сквозняка пыль, он почувствовал такую обиду, что аж ребра сдавило. А ведь и вправду — что, если Гербер прав? Что, если все, чего он так сильно хотел — всего лишь пустые мечты, которые никогда не сбудутся?       Он застрянет в Кетчикане на всю жизнь. Без работы, без образования, без мотоцикла, без близких и друзей, которые будут строить свою жизнь дальше, а он так и останется совсем один. Один в этом мире страха и боли.       Нет… Нет-нет, такого не будет. Он не из тех, кто сдается на полпути.       — Ты куда?       — Ухожу, — Герберт устало вздохнул, слушая удаляющийся все дальше и дальше стук костылей. — И больше ты меня здесь не увидишь.       — Чуя, ты обещал остаться тут до совершеннолетия…       Голос строг и настойчив, но стоит юноше обернутся — вся уверенность руководителя испаряется. Потому что у Накахары трясутся губы, а в глазах влажный блеск, перемешанный с искрами наступающего пожара. В любом другом случае можно было бы сказать, что человек на грани.       Но это Чуя. Чуя, который считает, что ему нельзя сделать больно.       — А знаешь, что ты мне пообещал? Ты обещал мне найти маму. Говорил, что ищешь, а тебе… тебе просто насрать, — парень развел руками, с каждым словом повышая тон. — Я всегда был на твоей стороне. Знаешь, сколько раз я мог сдать вас? Сколько раз я мог забить на всю вашу помощь и просто явиться в полицию? Заодно обелить свою репутацию и стать не беспризорником, а героем в глазах общественности?       — Чуя…        — Брал ли я у тебя когда-то деньги? Вещи? Или, может быть, просил постоять на родительском собрании? Я вообще ни о чем тебя не просил! — на этих словах Накахара сорвался, что даже гулкое эхо прозвенело над складом. Связки свело, горло охрипло, а голос сошел на шепот. — Ни о чем, кроме одного. И то, ты не выполнил. Так что отвали от меня, пока я не передумал уйти мирно.        Вновь поднимаясь на костыли, юноша ускорил шаг — давно ему не было так дерьмово, как сейчас. Вывихнутое бедро и вровень не идет с тем, что он чувствует. И лучшее лекарство от злости и обиды — напиться. Определенно напиться.        — Помнишь, что я всегда тебе говорил, Чуя? — последнее, что говорит Герберт, пока юноша не скрывается за дверьми дома Костелло. — Будь добрее к другим людям, ведь добро всегда возвращается. Будь сильнее и сможешь справиться со всем, что подкинет тебе жизнь. Защищай близких тебе людей, ведь они защитят тебя в ответ. И никогда не забывай о себе, потому что твоя жизнь важнее другой. Но если есть возможность спасти кого-то еще — спасай. 

И Чуя спас. Еще тогда, в хижине.

