Перепутанные судьбы

             Сквозь неплотно задернутые тонкие шторы в комнату начали настырно пробиваться солнечные лучи. Спать хотелось ужасно, но учебу никто не отменял. Ну, может, совсем немножко: по неизвестной причине — я просто ее пропустил мимо ушей — у всех была дружно отменена первая пара. Только это, как и то, что уснуть вышло ближе к трем ночи, не могло меня заставить снова закрыть глаза.              В памяти медленно всплывали картинки вчерашнего вечера. Нет, не те, что я увидел в кафе. А те, что были после.              Оказалось, Санзу еще не полностью обосновался в моей комнате — некоторые краски все еще оставались под его кроватью в комнатушке, которую он делил с Мучо. Не знаю, каким образом студентов селят в общаге, но почти всегда соседями оказываются полные противоположности.              Так или иначе, но первым делом, переступив порог общежития, мы направились в блок, где обитал хаос, наведенный будущими архитекторами, дизайнерами, скульпторами, художниками и прочими творческими личностями. Было довольно смешно наблюдать, как Харучие пытался передвигаться абсолютно бесшумно в своей же комнате, будто вор. И у него даже вышло. Почти. Уже выходя с комнаты, он споткнулся, как я понял, запутавшись в своих же ногах. Дверь закрывалась под недовольное шипение проснувшегося Ясухиро.              А дальше были самые сумасшедшие два часа в моей жизни.              Включив музыку — не слишком громко, чтобы никого не разбудить в почти час ночи — мы начали сдвигать мебель, пытаясь сделать это максимально бесшумно, в центр комнаты, дабы открылся полный доступ к хотя бы одной стене. Затем мы не без особого удовольствия сдирали все плакаты Майки, сбрасывая ему на кровать и не особо заботясь об их целостности.              Уже во всю подпевая — мы все еще старались быть тихими — и пританцовывая, мы приблизились к главной части внепланового праздника.              И прямо сейчас, вспоминая, я чувствую, как губы невольно расползаются в улыбку, а глаза натыкаются на не убранные с ночи следы преступления. Харучие спокойно спит, прижавшись к моему боку и легко обнимая руками, что больше не вызывает замешательство. Сейчас это кажется правильным, настоящим, как когда в детстве мне приходилось засыпать с девочками из модельного дома, устав после игры в прятки или долгой съемки.              По всей комнате были разбросаны кисточки и пустые тюбики краски. По словам розового, ему давно пора было купить новые, потому он без лишних раздумий отдал на растерзание все свои столетние запасы. А было их достаточно. Достаточно, чтобы перепачкаться самим с ног до головы и разукрасить нелепыми яркими потеками целую стену.              Главное чтобы нас из общежития за такое не выгнали. Но той ночью нам совершенно плевать на это было.              Повсюду цветные отпечатки рук, а в голове до сих пор звенит громкий смех — нам было уже плевать на остальных студентов. Просто мы нашли то, что делает нас счастливее и заставляет улыбаться искреннее.              Спина и руки, наверное, еще пару дней будут болеть, напоминая о том, что мы творили.              — Надо с самого верха, чтобы равномерно стекало.              Мы стояли перед голой стеной, а в ногах валялись старые обои.              — Думаю, у меня есть идея. Залазь ко мне на плечи и начинай с самого верха.              И он начал, периодически обляпывая меня краской. Командовал какие цвета подать.              Желтый. Синий. Розовый. Красный. Нет, это терракотовый. Голубой. Фиолетовый. Зеленый. Желтый. Там еще один был. Теперь оранжевый. А это как раз красный…              На руках разводы не смытой до конца краски. На лице, наверняка, тоже. Когда-то белая футболка ярким пятном валяется в куче с другой испорченной одеждой, которую, я уверен, мы никогда не выкинем, а даже будем временами надевать и твердить всем, что это очень дорогая дизайнерская вещица. Потому что так и есть. Мы сами ее создали, а воспоминания об этой ночи подвинули даже тот день, когда я набил свою татуировку, парную с Такаши.              — А теперь бой красками!              — Стой! Ты серьезно?              Ответом мне послужили капли голубой краски, слетевшие с широкой кисточки и приземлившиеся на моей белой футболке, которую Харучие буквально заставил надеть. Сам он стоял в такой же белой, с пятнами акрила и акварели, что покрывали даже его новые джинсы. И мои, как оказалось позже, тоже.              — Война, значит.              Не заботясь больше ни о чем, я схватил первый попавшийся тюбик и выдавил краску прямо себе на руки, щедро размазывая ее по спине Хару. Небесно-голубой.              Мы бегали по комнате и смеялись, перекрикивая музыку, разбудив, наверное, весь этаж. И было плевать. Краска попадала на все поверхности, и я не удивлюсь, если после как-то найду ее на своем рюкзаке или ноутбуке. Потому что все вокруг было в ярких каплях и растертых пятнах, будто в нашей небольшой комнате прошел фестиваль красок.              Харучие слабо зашевелился, и я смог разглядеть розовое пятно на его щеке.              — Мы ужасно не выспимся. — он сидел, на полу, облокотившись о шкаф, с недавнего времени украшенный не только акриловым журавлем, а и маленькими розовыми цветочками, которые я так старался нарисовать хоть немного так же красиво. — Но мы еще не пили какао. Ты уже месяц как обещаешь сварить! — Харучие возмущенно надул щеки, как часто в школе делал Майки, когда чего-то не получал. Да и сейчас так делает. Наверное, это заразно. И я не удержался, проведя по его щекам кисточкой, которой несколько минут назад рисовал те самые треклятые цветочки. — Я же только оттерся от краски!              — Зато сейчас похож на кролика. У меня даже морковка в холодильнике есть. Будешь?              Я легонько получил по ребрам — довольно нагло для человека, восседающего в моей футболке.              — Какао! Я хочу какао!              — А потом ты захочешь пересмотреть какую-ту глупую комедию, а потом и солнце взойдет.              — Оно и так скоро взойдет.              — Я тебе завтра сварю. Обещаю, — для пущего эффекта еще и руку на сердце положил.              Потому я и заставил себя выползти с кровати и пошлепать на кухню, чтобы сварить какао. Ведь иногда все же надо отвечать за свои слова.              На мое величайшее удивление и счастье, никто и словом не обмолвился по поводу вчерашнего. Я даже на мгновение подумал, что мне все это приснилось, но синие разводы на пальцах доказывали реальность всего происходящего.              Санзу все еще спал, потому я попытался быть тихим, поставив чашки с горячими напитками на тумбочку у кровати, в тайне надеясь, что он проснется от этого аромата, что заполнил комнату. Которую стоило немного привести в порядок. Хотя бы собрать разбросанные вещи.              Но осуществить задуманное мне не дал Баджи, решивший отчего-то меня навестить. С чего бы это?              — Привет, — он посмотрел на яркую стену и устроенный вчера бардак. — А это?..              — Ремонт сделали. Твоего будущего мужа здесь нет. И говори тише.              — Оу, — он кинул взгляд на кровать, где все еще мирно посапывал Хару, укрывшись больше своими волосами, нежели одеялом. — Вообще-то я не за этим. Майки у меня. По твоей милости, между прочим, нам пришлось как-то объяснять Чифую, что сегодня нас будет трое.              — Не думаю, что для тебя это было впервые. И я всего лишь поддерживал разговор, — я, конечно, мог состроить невинное выражение лица, но зачем, когда намного лучше ухмыльнуться, мол, сами во всем виноваты.              — Окей, забыли. Я вообще-то хотел позвать тебя на пробежку, — с чего бы это? — Но, как вижу, у тебя есть компания на это утро. Весело ночку провели? — на этом моменте я вспомнил, почему радовался, когда узнал, что Баджи не собирается, как все смертные, жить в общаге и будет снимать квартиру с Чифую. Почему в итоге они снимают ее вместе с Хайтани, никто и никогда уже не узнает.              — Очень остроумно. Это все?              — Сегодня вечером мы снова собираемся в кафе. Вы будете?              — Вряд ли, — решать за двоих не очень хорошая идея, но я уверен, что здесь Санзу меня поддержит.              Дверь закрылась без особого шума.              Удивительно, как Хару до сих пор не проснулся.              Удивительно, насколько мы с ним похожи, хоть и такие разные.              ***              — Какие планы?       Мы возвращались в общежитие, передвигаясь максимально быстро, чтобы не наткнуться на новоиспеченных актеров большого театра, которые сегодня еще больше вошли во вкус, устроив невероятное представление в столовой универа.              — Переоденусь и пойду на смену, которая, собственно, начнется через минут сорок.              — До восьми?              — До восьми. У тебя какие-то идеи?              — Есть одна, — он замялся, не решаясь сказать, будто снова боялся быть слишком навязчивым. — Ты же помнишь про тот ночной пейзаж? Я ж его действительно еще не закончил. И мне нужна помощь.              — Я думал, ты любишь творить в одиночестве, — потому что именно это он мне всегда и говорил. Неужели просто не желал навязывать себя еще больше?              — Это так. Просто, — опущенные в пол глаза насторожили, — та самая незаконченная деталь — это немного смытый человеческий силуэт. А мне все еще сложно рисовать с образов голове. Вот я и подумал, — он с надеждой посмотрел на меня, пытаясь предугадать реакцию, — что можно было бы срисовать с тебя. Это быстро, правда. Я даже могу просто тебя сфотографировать. Мне нужно лишь знать, как на тебя будет падать свет фонарей и… Я бы попросил Майки, но он сейчас очень занят, поэтому я и решил…              — Хорошо, — прерывая этот сплошной поток слов, я взял его руки в свои, чтобы Харучие случайно не сломал себе кости, нервно сминая ладони, и посмотрел на меня. — Где тебе удобнее всего рисовать?              — В Центральном парке, — он так ярко улыбался, что я ни при каких обстоятельств не смог бы сдержать ответной улыбки. Да и стоило ли? — Спасибо, Дракен. Правда, спасибо. Я уже и не знал, кого попросить.              — Можешь просить, когда захочется.              И я развел руки в приглашающем жесте. Хару больше не медлил, бросаясь в мои объятия с удивительным рвением. Наверное, совсем скоро это войдет в привычку — вот так стоять посреди улицы и обнимать маленький розовый комок, который неожиданно стал моим другом и претендует на звание лучшего.              — Я смотрю, вы времени зря не теряете. Под шумок, как говориться, — Ран, появившийся из ниоткуда (или из кустов), не смог пройти мимо, никак не прокомментировав увиденную сцену. И не попытавшись показать ее в совершенно ином свете.              — Привет, Хайтани. Сегодня без сопровождения?              — Надо же мне хоть иногда в одиночестве наслаждаться своей непревзойденностью, — скромности хоть отбавляй. — Зато теперь я точно знаю, почему вы не собираетесь идти сегодня с нами.              — Что-то нет желания принимать участие в ваших сходках.              — Не волнуйся, я тоже предпочитаю встречи в более уединенных местах, — это сопровождалось ленивым движением рукой, что должно было обозначать крайнее недовольство ситуацией.              — И что же заставляет его величество так страдать? — я тоже умею играть не по правилам. — Такемичи не может определиться, кого любит сильнее?              — Любовь — странная вещь. Чего только не случается. Так ведь? — эта ухмылка и взгляд, направленные на молчавшего Харучие, который изо всех сил старался не смотреть и, что еще сложнее, не слушать чертового Хайтани, таили в себе откровенно недвусмысленные намеки.              Богатая фантазия и умение видеть то, чего нет, не замечая действительности. Отличная черта будущего журналиста. Я с таким точно потягаться не могу. Но попробовать можно.              — Возможно. Прости, но нам, — я намеренно выделил это слово, чтобы сильнее раззадорить Рана и максимально эффектно дать по съебам, — пора идти.              — Так вас вечером не ждать? — полетел очередной вопрос в спину.              — Нет, этим вечером Кен очень занят, — Хару наконец-то понял суть игры и решил оставить последнее слово за собой, ошарашив этим заявлением даже меня. — Я его рисую, — и это звучало более чем откровенно, хоть и так обыденно.              ***              Оставалось каких-то пятнадцать минут до конца смены, и я наслаждался относительной тишиной, ожидая, когда Сейшу досчитает кассу, чтобы мы с чистой совестью могли отправить админу отчет и уйти в общагу. Ничего не обещало беды.              Дверь с несвойственным ей шумом открылась, впуская раскрасневшегося и потрепанного от бега — я предпочитаю так думать — Майки.              — Кен-чин, мне нужна твоя помощь, — он буквально навалился на стойку, нагло врываясь в мое личное пространство. — Скажи всем, что сегодня мы с тобой работаем над какой-то ужасно срочной курсовой.              — Какой-то ужасно срочной? — отчего-то эта ситуация меня откровенно забавляла. Наверное, у меня все же нет сердца. — У меня были немного иные планы.              — Баджи мне уже сказал, что ты решил съебать, — надо же, как быстро разлетаются слухи. — И мне вдруг захотелось тоже.              — С чего бы это? — чтобы скрыть растянувшуюся от этой невероятно тупой ситуации улыбку, я развернулся к кофемашинам, усердно делая вид, что чем-то занят. Кофе что ли приготовить этому несчастному?              — Сегодня мы встречаемся в «Черном Драконе»! — по-ирландски. Да, приготовлю ему кофе по-ирландски, чтобы младший Сано хоть немного успокоился. Дела плохи.              В «Черном Драконе» под надзором Шиничиро прошло первое свидание Майки и Такемичи. Конечно же, не очень-то гладко, как и у всех нормальных людей. Кажется, кто-то на кого-то что-то пролил, но это уже детали. Главное, что сейчас Мичи решил играть откровенно грязно. Или же это проделки Рана. Было лишь два варианта выбора именно этого места: либо напомнить и вернуть, либо ударить и отправить в нокаут.              — Хочешь прекратить игру?              — Вообще-то, нет, но…              — Тогда приводи себя в порядок и вали строить глазки Ханагаки, сидя на коленях Баджи. И смотри, чтоб этот твой плаксивый герой не затопил всех слезами и не распускал сильно руки, а то ему будет нечем тебя растягивать. — округлившиеся глаза Майки действительно стоили того, чтобы сказать это все спокойным будничным тоном, как само собой разумеющееся. — За счет заведения, — я все же протянул ему чертов айриш, после которого придется кофемашину перемывать, и с удовольствием наблюдал, как безжалостно он его опустошил, выпив буквально залпом.              — Я знал, что ты настоящий друг, — и развернулся к выходу. — Привет, Хару, — услышал я, прежде чем успел скрыться в подсобке, а Майки — свалить обратно в общагу.              — Привет. Мне, как и всегда.              — Две минуты до конца смены, имей совесть.              — Делай то, за что тебе платят, — я не видел, но знал, что розовый ухмылялся, довольный своей фразочкой. — И не закатывай глаза!              — Ты этого даже не видишь.              — Я это чувствую.              Закончив с последним на сегодня заказом, я быстро поставил стаканчик на стойку и поспешил ретироваться, пока в розовую голову не пришла какая-нибудь очередная гениальная идея, похожа на эту. Сейшу меня прикончит за то, что мы снова задержались.              ***              — Куда теперь?              Я поправил тяжеленную сумку со всем необходимым каждому художнику, во что вникать особого желания не было. Мы только вошли в Центральный парк, освещенный уличными фонарями, а Хару уже вовсю оглядывался, будто отчаянно пытался что-то найти.              Главное, чтобы не кого-то.              — Вот она!              И вихрь их розовых волос пронесся мило меня в сторону лавочки, коих тут десятки. Стоило искать именно эту?              — Что в ней такого особенного?              — Из-за этого ясеня здесь выходит очень красивая игра света. И очень сложная, — он недовольно скривился, но от меня не укрылось восхищение во взгляде. Лично я ничего необычного не вижу. Не быть мне художником.              — Куда это? — я скинул многокилограммовую сумку с плеча, без особой нежности приземлив ее у своих ног.              — Оставляй тут, а сам встань вон туда, — неоднозначный взмах рукой указывал куда-то в район меж лавочкой и фонарем. Подумаешь, на метр ближе, на пять дальше. — Спиной ко мне. Заступи на тротуар, — и началось, — сделай несколько шагов в сторону фонаря. Нет, вернись на два назад. А теперь на один обратно. На шаг вглубь. Еще немного. Отлично. Замри. А теперь поверни голову немного вправо. Прости, влево. Не так сильно. Правую руку на левое плечо. А теперь подожди немного, когда станет темнее.              — Издеваешься? Куда еще темнее? — к слову, это был конец марта, и темнело все еще довольно рано. Вернее, сейчас стояла уже ночь. Темнее могло стать лишь в том случае, если фонарь затухнет.              — К девяти свет фонарей будет более тусклым, — надо же, я почти угадал. — Это случится минут через пять. А пока я начну рисовать твой силуэт.              — Мне казалось, что я здесь именно для этого.              — Силуэт человека я могу нарисовать и без человека. Ты мне нужен, чтобы увидеть, как именно будет падать свет.              Не то, чтобы мне это о чем-то особенно говорило, но Санзу хоть попытался объяснить таким недалеким в искусстве особям, как я.              