Мандариновая газировка

      В номере, который по факту маленький уединенный домик в самом конце пляжа, они молча разбирают вещи. Зависшее в воздухе обещание подстрекает Сяо Чжаня спросить, от нетерпения зудит все тело, но он — тихо наблюдает за чужими действиями и не спешит.              Признаться, это немного нервирует. Он верит Ибо, любит Ибо и знает, что их отношениям ничего не угрожает; сердце все равно обеспокоенно бьется о ребра, словно предчувствуя нечто очень важное.              Сяо Чжань расправляет плечи и с осторожностью в голосе зовет:              — Ибо, — к нему не оборачиваются, предпочитая сосредоточиться на монотонном перекладывании вещей. — Хочешь, сходим искупаться?              Ибо качает головой. Он смотрит на содержимое чемодана так, будто бы тот подскажет ему ответы на все загадки Вселенной. Но внутри, как помнит Сяо Чжань, только пара шорт и штанов, несколько футболок и комплекты сменного белья, плавки и туалетные принадлежности — если подумать, так себе ответы, но Ибо выглядит таким сосредоточенным, что и мысли не возникает как-то пошутить или прокомментировать.              Сяо Чжань подходит к нему, обнимает со спины, укладывая подбородок на плечо. Ибо заметно напрягается, и приходится его успокоить, поглаживая пальцами живот. Движения медленные, круговые, почти невесомые, и от них пару мгновений спустя Ибо все же расслабляется.              — Не двигайся, — какое-то время спустя просит он. — Так мне будет легче.              — Хорошо, — просто соглашается с ним Сяо Чжань и прижимается ближе. Настолько близко, что они даже дышат в унисон — вдох и выдох, пока тонкие пальцы очерчивают фигуры, сминая ткань чужой футболки. — Как скажешь.              — Я чувствую себя глупо, — признание звучит тихо. Затем следует короткий и какой-то нервный смешок, Сяо Чжань невольно издает точно такой же, и становится как-то легче.              — Знаю, — шепотом на ухо, прикрыв глаза. — Я тоже.              В открытое окно их номера-бунгало доносится едва слышная мелодия. Ее приносит ветер, легкий и игривый, всколыхнувший светлые занавески. Музыка затихает ненадолго, а потом первыми робкими аккордами звучит чуть громче, словно непослушные волны, приливающие к берегу. Исполняющие голоса сливаются в одно волшебное и нечто прекрасное, соревнуясь с музыкой, пока льется сквозь них история.              Сяо Чжань блаженно прикрывает глаза, покачивается едва-едва, подпевая, но делая это так, что в застывшей напряженной тишине их номера раздается только неразборчивое мычание, а не цельные слова.              — Так вот, — Ибо кладет свои руки поверх ладоней Сяо Чжаня, и тот замирает. Музыка по-прежнему льется, голоса звучат уже игриво, как будто исполнители сдерживаются, чтобы не засмеяться и не испортить песню, когда Ибо объясняет: — Я чувствую себя глупо, потому что все усложнил.              Сяо Чжань не собирается никак комментировать это, хотя согласен: все, о чем Ван Ибо может и хочет с ним поговорить, не нужно превращать в какое-то событие и накидывать на него таинственную вуаль. Любой разговор или любую новость нужно просто озвучить, и тогда все станет намного проще.              — Уверен, у тебя была причина, бао.              Ибо неопределенно дергает головой и ведет плечами.              — Просто я хотел, чтобы это было особенным.              А вот теперь они, кажется, и подобрались к главной причине. Тихо, боясь спугнуть, Сяо Чжань спрашивает:              — Это касается нас?              Ибо, угукнув, вздыхает:              — Сынен сказал, что будет классно сделать это где-нибудь в крутом и романтичном месте. Зря я его послушал. В следующий раз все будет, как я люблю — просто и романтично.              — Сынен? А он тут причем?              Вместо ответа Ибо тянется одной рукой в карман собственных штанов. Через один вдох он протягивает Сяо Чжаню маленькую зеленую коробочку, отчего сам Сяо Чжань вдруг забывает, что нужно дышать.              Это же?..              — Бао, — он слышит, как дрожит его голос. — Что это?              — Просто открой. Я и так чувствую себя дураком.              «Ох, Ибо, — думает Сяо Чжань, — я так люблю тебя, так люблю тебя, ты даже себе не представляешь».              — Если ты не хочешь, то просто сделай вид, что ничего не было.              Ибо пытается высвободиться, но хватка у Сяо Чжаня крепкая — не пускает. Вместо этого он свободной рукой стискивает талию Ибо, говоря:              — Поможешь мне?              