______________

      Время уже давно перевалило за полночь, а Дазай все никак не мог уснуть.        В который раз переворачиваясь на спину, юноша встречается взглядом с белым потолком — уже наступила та самая стадия, когда даже лежать или думать нет сил. Голова пуста, тело устало ворочаться, а сна так и ни в одном глазу. Хочется как можно быстрее отключиться и нормально выспаться.        Все-таки, завтра тяжелый день — экзамен. Первая ступень для поступления в университет. Ничего сложного, но задача ответственная — это предварительные отборочные для вступительных уже в самом Лондоне летом.       Сам Дазай знает все варианты наизусть — готов не на сто процентов, а на всю тысячу. И не сдаст он только в том случае, если так и пролежит всю ночь, глядя в потолок. Тогда это будет тотальный провал — все часы, месяцы, даже годы подготовки уйдут в пустую. И Осаму пулей вылетит из дома на улицу.       Накрываясь одеялом, юноша старается заранее не волноваться. Вопрос, мещающий уснуть, даже не в этом: сдать-то он сдаст, а вот что с этим делать дальше — пока неясно.        Ну, получит Дазай допуск к основным вступительным, поедет в Лондон и поступит на факультет. А дальше что? Переезд и учеба? А потом? Возвращение и работа?       Раньше такой исход событий казался вполне логичным. Но сейчас… Осаму тяжело вздыхает — сейчас он совсем запутался. Не то чтобы мысли о будущем никогда не посещали его, напротив. В голове всегда было два варианта, окрашенных в черный и белый — четкий план с университетом и размытый с нереализуемыми мечтами о Японии, фотографии и прочем. Чего он хотел, но знал, что этого не будет.       Поэтому о втором варианте Дазай особо и не грезил. Лишь иногда, в моменте, или в последние четыре часа, которые он мучился от бессонницы.       Вообще, последний месяц будто поставил его жизнь на паузу, заставив задуматься о многом. Если не считать разговор со следователем ФБР, то история с хижиной — и все из нее вытекающее — сама собой отошла на второй план. И стал вопрос о самом Осаму. Или о том, кто он и что ему делать?       Говорят, что то, где мы сейчас — это результат нашего выбора в прошлом. Но вряд ли это работает, если ты несовершеннолетний. Когда за тебя выбирают родители, учителя и социум. Конечно, есть варианты идти против них и самим строить свою судьбу, но все это исключения. И обычно жизнь складывается по стандартному сценарию.       Дазай был героем стандартного сценария. Это не было чем-то плохим или хорошим. Просто, когда узнаешь, что бывает по-другому, то хочется остаться в этом "по-другому".       Для Осаму все изменилось этой осенью — новые люди, новые события, новые желания. И с наступлением зимы он словил, если можно так сказать, настоящий кризис. Ведь по-старому жить уже не получается, а по-новому не знаешь как.        Поэтому сейчас он был пустым белым листом, на котором никак не получалось поставить хоть точку и начать писать новую историю.       Звук уведомления выбивает из мыслей. Дазай до последнего игнорировал чаты с пожеланиями успешной сдачи экзамена от Митсуки, Оды и остальных. Но вряд ли он вообще уснет сегодня, так что можно и ответить. Юноша щурится от яркого света экрана — черт, почти час ночи. Ладно там уведомления днем или вечером, но кто пишет в такое время?       Хотя неудивительно, кто именно.       Пересаживаясь поудобнее, Осаму слабо улыбается — он уже привык получать от Чуи сообщения и в четыре утра, еще до того, как тот лег в больницу и пропал из сети. Сегодня же Накахару выписали, и Дазай гордится, что узнал об этом первым. Ну и, очевидно, он был счастлив, что эта история с аварией закончилась.       Вообще, мысли о худшем исходе с Чуей знатно трепали нервы весь месяц. По большей части из-за неизвестности: в палату не пускали, контактов родственников нет и как он там — неясно. Была только ворчливая медсестра, изредка делящаяся "успехами" по реабилитации.        В конце концов, пришлось впихнуть ей дорогущие часы, лишь бы только пустила. И Осаму не пожалел, что решился на подкуп в последний день перед выпиской — зная Накахару, он бы свалил и исчез куда-то, а они бы так и не помирились.        После разговора все стало легче. Даже несмотря на то, что Дазай был не совсем согласен с тем, чтобы закрыть тему и забыть их ссору. Не просто так же он поднял вопросы насчет забинтованной руки, секретов и самокруток. Самокруток, которые не давали покоя больше всего.       Ведь Осаму не мог поверить, что Чуя, который не первый год ездит на мотоцикле и исполняет на нем сложнейшие трюки — вот так просто не справился с управлением. И если с пострадавшей женщиной за рулем еще удалось разобраться, подключив дядю полицейского со связями, то неполадки с байком расследовать никто не стал. Как минимум, потому что от того ничего не осталось.       У Дазая же на этот счет были свои планы и догадки, которые забрасывать в дальний ящик он не собирался. После разговора с Митсуки о прошлых гонках, гвоздях на дороге и мешающей машине, юноша был уверен, что авария неслучайна. И кто-то из компании посодействовал этому.       Если разбирать глубже, то Лиам и Сэм не способны на такое — слишком добродушные и глуповатые ребята. Тачихара и Митсуки — вообще ангелы-спасители в этой истории. Остальным одноклассникам и знакомым дела до Чуи нет. Разве что из-за денег. Но вряд ли недоброжелатель-подросток нашел бы стоящую сумму для причинения вреда жизни человека.        Остаются Юан и Итто. Первая почти сразу попала в минус — слишком сильно убивалась над Накахарой после падения. В конце концов, Дазай понимает — если реально любил человека, то не будешь способствовать его инвалидности. Наверное… В любом случае, слезы Юи были настоящими и искренними.       А вот Итто... Как бы он ни отмахивался от причастности, Осаму все равно ему не верил. Не нравился ему этот мудак, который вполне способен на нечто подобное — проколоть колеса, перерезать провода, выбить тормоза. Ведь байк Чуи явно никто не осматривал перед гонкой, а стоял он возле школы.       Даже если все просто случайность и совпадение — Дазай не мог с этим смириться. Не верил и не хотел. Еще и когда в душе играло чувство справедливости, желание постоять за Чую и даже… отомстить? С ним такое впервые. Впервые это намерение защитить и жажда расплаты за чужой поступок.       И Осаму даже продумывал, что мог бы сделать. И идеи пугали даже его самого. Ведь если прямых доказательств насчет дела с мотоциклом нет, то нужно брать за что-то другое. И самокрутки — отличный повод, который точно заставит предстать перед законом.      

