Лишь бы ты больше никогда не плакал
2 июня 2022 г., 09:09
Я в порядке, я правда в порядке.
Феликс повторял себе эти слова раз за разом, пока шел до дома, пока поднимался по лестнице, пока опустился на кровать. Уставившись в потолок, он продолжал уверять себя, что все не так плохо, как могло быть. Он хотел написать Чанбину, но отложил телефон, потому что не хотел беспокоить. Он хотел взяться за уроки, но понял, что идти в школу ему завтра до смерти страшно.
Перед мамой Феликс показался в штанах, чтобы не видно было ужасающего состояния коленок, а в защиту разбитой губы произнес те же слова:
— Упал, — и все тут.
Она взглянула на него с беспокойством, отсканировала взглядом, будто бы сейчас скажет: «Не похоже, что ты просто упал», но этих слов не было. Пробурчала, что ему, растяпе такому, надо быть осторожнее, и вернулась к телефону для каких-то там срочных звонков. С одной стороны, если бы мама узнала, на кого он нарвался, то покоя бы ему не было до конца школы, а с другой, если бы она только еще пару вопросов задала, больше беспокойства проявила, Феликс бы все сразу все на блюдечке выложил вместе со слезами и раскаянием, потому что ему родительский совет нужен был как глоток воздуха, потому что, как бы он ни старался для родителей быть взрослым и ответственным, но сейчас он чувствовал себя самым глупым и беззащитным младенцем. Но он примерный сын, поэтому не может связаться с плохими парнями, а еще он должен быть традиционной ориентации, ведь влюбляться в мальчиков недопустимо. И если он хоть слово промолвит об Уене или Чанбине, то первое, что услышит — ужас и осуждение, а пока он ни тем, ни другим не тыкнет маме в лицо, она продолжит считать, что с сыном все в порядке, просто «подростковое» накатывает иногда. Феликс быстро заперся в своей комнате, решив, что лучше ему ничего честного не говорить, даже если от желания уткнуться в мамино плечо хочется кататься по полу и жалобно скулить.
За окном темнело, рюкзак оставался стоять на своем месте, ноутбук так и не был включен, а Феликс, как лег обратно на кровать, так с места и не сдвинулся. Милка и тут и там успела потоптаться, помурлыкать, а он все лежал в своем вакууме, и ни одна мысль в его голове не задерживалась, было пусто, будто бы Уен из него все эмоции выпотрошил. Жизнь ему казалась клубком ниток, который он своими безрассудными решениями так распутал, что совсем в этих нитках запутался, и без посторонней помощи не выбраться теперь. И знал же ведь, что нечего в авантюры влезать, с такими как Чанбин водиться, «лезть, куда не просят», потому что плохо будет. И плохо стало, настолько, что хоть вытаскивай свое ноющее сердце и вышвыривай куда подальше, лишь бы полегчало. А в голове все вращались фразы Уена, полные издевки, и в своей извращенной, втаптывающей в грязь, форме он все же правду сказал — у Чанбина с Феликсом не дружба. Она перестала такой быть давным-давно, когда старший только первый раз его руки коснулся, потому что сердце так не должно было замирать тогда. Парень прикрыл лицо подушкой, а затем стал сам себя яростно душить, будто пытаясь наказать за свою дурость, ведь даже сейчас, когда он пережил самое ужасное, что может произойти в школьных стенах, он продолжал думать только об этом взбалмошном, у себя на уме Чанбине, который до сих пор издевательски отмалчивался в чате.
***
Феликс уже почти готов был бросить все и отправиться гулять куда-нибудь далеко за пределы города, лишь бы никого тут не видеть и не слышать, но телом оставался лежать и только мечтать о подобных странствиях, теперь даже без тепла Милки, которая оставила его мучиться наедине со своими мыслями и убежала гулять с подружками. Услышав внезапный тихий стук, Феликс вздрогнул и взглянул на окно, створки которого кто-то тщетно пытался открыть, и стало сразу понятно, кем этот «кто-то» был. Сам того не признавая, парень ждал и верил, что Чанбин придет, потому что по-другому и не могло быть, но столько потерянных часов в одиночестве в пустынной темной комнате превратили это ожидание в разгорающуюся обиду. И Чанбин даже не сомневался ведь, что Феликс откроет, а тот ждать себя не заставил, мгновенно к окну ринулся, как пес надрессированный, хотя если бы побольше воли имел, оставил бы старшего за окном сидеть до победного и думать над своим поведением. Чанбин тут же наступил на подоконник, громко дыша, и намеревался было спрыгнуть, но младший замахал руками. — Ты куда лезешь, мама дома, — прошипел он. Не нужно было гадать, почему прибежал, потому что Минхо давно уже ему написал, что случилось — но почему всегда так? Снова как гром среди ясного неба, не спросив, не предупредив и на ночь глядя, а у Феликса оттого жуткая злость вскипела. Однако Чанбин его не услышал и спрыгнул на пол прямо в обуви, по пути сбив горшок