А дальше было скучно и нудно. Хару рисовал, а я стоял. Он пританцовывал под какую-ту песню в наушниках, а мне командовал не шевелиться и, желательно, не дышать.              Спустя лишь какой-то жалкий час с лишним стояния в одной позе, с громким криком победителя, Санзу закончил картину, а мне было позволено упасть на лавочку. Я сам себе это позволил, но возражений не последовало.              — Что дальше? — абсолютно довольный собой и, рискну припустить, мной, Харучие плюхнулся на лавочку, бесцеремонно двигая мои ноги. На его руках видны были следы красок, будто он использовал их вместо палитры, или где там мешают цвета. Возможно, так оно и было.              — Я думал, что ты дашь мне спокойно умереть прямо здесь, на этой лавочке под треклятым фонарем.              — Не строй из себя великомученика. Я тоже стоял все это время. Только еще и рисовал.              — Ты мог шевелиться.              На это заявление Хару лишь засмеялся, демонстрируя свою бессердечность.              — Рискну предложить пиццу в качестве оплаты твоего труда.              — Дожились, работаю за пиццу. Ты же отнесешь меня?              — Конечно. — и улегся рядом, умудрившись даже не упасть. — Только отдохну немного.              — Уверен, мы похожи на двух бомжей. Особенно ты.              — Сказал человек в дырявом хаори с помойки.              — Не обижай мои любимые вещи, если не хочешь поцеловать асфальт, — в доказательство серьезности своих намерений скинуть Харучие с лавочки, я слегка его толкнул, придерживая одной рукой, чтоб избежать той самой не совсем мягкой встречи.              — Ты не можешь быть настолько жестоким, — сказал и высвободил свою руку. — Человек, который боится щекотки, не может быть бессердечной скотиной.              — Не недооценивай меня.              Он решил рискнуть.              Упали оба, неистово смеясь и щекоча друг друга. Люди, проходящие мимо, смотрели на нас, как на сумасшедших или наркоманов. Или сумасшедших наркоманов. А мне даже представлять не хотелось, как мы выглядели. Такого моя гордость не переживет.              — Кажется, кто-то обещал накормить меня пиццей.              — Не было такого.              Все еще продолжая лежать на спине, Санзу смотрел в небо. Розовые волосы ярким пятном разметались по асфальту, создавая милейший ореол, и мне вдруг стало жаль, что я не умею рисовать. Хотелось сохранить эту картину не только в памяти, но и отразить на бумаге. Чтобы просто знать, что вот вторник, и нам было хорошо, мы смеялись и были счастливы, как дети, а сейчас утонули в спокойствии вступающей в игру ночи.              Около лавочки оставалась лежать расстегнутая сумка, с которой вот-вот выпадут кисти и несколько тюбиков краски. Рядом все еще стоял мольберт с законченной минут пятнадцать назад картиной. Яркие звезды на темном, почти черном небе с фиолетовым отливом, такие же темные верхушки деревьев и что-то похожее на далекие небоскребы, фонарь, скрытый частично тем ярким светом, что сам и излучает, прорисованный до мельчайших деталей ясень и силуэт человека.              Так видит только Хару, или на такого меня смотрит весь мир? Свет фонаря не просто переламывается, застревая в изгибах одежды, — он буквально играется в волосах и танцует на немного повернутом к свету лице. В немного смазанных чертах сложно угадать, кто именно изображен, но этот человек красив, каким я никогда не был.              — Тебе нравится? — тихо, будто боится спугнуть. А я слышу, как он медленно подходит ближе. — Если что-то не так, я могу исправить.              — Это невероятно.              Именно сейчас, увидев вблизи его картину, я понял, насколько завидую людям, способным отразить мир на бумаги лишь с помощью красок и кисточек, или карандашей, или что там еще используют.              — Спасибо.              И я видел, как важна для него была эта похвала. Вдруг представил маленького мальчика со светлыми косичками, что бежит к маме, размахивая листком в руке. Яркий и неуклюжий детский рисунок, за который мама похвалит, погладит по головке, возможно, усадит себе на колени и начнет шептать на маленькое ушко, что однажды ее чадо вырастет великим художником, чьими творениями будет восхищаться весь мир. А потом мальчик вырос, но все еще нуждается в похвале, чтобы быть уверенный, что движется в правильном направлении. В похвале, которой почти никогда не было ни у меня, ни у маленького Майки, что решил поучаствовать в довольно жестокой комедии.              — Знаешь какие-то круглосуточные пиццерии?              — Только магазины, в которых можно купить все необходимое, чтобы ее приготовить.              — У тебя еще остались силы?              — Не будь скотиной. Будет весело.              Майки тоже часто так говорил. Слово в слово. Ничем хорошим это ни разу так и не закончилось.              Остается надеяться, что Харучие хоть немного более разумный человек, у которого на генетическом уровне не заложена функция притягивания неприятностей для особых ценителей. Тот день, когда мы застряли на чертовом колесе в самой верхней кабине, слегка покачиваемой ветром, навсегда останется в моей памяти, как самый ужасный из всех. И хоть я и понимаю, что Майки не виноват в поломке аттракциона, но оказались мы там именно по его милости и «Кен-чин, тебе уже восемнадцать, а ты все еще боишься высоты».              ***              Ближе к двенадцати мы уже за обе щеки уминали трехслойную пиццу собственного приготовления, сидя прямо на кухне. Относительно чистой кухне, если не брать во внимание разбитую банку с маринованными грибами. Хорошо, что почти все грибы мы самозабвенно вывалили на тесто.              Данный пирог — а именно на пирог это было похоже больше — мы готовили громко и с лозунгом «это тоже туда, чтобы вкуснее было», накладывая на двойной слой готового теста все, что прежде успели купить в супермаркете, потратив почти последние деньги, что еще могли остаться к концу месяца.              После такого пира спать не хотелось абсолютно, потому и было решено посмотреть какой-нибудь фильм, сдвинув сразу две кровати — не тесниться же на одной, когда Майки все равно не придет ночевать.              Выбор пал на «Амели», ибо «как ты мог до сих пор не посмотреть этот шедевр?». Легкая французская комедия в теплых тонах воспринималась легко и стоила потраченного времени, хоть я бы и предпочел что-то более серьезное и без «смотри, сейчас мой любимый момент» каждые пятнадцать минут.              — В детстве я никогда не спал один. — мы уже легли спать, решив не мучать соседей снизу и оставить кровати сдвинутыми посередине комнаты. — В моей комнате стоял старый платяной шкаф, дверца которого никогда не закрывалась до конца. Когда темнело, мне казалось, что какой-то монстр сидит в моем шкафу и лишь ждет, когда я засну, — его голос ставал все тише, — Маленькая Сенджу всегда храбрее была и до двенадцати лет каждую ночь приходила ко мне и успокаивала, повторяя, что никого в том шкафу нет. Я так и засыпал в ее объятиях, пока в школе не услышал, что это неправильно. Засыпать с сестрой, тем более младшей. И бояться несуществующего монстра в шкафу. В ту ночь я был один и не смог уснуть до самого рассвета. Утром нашел у своей двери небольшой светильник. Когда мне исполнилось шестнадцать, Сен рассказал, что сидела под дверью и охраняла меня от монстра, ведь до того дня и сама верила в его существование, — Хару мягко засмеялся, почти уже уснув. — А потом она уехала учиться в Лос-Анджелес, а я случайно разбил светильник, но до сих пор храню его обломки.              Явное желание уснуть не смогло скрыть печальных ноток в голосе. Почему-то я подумал, что Харучие более чем специально разбил тот светильник, когда узнал об отъезде сестры. Некоторые девочки, когда пришел ответ о моем поступлении, разбили несколько чашек в доме, не сдержав слез. Почти всеми пользовался именно я. Воспоминания о том, как Мицуя точно так же уехал куда-то за океан, сказав мне об этом в самый последний момент, я благополучно выдвинул из головы. Ничего из этого уже не изменить, да и разбивать мне нечего было, кроме коленей после долгого бега.              — Как бы я не хотел, но поступить вышло только в Токио. Хотя бы Майки со мной был. А еще Баджи, пусть он так и остался засранцем. Мы с ним чуть не подрались в день знакомства, когда буквально налетели друг на друга и только после появления Майки перестали рычать. Потом Майки еще долго смеялся с нас и называл бродячими воинственными котами, что защищали свою территорию. Потом появился Такемичи, ты, Чифую… Ран, — он немного запнулся, прикрывая глаза и тяжело вздыхая, — учеба… Все так завертелось, что я неделями забывал позвонить домой и не отвечал на сообщения Сенджу. Злился на нее, на себя, хоть сейчас и понимаю, насколько это глупо, — он замолчал, и я уж подумал, что уснул, как Хару придвинулся немного ближе и перекинул через меня руку. — Ты третий человек, с которым я засыпаю в одной кровати. Сенджу, Майки и ты, — сонный взгляд, повернутый в мою сторону, был выжидающим.              