      Приходит новое сообщение, и Осаму наконец-то возвращается к переписке с Чуей:

00:11

Ты спишь?

Если не спишь, то как смотишь на то , чтобы я зашел в гости ?

0:18

Короче, не знаю, спишь ты или нет , но я все равно приду, потому что мб ты и проснешься пока я иду ;)))

0:19

Я щас в центре просто, а все закрывается  .но меня подкинул какой-то дядька до шоссе

00:38

На улице холодно.. уменя нос фиолетовый

00:42

Вас ожидает двухпалочное такси у дома через 10 минут

00:48

ааааААААУУу?

читаешь и игноруешь….. осуждаю !!!!!!!!!! 

      Дазай медленно моргает, в полудреме не сразу понимая суть сообщений. Чуя к нему пришел домой? Сейчас? Ночью? Что за... Собрав всю возможную в такой час внимательность, юноша перечитывает вновь, и тревога начинает неспешно накрывать его. 00:50  иду иду       Быстро сбросив поступающий звонок, Осаму откидывает с себя одеяло и садится. Мозг не хочет соображать, зацикливаясь на стене напротив: так... а что, собственно, происходит? Чуя на ночь? Почему так странно пишет? Хочет гулять? Что? Почему… Почему посреди недели и в день выписки? Что он в центре города ночью забыл?       Слишком много вопросов и мало ответов. Поэтому парень, тряхнув головой, кое-как выбирается из постели и тихонько прокрадывается в коридор. Ноги путаются в пижамных штанах, как будто он все-таки спал и резко подскочил на ноги. Благо, отец в такое время спит и хотя бы оправдываться ни перед кем не нужно.       "Но тишину в доме никто не отменял, верно?" — думает Дазай, бесшумно спускаясь на первый этаж, открывая дверь…

