Зелье (счастья?)

      Такие яркие, бирюзовые, эти глаза будто бы преумножали все имеющиеся эмоции, отчего Дилюку даже стало смешно, но опомниться заставило касание за плечо. Амели подошла к нему всё с такими же стеклянными глазами и показала пальцем на единственное окно, около которого на полу лежали шторы, теперь больше похожие на изодранные грязные тряпки. А на стекле — чёрные, будто выжженные, узоры, складывающиеся в несколько отдельных символов. — Ты тоже не знаешь их язык, не так ли? Всё дошло до абсурда. Дилюку стоит бояться, но такая вереница событий вызывает лишь нервный смех. «Ты поэтому сгинул из Мондшадта? Знал, что они придут?» «Ублюдок.» Хочется разбить окно, чтобы больше не видеть скверные письмена, но Рагнвиндр снова смотрит на Амели, которая всё ещё ёжится от холода, и гнев отступает. «В конце концов, это не мой дом. Ещё платить заставит.» «Хозяйка» дома уже сняла сапоги и сейчас осела на одну из двух односпальных кроватей. Дилюк бы сказал, что она очень побледнела, но из-за отсутствия света, за исключением бьющей в окно луны, сложно было что-либо утверждать. Он никогда не был эмпатичным или сострадательным, поэтому, когда сел рядом с девушкой и положил руку на её дрожащее плечо, он следовал скорее позывам совести: всё-таки было бы очень неправильно оставить её наедине с такими потрясениями. «Наверное, у неё была очень спокойная жизнь до этого…» Через некоторое время дрожь ушла, и на Амели начал накатывать сон: она то и дело вздрагивала, выходя из микроснов, а глаза её были всё чаще и чаще закрытыми. — Ты можешь спать, если тебе так хочется. Не бойся, — добавляет Дилюк, видя, что она вот-вот начнёт отпираться, — я никуда не уйду. И Кэйа хочет что-то сказать в ответ, как-то возразить, но его накрывает очередная волна зевоты, дающая понять, что стоит принять столь добродушное предложение, и он мгновенно засыпает в той же позе, в которой и сидел. Тогда красноволосый парень сам укладывает девушку на кровать, накинув сверху что-то среднее между одеялом и покрывалом, а сам уходит на соседнюю кровать, с которой как раз лучше всего видны символы на окне. Сейчас, в окутывающем мраке и почти полном беззвучии, мысли и чувства приходят сами по себе, не спрашивая разрешения у хозяина. Вспоминается, как только что перепуганная и опешившая Амели обращается в белую лисицу, похожую на тех, что призывает, но немного крупнее и с другими узорами, и телепортируется по комнате, атакуя Вестника, лишая его всяких шансов на победу. Всё бы ничего, но… Дилюк не знает никого, кто может полностью менять свою форму, а людей с глазами бога он знает немало. Даже лесной мальчишка Рэйзор лишь призывает Волчьего Духа, что оберегает его из-за спины, но сам он остаётся человеком. Конечно, можно вспомнить и Фишль, которая на несколько секунд начинает видеть глазами своего Ворона Оза, но… Становится ли она им? Очень даже вряд ли, а если и так — то на жалкие 2-3 секунды, за которые и сделать ничего не успевается. А ещё… Если она впервые видит этих уроженцев тьмы, то откуда знает, что с ними делать? На вестника, обладающего гидро стихией, Амели кинулась сразу, даже не попытавшись что-либо сделать с крио магами… Дилюк уверен, что он не хочет спать, но из-за анализирования всего произошедшего голова заметно тяжелеет и тянется к подушке. Что ж, глупо противиться. Рагнвиндр снимает с себя несколько подранный после схватки сюртук, за ним же идёт и белая с бурыми пятнами крови жилетка. Ботинки остаются около кровати, он находит что-то, чем можно укрыться, и устраивается поудобнее, стараясь не обращать внимание на окно. «А кто она вообще такая?» «Так и не рассказала. А ведь обещала, если я дойду с ней досюда. Ловко ушла от ответа, прямо как Кэйа.» И вот он елозит по подушке головой, пытаясь избавиться даже от единой мысли об этом предателе. Да, о нём противно и думать, так зачем утруждать себя? И глаза начинают медленно слипаться. Поборовшись со сном несколько минут, Дилюк терпит поражение и принимает его, выключая сознание и проваливаясь в небытие… *** — Да, было бы неплохо, найдись там пара одеял. Иди, я буду позже. Кэйа искренне хочет настоять на том, чтобы Дилюк шёл с ним, забыв про все важные и неважные дела на несколько часов, но… Не стоит подавать виду. «Не дай бог ты куда-то пропадёшь.» И он молча поднимается по лестнице, не забыв несколько раз оглянуться, но красноволосый ждал, пока девушка уйдёт. «Зануда.» И приходится уйти в комнату. Конечно же, Кэйа пытался по звукам определить, что там творит братец, но этот неопределённый шум можно было трактовать как угодно. «Если ты решишь покопаться в моих вещах — я всё равно об этом узнаю, и тогда в грязи окажешься ты…» Какое-то странное чувство, совмещающее в себе раздражение, ненависть и жажду возмездия теплится в груди, намереваясь разгореться и снести Кэйе голову, но он уже не впервые сталкивается с таким. Раньше было больнее. Раньше Кэйа винил себя в том, что брат отвернулся от него, и старался всё уладить, извиниться, доказать, что он не грязная пешка бездны, что он не собирается предавать родной город. Но Дилюк каждый раз отворачивался от него, презирал так, будто бы Кэйа — куча дерьма, что