Ночь откровений, какую временами устраивал Майки, не давая мне спать и заставляя говорить всю ночь напролет. Отчего-то захотелось позвонить ему и узнать, все ли в порядке. Но я вовремя отдернул себя, ведь он уже взрослый мальчик, пусть навсегда и останется проблемным избалованным ребенком.              — Я никогда не боялся темноты. Возможно, потому что до шести у меня была одна комната с еще тремя девочками, но страха не было. Потом мы просто переехали в новый, более просторный дом. С того дня у каждого появилась своя комната и мы начали обживать их так, как кому нравиться, не устраивая скандалов по поводу выбора цвета обоев, люстры, штор и так далее. Когда я начал ходить в школу, то девочки часто приходили ко мне с печеньем собственного производства, чтобы я не грустил за домашней работой. С того времени некоторые так и не научились готовить. Майки, кстати, тоже, — рядом послышался сдавленный смешок, хоть он наверняка знал, что едой Майки можно было пытать. Он мог лишь лапшу приготовить и пиццу разогреть. И то не со стопроцентным успехом. — Когда я подрос, то они устраивали — не по моей инициативе — вечера кино, а потом были долгие ночи откровения, после которых я засыпал на уроках. В одну из таких они и узнали, что я предпочитаю парней, боюсь высоты и пауков.              — Ты боишься пауков?              — Если попытаешься проверить — станешь подопытным кроликом Майки и его попыток сделать кексы. Будешь пробовать все, чем он попытается отравить Ханагаки, — это самая жуткая угроза, которую я смог придумать в половине третьего ночи.              — Все-все, молчу, — в доказательство своих слов, он закрыл свой рот двумя ладонями и выпучил и без того огромные глаза глаза, показывая свою готовность слушать дальше.              — Когда мне было четырнадцать, девочки начали меня красить. Они просто тренировались так, рисуя мне на лице все, что боялись на себе. Ты даже не представляешь, какого это — жить с двадцатью юными девушками, у которых комнаты были полностью в розовых тонах, уставлены мягкими игрушками от многочисленных ухажеров и с лифчиками на люстре, — рядом послышался неудачно скрытый смех. — Ладно, такое было лишь раз, но этого хватило, чтобы о комнатах некоторых начали ходить легенды. Многие из них были правдивыми. К примеру, у Юки на книжных полках располагалась почти полная коллекция Кинга. Моя коллекция, которую я ей в карты проиграл. И после прочтения очередной главы она приходила ко мне и молча укладывалась рядом. Не знаю, как у нее это получалось, но утром я постоянно обнаруживал рядом с собой рулет из одеял. Ко мне вообще часто девочки на ночь приходили, чувствуя безопасность и, как они говорили, тепло, ведь с отоплением туго было. Порой они приползали в слезах и жаловались на мудаков-парней. Такие вечера заканчивались поеданием мороженого, боем подушек и завыванием под грустные песни. А потом я уехал учиться, случайно прихватив с собой Майки и всех вас. Что дальше, ты и так знаешь.              Ответом мне было лишь тихое посапывание.              — Спокойной ночи, розовый. — я убрал прядь его волос с лица, как когда-то убирал не расчесанные волосы Майки, который сейчас был неизвестно где.              Не сумев воспротивиться очередному порыву, я взял телефон и набил короткое сообщение:              (3:04)       Надеюсь, с тобой все хорошо, ты никого не убил и просто где-то спишь              И отправил его, пока не успел передумать.              Я уже почти уснул, когда услышал уведомление о новом сообщении.              (3:18)       я хочу верить, что сейчас ты не пьяный и действительно волнуешься       я у Баджи, слушаю, как его по телефону мама отчитывает) в вот Чифую до сих пор занимается и вечно шикает на меня (       учебу, конечно, никто не отменял, но он слишком уж усердный и вообще угрожает перебраться к Рюсею (       мы умрем без его рамена ((              (3:23)       я не собираюсь вас кормить              (3:23)       ты жестооокий              (3:24)       спать иди              (3:24)       бу бу              Отказываясь это продолжать, я убрал телефон, проверив будильник, поправил одеяло и наконец-то завалился спать.