      — ПРИВ…

      …и тут же прижимая палец к чужим губам, зло шикая.       Рыжие волосы красиво блестят в свете вечерних фонарей на веранде, пока Чуя замирает на месте, удивленно хлопая глазами. Для Осаму, находящегося все еще в полусне, в полужизни, он немного размыт. Но только парень хочет сделать шаг вперед к нему, как сильный ветер толкает их в сторону дверей.       На улице не просто холодно — дубак настоящий. Первые дни зимы все-таки.       — Какого черта, ты в легкой куртке? — тихо шипит Дазай, пуская хромающего Накахару домой. Из-за сквозняка юноша едва успевает удержать дверь так, чтобы та не гремела. Получилось так себе, с хлопком, а это первый тревожный звоночек. Свет включать идея не лучшая, поэтому парни остаются в полной темноте прихожей. — Чуя…       Вместо объяснений легкий, совсем невесомый чмок в губы. Касания на ощупь, без света — приятны и необычны. Желанны. Поэтому Осаму не против, когда его без объяснений тянут в еще один за ворот пижамы.       Вот только пронзительный звук, который разносится по всему дому от падения чего-то тяжелого — заставляет обоих разорвать поцелуй и покоситься в сторону, едва не врезавшись в шкаф.       Сердце падает в пятки, и Дазай испуганно втягивает шею в плечи, мотая головой в непроглядной темноте. Одна секунда, две, пять — тишина без шагов и без звона сигнализации. Кое-как нащупывая дрожащей рукой телефон в кармане, парень включает фонарик. Накахара рядом тут же отворачивается от яркой вспышки, и свет переходит на упавший предмет — черт, серьезно?       Гори в аду, чертов костыль…       — Чуя, я тебя придушу! — встряхнув парня за ворот косухи, Осаму злится шепотом настолько громко, насколько это возможно. — Что случилось, мать твою?       — Пришел позвать тебя прогуляться.       Чуя в своих словах и внешнем виде — самое настоящее олицетворение невинности. Строит глазки так, будто сейчас вовсе не час ночи и никакого шума от него не было. Еще и эта улыбка — очаровательная, ласковая, с ямочками… ох.       Дазай впечатлен и, одновременно, обескуражен. Пускай и лицо его выражает скорее искренний ужас.       — Составишь мне компанию?        Облизнув губы, Чуя мельком кивает на полупустую бутылку егермейстера, выглядывающую из под пазухи куртки. С ней-то все стало на свои места: и румянец на щеках, и почему внезапному гостю было не так холодно.       — Ты шутишь? — Осаму возмущенно разводит руками. — У меня экзамен завтра, вообще-то.       — Помню. Так мы заранее отметим поступление!       — В такую погоду?       — Если не хочешь пить, то я тебя погрею, — Накахара склоняет голову к плечу, подмигивая — его секретный прием. Шаг вперед и шепот в губы: — Соглашайся. Очень выгодное предложение.       Замученный вдох и выдох. Дазай устало сводит брови к переносице и не понимает, как все еще держит себя в руках. Послать Чую домой не вариант — поздно, холодно и небезопасно одному. Уложить ходячее мракобесие спать к себе тоже без шансов — не уснет. Да и сам Осаму вряд ли. Разве что после такой встречи в кому впадет. Не то чтобы...       — Ладно, пойдем.       ...не было альтернативных вариантов. Были, разумеется были. И не то чтобы Дазай всерьез горел желанием идти гулять и бездумно выпивать, помня о важнейшем в жизни экзамене. Нет, тоже нет.       Просто от двадцати минут на улице ничего не будет. Просто воздухом подышат. Просто в честь того, что пришел Чуя, с которым он не виделся месяц. Живой и здоровый. И который своим присутствием совсем никак не влияет на Осаму.       Все просто потому, что Дазай сам захотел. Разве это не самый весомый аргумент? Наверное, не весомый. Скорее бездумный и рискованный. Но желанный.       Ведь, возможно, это первый и последний раз, когда у него есть выбор.       — Надень это.       — Можешь считать это свиданием, — ластится юноша рядом, натягивая выданное из шкафа пальто. Осаму фыркает, затягивая шарф и осторожно опуская ручку двери вниз:       — Не считается. Устрой что-нибудь нормальное.       — Договорились.       Чуя тихонько смеется, выходя следом за парнем на улицу. И Осаму тут же хочет       возмутиться, что тот, на секундочку, забыл костыли дома, как чужая ладонь проскальзывает ему под руку.        Что ж, ладно. Идти вместе наперекор северному ветру и вправду становится легче. И теплее.       Выходя за калитку, оба не знают, куда идти дальше. Наверное, просто прямо, вдоль идеально-одинаковых домов жилого комплекса. Неспешно гуляя, шаркая по мелкому щебню на дороге и ни о чем не думая. Просто наслаждаясь вечерней прохладой и последними днями перед заморозками.        В чужих окнах давным давно потух свет, что неудивительно — поздняя ночь будней недели. Вокруг и между ними тишина. Только гул ветра, качающего темные силуэты деревьев в лесу. Собственно, туда они и направились.       В южной части комплекса находился запасной выезд для машин на случай пожара или других погодных бедствий. Сторожа на посту нет, а значит можно спокойно приоткрыть ворота и проскользнуть на узкую тропинку, ведущую вглубь леса. Здесь было уже не так холодно — пахучие хвои укрывали от ветра.       