мешает ему спокойно жить. Тогда капитан начал ненавидеть. Долгие месяцы в нём грелось желание отомстить за всё то, что перенёс он, одним прекрасным днём, но с этим желанием боролось другое чувство: Кэйа просто не мог забыть все годы, прожитые с Рагнвиндром младшим под одной крышей, забыть то, как они были близки и как всё было хорошо. Он искренне пытался утопить эту боль в долгих и мимолётных отношениях с девушками, в службе в Ордо Фавониус, в бесконечных шутках и алкоголе, но так он лишь кратковременно глушил в себе ноющую рану, которая вспыхивала с новой силой каждый раз после того, как временные «обезболивающие» исчезали. И сейчас, оставив его одного там, внизу, в собственном доме, обида вспыхивает с новой силой. «Неужели ты даже сейчас так сильно хочешь ткнуть меня лицом в дерьмо?..» Глаза начинает неприятно щипать, в горле образуется противный ком, мешающий глотать и дышать. Эмоции почти берут верх, но… За окном что-то дважды мелькает, затем слышится шипение, на стекле со скрежетом образовываются завитки, складывающиеся в отдалённо-знакомые символы. — Эй-эй-эй! — Кэйа подходит к окну и машет руками. — Пошли отсюда к чёрту! В ответ на такие наглые действия уже начерченные символы загораются фиолетовым свечением всего на секунду, но этого хватает, чтобы сквозь стекло опалить прикрывающие окно шторы и скинуть их на пол. Тот, кто оставлял эти письмена, чётко давал понять, что вмешательство никаких дрянных девчонок или кого-либо ещё здесь не требуется. Ощущение верховной несправедливости сменяет собой всё остальное. «Почему именно сегодня?!» «Этого не может быть…» «Не может быть всё так плохо…» Скрежет прекращается, а на стекле переливаются чернотой 7 различных знаков. Хочется разбить окно в мелкие дребезги, но стоит ли терять ценное тепло в ещё одной комнате? Навряд ли. И чем дольше Альберих остаётся наедине с проклятыми письменами, тем сильнее начинают закипать мозги. Кэйа не знает их языка и не мог бы даже не то, чтобы что-то прочитать, но и даже произнести самую примитивную фразу, но по непонятной причине в мыслях всплывает несвязный текст, явно не принадлежащий самому Кэйе. «Хранитель… Мутации… Брешь… Барьер…» «Это какой-то бред…» Отрицание не избавляет от надвигающегося страха. Страха не за что-то конкретное, но за неизвестность и за собственную беспомощность… И ровно в тот момент, когда Кэйа почти начинает грызть ногти, дверь издаёт тихий скрип и в комнате появляется ещё один человек… *** Светящие в окно лучи солнца мешают наслаждаться сном и дальше, поэтому Кэйа просто вынужден раскрыть глаза и с некой неохотой признать начало нового дня. «Доброе утро?..» Кровать в другом конце комнаты заправлена и пуста, словно там и не было никого. «Таки слинял?» В этот же миг будто бы в ответ на мысли Кэйи с нижнего этажа слышится звон посуды, отчего изо рта непроизвольно вырывается смешок. Странно, но он даже не помнит, как ложился в кровать… Одевшись, расчесавшись и выполнив все остальные утренние процедуры, капитан спускается вниз и морщится от тошнотворного запаха: кровь, пролитая ночью, запеклась и высохла, отчего теперь далеко не благородно воняет. Стараясь не смотреть туда, он проходит на кухню, откуда и доносятся звуки, и тогда Кэйа перестаёт жалеть, что встал с кровати: уже проснувшийся Дилюк сварганил что-то, аромат чего напоминал картошку и мясо, приправленные чем-то, чего Альберих определить не смог, но слюни, наполнившие рот, однозначно давали понять, что это что-то стоит съесть и желательно как можно скорее. Уже практически переступив порог, в мозгу резко щёлкает: «Я не выпил зелье!», и вот он уже несётся обратно вверх по лестнице, выискивает надёжно упрятанную чудо-жидкость, но перед тем, как сделать глоток, рассматривает своё отражение в зеркале. Несмотря на слова Альбедо о том, что трансформация спадёт через 2 часа после последнего применения зелья, Кэйа всё ещё был девушкой, только вот волосы посветлели, приобретая свойственный ему самому оттенок, один глаз стал лиловым, другой — жёлтым, челюсть приобрела более острые черты, грудь уменьшилась в размерах, кожа на ладонях немного огрубела, мышцы на ногах стали виднее… Конечно, даже слепой бы заметил, что «Амели» изменилась не в лучшую сторону, но… И «Кэйа» до сих пор в этом слабо узнаётся. «Вот дела!» Заключает парень и делает глоток. Голова немного кружится, а в ушах стоит лёгкий звон — ни в какое сравнение с тем, что было в первый раз, но и не так же бесследно, как при простом продлении эффекта. — Значит, чем сильнее я меняюсь, тем сильнее «побочки»… — произносит Кэйа вслух, после чего убеждается, что из зеркала на него глядит всё та же красавица. Вторая попытка спуститься на кухню оканчивается успехом, глаз сразу цепляется за какое-то высокое кулинарное творение, выглядывающее из-за спины Дилюка, который, помыв руки, оборачивается на только что пришедшую Амели и говорит: — Добрый день, — на губах играет мягкая улыбка, — не хотелось бы, чтобы кто-то умер от голода. Шеф-поваром я себя назвать не могу, но за это блюдо ручаюсь. — Дилюк вытирает ладони о белое полотенце и возвращает на руки излюбленные чёрно-красные перчатки. «А чего это он такой довольный?!»