Кивнув, Ибо протягивает к коробочке пальцы, касаясь с опаской, — словно та может его укусить — подцепляет крышку и открывает. Щеки его заливает румянец, шея краснеет тоже — Сяо Чжань сквозь тонкий хлопок футболки чувствует, как тело Ибо становится горячим и как дрожат пальцы его второй руки, до этого поглаживающей Сяо Чжаня по запястью с меткой.              От этих прикосновений щекотно, тепло, приятно. Ибо спускается чуть ниже, прямо к ободку метки, и тело Сяо Чжаня будто пронзает короткая вспышка электричества. Сердце сжимается в сладкой истоме, Сяо Чжань вспоминает, что нужно дышать, потому что, небеса святые, ему уже столько лет, реагировать так — бесстыдно и глупо, но чувства подчиняют и не отпускают из своего плена, как бы Сяо Чжань ни старался себя контролировать.              Да и нужно ли, если любовь внутри, в нем, вокруг? Если любовь — Ван Ибо.              Проходит, кажется, вечность, прежде чем он может сказать хоть что-либо. Ибо не двигается, застыл статуей рядом с ним, врастая в него, как дерево в камень — навсегда, не разрушить. Сяо Чжань позволяет слиться себе с этими чувствами, похожими на импульсы, стать одним из них — ярким, смелым, сильным, — и сказать:              — Оно очень красивое, — и, не сводя взгляда с ободка простого кольца из белого золота, попросить снова: — Помоги мне надеть его.              И вот тут-то Ван Ибо отмирает. Резко повернувшись, что Сяо Чжань чуть не падает и не роняет коробочку, он пораженно выдыхает:              — Ты согласен?              Мягкая улыбка касается губ Сяо Чжаня:              — Почему ты думал, что я не соглашусь?              Кусая губы, Ибо признается:              — Потому что нам нельзя, — в его глазах на миг появляется печаль. Сяо Чжань испытывает дикое желание стереть ее, заменить на новую и чистую эмоцию, чтобы Ибо в жизни никогда не смел грустить. Ибо же, ничего не знающий о его желании, продолжает: — Нам нельзя заключать брак, ты же знаешь — закон позволяет иметь родственную душу одного с тобой пола, но больше не дает никаких прав. Если ты наденешь это кольцо, все начнут спрашивать, и тогда у тебя будут проблемы.              Голос Ибо дрожит на последних словах, словно бы готовый распасться на миллионы маленьких частиц. Сяо Чжань смотрит на коробочку в их руках, на поблескивающее кольцо, и думает:              — Я люблю тебя, — думает и говорит, добавляя: — И, кажется, Сунь-лаоши догадывается, — когда Ибо вскидывает на него недоверчивый, немного удивленный взгляд, усмехается: — Трудно не догадаться, когда я пропадал в той кофейне часами. Ну и, — делая небольшую паузу, — когда у меня на запястье метка.              От его последних слов лицо Ибо бледнеет.              — Тогда не надо.              Видно, что сказать это дается ему с трудом. Сяо Чжань притягивает его к себе, Ибо не сопротивляется, поджимает губы, когда у него спрашивают:              — Ты же на самом деле не хочешь, чтобы я отказывался?              Он молчит с минуту, а потом впивается в Сяо Чжаня таким взглядом, что у того все дрожит внутри и рассыпается от испытываемых эмоций.              — Да, — твердо и уверенно, — не хочу. Хочу, чтобы ты носил его на самом видном месте; показать всем в этом мире, что ты мой, а я — твой, что мы — родственные души, и счастливы вместе. Что я люблю тебя, — добавляет он в конце, растеряв в один удар сердца всю свою горячность.              Когда Сяо Чжань высвобождает вторую руку и сам, больше не прося помощи, достает кольцо и надевает себе на руку, Ибо следит за ним не моргая. И даже, судя по всему, не дышит.              Проходит минута, вторая, третья — они смотрят друг на друга, не говоря ни слова. Тишина разрушается все теми же доносящимися ветром музыкой и песнями, разлетается в воздухе ароматом тропических цветов. Кажется, он повсюду: и снаружи, и путается в простынях, на припухлых губах самого Ван Ибо, когда Сяо Чжань, взяв аккуратно за подбородок, целует его, неторопливо и бережно, а затем укладывает на эти самые простыни; и в них самих, когда в жарком единении их тел ощущаются первые всплески наслаждения.              И Сяо Чжань думает: какой же ты сложный, Ван Ибо, но — мой.              

🍊

             Когда вечером они выходят на пляж, мерно прогуливаясь вдоль берега, то натыкаются на уличных музыкантов. Останавливаются недолго послушать, и Сяо Чжань вдруг узнает ту самую песню, что лилась в окна их номера-бунгало несколько часов назад.              — Чжань-гэ, — зовет его Ибо, их руки соединены, кольца поблескивают в свете луны и фонарей, — послушаем?              Сяо Чжань отвечает ему кивком и улыбкой.