Парни ускорили шаг — неподалеку отсюда должна была быть детская площадка. Ее возвели задолго до современной цивилизации в городе. Еще когда редкие жители Кетчикана обитали в частных домиках, разбросанных по всему Тонгассу, зарабатывая на жизнь охотой и рыбалкой.        Время давнее, ведь лес сейчас стал национальным заповедником, а удочки и ружья взяло под контроль государство. Поэтому площадка почти не сохранилась. Осталась засыпанная грязью песочница, облезлая от краски горка и самое приемлемое из всех развлечений — двухместная качель. Остальное либо не пережило время, либо стало жертвой хулиганов.       Отпивая глоток егермейстера, Чуя присвистнул — атмосферное место. Такая заброшенная всем миром площадка, где еще задолго до их рождения играли в догонялки и классики местные дети.        — И куда мы садимся? — интересуется Накахара, когда Осаму пристраивается на лавочке. Он неловко мнется, боясь, что та может попросту провалиться под его весом от старости и после сотни дождей. — Пойдем качаться со мной.       — Шутишь? Нас обоих она точно не выдержит.       — Пошли.       Скинув пальто на лавочку, Чуя тянет его за руку к той самой двухместной качели. Наверняка, когда площадка была полной детей и подростков, здесь не без ссор и скандалов за место выстраивались очереди. Сейчас же двухместная качель полностью свободна для них двоих.       — Так уж и быть, раскачаю, — мягко посмеивается Накахара, будто делая одолжение садящемуся напротив юноше. — Не парься. Здесь металлические крепления.       — Гарантии безопасности это не дает, — Дазай кривит губы, когда его сидение противно скрипит — качель и вправду совсем детская, и даже он со своей худобой едва уместился в ее габариты. А вот уже на длинные ноги места совсем нет. — Мы упад…       Не успевает он закончить, как Накахара, держась за поручни, наступает ботинком на спинку сидения. С первым толчком гондола срывается с места, отчего Осаму едва успевает удержать равновесие и не впечататься носом в крепления.        — Тихо-тихо. Не ударился? — откликается Чуя, выпрямляясь в полный рост.       — Нормально… — тянут в ответ, пока качели начинают неспешно покачиваться взад вперед. — Тебе не больно бедру?       — Не-а, — балансируя на тонкой верхушке сидения, юноша с легкостью поднимается на носок, отводя травмированную ногу в сторону. — Я ее не напрягаю даже.       — Ладно…       Придерживаясь обеими руками, Дазай постепенно расслабляется. Качели набирают скорость, раскачиваясь все выше и выше — челка улетает назад, а затем падает на лицо. Но это не раздражает, наоборот, создает приятное ощущение невесомости и полета. Пускай даже меньше метра над землей.       В лесной глуши, полной запахов влажной хвои, легко и спокойно. Тишина наполняется лесными звуками, вроде стрекота сверчков и шелеста листвы. А небо… небо над головой синее, почти черное, как полотно. И мелкие яркие звезды, словно расшиты по нему переливающимся бисером.        "Тысяча далеких и прекрасных огней", — думает Дазай, разглядывая собравшиеся над головой созвездия. Ему так и хочется сказать что-то заумное, вроде: "Чуя, а ты знал, что деревьев на нашей планете гораздо больше, чем звезд во всей галактике?".        Но он так и не решается проронить ни слова. Потому что Накахара также завороженно смотрит на небо.       Подаваясь телом вперед, он с каждым разом все сильнее и сильнее раскачивает гондолу, будто пытаясь набрать достаточную скорость, чтобы взлететь в космос. Голубые глаза блестят искренним, счастливым блеском, словно он уже в пути, уже у цели.        А ведь Чуя и вправду из тех людей, которые готовы рискнуть всем и сорвать звезду с неба. Это всегда и очаровывало Дазая.       — Хэй, я собираюсь сесть к тебе, — окликает юноша, и они наконец-то встречаются взглядами. — Так что приготовься.       Как именно приготовиться Осаму так и не успел понять. Потому что Накахара сам по себе переступает со спинки сидения на основную часть. И стоит его стороне гондолы взмыть ввысь, парень быстрым шагом перебегает на сторону Дазая, почти врезаясь в него животом.        Благо, Осаму успевает удержать его за бока, пока тот не перехватится за поручни:       — Подвинься немного.       Подвинуться проблематично. Здесь и в одиночку сидеть тесно. Но, видимо, Чую и это ни капли не смущает.        Удерживая равновесие при качках, он поочередно протискивает сперва одну ногу между перекладинами в спинке сидения Осаму, затем другую, подтягиваясь руками, чтобы сесть на чужие колени:       — Бедро все-таки болит, — с легкой улыбкой сообщает Накахара, устраиваясь лицом к лицу. — Лечи меня.       — У меня дома есть успокоительное. Могу вколоть, хочешь?       — Ужас какой, нет! — фыркает парень, укладывая руки на чужие плечи. Дазай в ответ тихо посмеивается, но скорее от нервов из-за небольшого смущения в их позе. Хотя, наверное, с Чуей уже стоит перестать быть таким зажатым. — Я вообще-то, боюсь иголок.       — Правда? И как ты в больнице месяц протянул?       — Не знаю… Меня там мучили.       “Может, это ты их мучил?” — хочет пошутить Осаму, но в этот момент Накахара прижимается ближе, укладывая подбородок на его плечо. Так что смех теперь будет явно не в тему.       Без дополнительных качков, гондола постепенно снижает амплитуду, что позволяет ослабить хватку с поручней. Кусая губы, Дазай сперва неловко похлопывает парня по лопатке, прежде чем договорится с самим собой и завести обе руки за спину. Так медлит, словно Чуя покрыт каким-то смертоносным ядом, который при касании прожигает кожу. Хотя, наверное, даже будь это так, Осаму вряд ли бы отказался от теплых объятий между ними.       Хах, как ванильно и глупо.       Сдувая рыжую прядь со своего носа, юноша также устраивается на чужом плече. Все это так… странно? При этом и совсем нет. Они всего лишь поздней ночью качаются на качелях на заброшенной площадке где-то в лесу. И всего лишь обнимаются, как недолюбновники, недодрузья.        На самом деле, Дазаю все равно, кем они приходятся друг другу. Как подтвердилось ранее, с Накахарой невозможно будет поставить какой-то статус — таков уж он, человек недосказанности и секретов. Ну и пускай. Интересно лишь то, какой смысл вкладывает сам Чуя в то, чем они занимаются?       Потому что странна не сама обстановка вокруг них. А то, что объятия ощущаются гораздо интимнее, чем поцелуи или что бы то ни было еще.        В таком положении Осаму не может видеть лица Накахары. Лишь часть затылка и рыжие волосы. Мысли читать и подавно не умеет. Остается только гадать и чувствовать грудной клеткой тепло чужого тела. Хватку чужих рук на шее, перебирание собственных прядей на макушке, запах сигарет с примесью ягод и спокойное дыхание у уха.       К слову, Чуя слабо хрипит, когда вздыхает — наверняка последствия курения начали проявляться. И это так занимательно — подмечать детали в человеке, которого, вроде как, видишь каждый день, но при этом совершенно случайно открываешь что-то новое о нем. И наверняка впереди предстоит раскрыть много таких же незамеченных ранее деталей.       А еще Накахара на его коленях очень легкий. Точнее, это просто Дазай почему-то думал, что он будет тяжелее. Возможно, из-за того, что тот постоянно носил оверсайз куртку, что придавало чуть больше объема силуэту. Или из-за того, как он мог нанести удар, способный вырубить противника. Ведь раз сила есть, то и мышц много.       Да, мышц для комплекции Чуи и вправду достаточно. Но весят они одинаково. То есть мало. И если Осаму мог бы объясниться тем, что у него природно эктоморфное телосложение и он в жизни не занимался спортом, то с вечно рвущимся в бой или на мотоцикл Накахарой встают вопросы.       Дазай приверженец слогана "чье тело, того и дело", но за Чую ему как минимум тревожно, как максимум любопытно. Ведь первые звоночки о чужом недоедании уже не раз мелькали. Например, его реакция на еду и вечный голод. Или постоянно пустой холодильник дома. Или, когда на вечеринке они пересеклись в туалете, четко очерченный позвоночник под белой рубашкой…       — Чуя, — юноша едва вздрагивает от неожиданности и упоминания своего имени. Дазай уже успел пожалеть, что разрушил их милый момент умиротворенного покачивания на качелях. Просто... здесь у ног стоит полувыпитая бутылка егермейстера, отчего он резко вспомнил тот день. Так сказать, решил заранее подготовится к худшему. — А тебя точно не будет тошнить?       — Почему меня должно тошнить? — Накахара говорит сипло, будто спросонья. Наверняка разнежился и успел прикорнуть на плече Осаму.       — Ну, на день рождения Митсуки ты достаточно много выпил и…       — Нет… Не напоминай, — с ноткой стыда в голосе тянет парень. — Дома у тебя точно не буду. Насчет куста по дороге не обещаю.       — То есть ты у меня остаешься?       — Могу домой поехать в принципе, но мне… Но мне лень, — Накахара уткнулся холодным носом в его щеку. От тихого полувздоха непривычно пробежали мурашки. — И я хочу с тобой еще побыть.        — Тогда ладно, — кивнул Дазай, медленно проводя рукой вдоль его позвоночника. — Может, тогда хотя бы поделишься, в честь чего пьешь сегодня?       После этих слов Чуя напрягся, как натянутая струна. Он больше не обнимал парня, как прежде — наоборот, отпрянул. И в воздухе вновь повисла напряженная пауза, отчего Осаму всерьез запереживал — что… что опять он не так сказал?       Избегая зрительного контакта, Накахара проехался берцами по земле, тормозя качели на месте. Затем потянулся вниз и поднял недопитую бутылку алкоголя:       — В честь великого будущего, — хмыкнул юноша, возвращаясь в прежнее положение. — Так что пей со мной.       — Э… У меня же завтра…       — Знаешь, Дазай, — Чуя прервал его на полуслове. Глядя на парня сверху вниз он говорил серьезно и уверенно, отчего Осаму даже стало немного не по себе. — Если ты захочешь, то можешь никогда не писать эти чертовы экзамены. Никогда ни перед кем не отчитываться и никогда не делать что-то не по своей воле. Я же знаю, что ты на самом деле не хочешь писать вступительные завтра, — Накахара наклонился ближе, бегая взглядом по чужому лицу. — Не хочешь поступать в Лондон и не хочешь учиться на нужную только твоему отбитому папаше специальность. Я прав?       Сжимая сидение качели, Дазай чувствовал себя так, будто его отчитывает собственная совесть, которую он игнорировал многие годы. И теперь она предстала перед ним в лице Чуи — с безумными горящими глазами и бурлящим чувством несправедливости.       — Я пока не решил точно, — наконец-то выдает юноша, не выдерживая и чуть отклоняясь от него назад. — Я пока не знаю, чего я хочу.       — Все ты знаешь, — Накахара ткнул его в грудь. — Признайся наконец. Хотя бы себе.       Осаму неловко отвел взгляд в сторону, сжав губы — на душе стало как-то совсем некомфортно от этого разговора. Не то чтобы он услышал или осознал что-то новое для себя, напротив, это было то, что тревожило его все последнее время. И мешало уснуть сегодняшней ночью.       Дазай прекрасно понимал, что не хочет поступать. Он хочет фотографировать, путешествовать, да и много чего хочет, не связанного с тем, что на самом деле его ждет. И черт, он так устал об этом думать, пытаться договориться с собой и принять уже какое-то решение.        Даже не устал, а по-настоящему замучился. Потому что мысли порой истощают гораздо сильнее, чем действия.       Перехватив бутылку егермейстера из рук Накахары, Осаму сделал глубокий глоток. Горло обожгло с непривычки, отчего он прокашлялся — сколько здесь градусов? Тридцать пять? Какой ужас…       — Чуя, ты переманиваешь меня не на ту сторону, — вытирая тыльной стороной ладони рот, Дазай устало покачал головой. На самом деле, он и вправду не планировал пить — похмелье и головная боль с утра будут совсем некстати. Просто в момент первого глотка поддался импульсу и ему стало максимально все равно на экзамен. На поступление и реакцию отца. Осаму слишком все достало, а этот нежданный разговор стал последней каплей.       — Сторон правильных и неправильных тут нет, — усмехнулся Накахара, отпивая алкоголь и возвращая его обратно. — Здесь только выбор и его последствия.       — А что, если я сделаю неправильный выбор?       — Если ты выбираешь себя, то выбор не может быть неправильным.       Поднося бутылку к губам, Дазай пожимает плечами — спорно. Чуе-то легко говорить — ему не надо принимать таких же сложных решений. Он точно знает, чего хочет, чего не скажешь об Осаму. Который, по сути, тоже знает, что ему нужно, но такой уверенностью, бесстрашием и силой не обладает.       — Не понимаю, к чему идет этот разговор? — это был пятый или шестой по счету глоток для каждого, когда парни вдвоем почти прикончили ликер. Жмурясь, Дазай чувствовал, что у него начинает гореть лицо — слишком быстро и бездумно они пьют.       — Разве не очевидно? — Накахара посмеивается, глядя, как Осаму начинает потихоньку вести. — Я предлагаю тебе уехать со мной в Японию. В конце весны после окончания школы. Только ты и я, — все так же сидя на чужих бедрах, Чуя переплетает их пальцы. — И тогда, я обещаю, ты обретешь то, чего так сильно жаждешь, как и я — свободу.       Глядя в голубые глаза, Дазай медленно моргает. Давать обещания — заведомо плохая затея. Никто не может точно знать, как сложится жизнь в будущем. Особенно, когда говоришь о чем-то масштабном на пьяную и влюбленную голову.        — Ты согласен? — не давая подумать, подначивает Чуя, подаваясь своим весом вперед. Он больше не кажется таким легким, как прежде. Либо у Осаму начинает играть психосоматика. Потому что дело далеко не в весе, а в давлении от важности решения.       — И будь что будет до весны… — парень мечется меж двух огней. — Мы все равно поедем?       — Именно.        — Предлагаешь пожать руки?       — Так ты согласен?       Дазай облизывает губы — возможно, согласен; возможно, нет. Договор, сделка, обещание — можно называть как угодно — поехать вместе в Японию — это палка о двух концах. Может кончиться хорошо, а может плохо.        Логика и рациональность в таких серьезных решениях играют большую роль. Но в то же время — эмоции невозможно игнорировать. Ведь Осаму, все-таки, дал себе клятву о некой стартовой точке — "никогда не быть прежним."       Еще тогда, под внезапным снегопадом посреди осени. Когда перестал бегать от чувств к Чуе и впервые поцеловал его. Не поступи он так, они бы вряд ли сидели сейчас здесь, под звездным небом, обсуждая планы на будущее.        Жил ли Дазай дальше согласно своему новому кредо? Отчасти и как мог. Постепенно меняясь и стараясь быть честным с самим собой. Но смысл обещания был даже не в том, как важно делать выбор в пользу себя, отстаивать свои границы, переступать страхи — это все понятно.       Основная суть была в том, чтобы несмотря ни на что идти к своим самым заветным мечтам. Что и кто бы ни пытался им помешать.

— Я согласен.

      Юноша уверенно протягивает руку вперед. Алкоголь, поздняя ночь, манящая улыбка — на все это можно было бы спихнуть свой ответ на следующее утро. Но не в этот раз. Потому что Дазай настроен серьезно. Он принял решение.        И несет полную ответственность за свой выбор и его последствия.       — Мы все-таки с тобой не коллеги, чтобы сделку заключать, — отмахивается Накахара. — И не друзья, чтобы давать пятюню.        — Тогда как? — теряется парень, когда его резко дергают за ворот пальто.       — Твоего обещания мне достаточно.       Твердость слов, короткий вздох в губы и следом поцелуй. Совсем не нежный, как прежде, напротив — глубокий, торопливый, страстный. Чуя тянет еще ближе, крепко вжимая в себя всем телом. В отместку Дазай царапает ногтями чужое колено — и так температура выше некуда, еще и в паху сладко тянет от позы и притираниями бедрами.       На языке привкус алкоголя, а в голове туман и внезапный голод, не дающий оторваться друг от друга. Хах, как же все-таки иронично закреплять обещание поцелуем. Особенно, обещание о совместном будущем.        Может быть, что Дазай, что Чуя — искренне верят в то, что все сложится в их пользу. Может быть, осознают, что их обещания — лишь пустой возглас в темноте. Может быть, предполагают, что все сложится, но слишком высокой цены.        В любом случае: никто из них не знает, что их ждет. И как опасно может обернуться для них выбор остаться вместе.

________________

________