с суккулентом, который разлетелся в дребезги с диким грохотом. — Да что ты делаешь, идиот! — в отчаянии вырвалось у Феликса громким шепотом. Чанбин испуганно застыл на месте, и сам поняв, что он полный придурок со своей неуклюжестью. — Что там у тебя случилось? — реакция мамы была незамедлительной. — Горшок упал, случайно! — крикнул Феликс, надеясь, что маму этот ответ устроит, но, как назло, она быстро затопала наверх. Через мгновение в комнату, освещенную только настольной лампой, проникла дорожка света от открывающейся двери. — Что за погром в такой час? — спросила женщина, встав на пороге. — Милка горшок задела, я сейчас уберу, все нормально, — уверил ее Феликс, хотя по близости никакой Милки не было, но распахнутое окно сыграло на руку, ведь выглядело это так, будто кошка после преступления сразу рванула на улицу. Феликс застыл посреди комнаты и старался не выдавать свой распирающий страх, ведь мама уже должна была округлить глаза от проникшего незнакомца, но она почему-то только недовольно уставилась на него. — Пора бы тебе уже прибраться в своей комнате и выкинуть ненужный хлам, а то кошка тебе тут все на пол побросает, — заворчала мама, вытирая полотенцем мокрые от мытья посуды руки. — Я приберусь, — виновато пообещал Феликс, не понимая, почему катастрофа все еще не случилась. — Чтобы к выходным я это позорище не видела, — она кивнула в сторону стола, заваленного канцелярией, и с сердитым бормотанием пошла обратно на кухню, так и оставив дверь открытой. Парень несколько секунд оставался стоять на месте, а затем медленно подошел и тихонько закрыл дверь на щеколду, будто бы, только услышав еще один громкий звук, мама прибежит с руганью обратно. Он наконец повернулся назад, чтобы понять, куда же фантастическим образом исчез Чанбин, и обнаружил его, спрятавшимся за шкафом. Старший выглядывал из угла, как нашкодивший ребенок, хотя, по правде говоря, так оно и было. Услышав отдаленный шум воды на кухне, Феликс наконец смог позволить себе свободно выдохнуть от того, что беда миновала, но злиться на Чанбина от этого не перестал. Тот неслышно подошел, почти вплотную к Феликсу, осматривая его, словно в первые за несколько лет увидел. Дыхание его все еще было неровным, а виски отблескивали каплями пота. Он явно бежал сюда, что есть мочи, и потому ворвался в комнату, толком не успев затормозить. Но младший от него отшагнул, заставив опомниться, что вообще-то такое геройство не означает, что все вдруг стало хорошо. Он и сам не понимал, отчего так злился, ведь Чанбин не виноват. Но Феликсу почему-то казалось сейчас, что виноват, потому что пропал внезапно, оставил в одиночестве, не пришел на помощь, заставил ждать себя так долго, ворвался грубо, затоптал все грязной обувью и разбил его любимый горшочек с суккулентом — Феликс долго еще мог перечислять, что Чанбин такого натворил, отчего он сейчас ни радоваться, ни улыбкой встречать, только обидой плеваться готов. — Не делай так больше, — тихо выдавил Феликс, хмуро смотря на старшего, и непонятно было, он просил больше не залазить в окно или не оставлять его в школе одного на растерзание Уену. — Прости меня, — с мольбой произнес Чанбин. Вид его был полный сострадания, несчастный от взвалившейся вины на плечи. И Феликс верил, что он чувствует себя как никогда паршиво за то, что допустил случившееся. — Ты обещал, что он меня не тронет, — сказал Феликс и поджал подрагивающие губы. Гнев продолжал сочиться из его уст, словно своими холодными фразами младший намеревался отхлестать Чанбина сполна, чтобы тот тоже почувствовал ту боль, что он пережил, даже если никакие слова в этой тихой комнате не сравнились бы с чувством полной безысходности там, на грязном полу в окружении потерявших совесть извергов. — Прости, пожалуйста, прости, я знаю, я баран, — жалобно зашептал Чанбин, сделал снова шаг навстречу и потянулся рукой к лицу Феликса, но тот грубо ее одернул. — Что мне от твоих извинений, если уже перед тобой избитый стою. Полез ко мне со своей дружбой, втянул меня в ваши разборки, и думаешь я теперь за твое «прости» возьму, да и в объятия кинусь? — Феликс понимал, что и мама внизу, и делать ему больно не хочется, но рот его все говорил и говорил, злобу на все и вся в лицо Чанбина изливая. — И не смей больше заваливаться так бесцеремонно под ночь, вообще с глаз моих уберись, не хочу тебя видеть больше никогда, — он пытался звучать грубо и равнодушно, но в противовес своим же словам крупно затрясся. Чанбин молча смотрел, а Феликс тут же понял, что ляпнул вообще не то, что надо. Он часто задышал, пытаясь успокоиться и подавить свою истерику от того, что все только больше скатывалось куда-то в ад. Он не дал должной сдачи Уену, язык проглотил в медпункте, отмалчивался как партизан перед мамой, а теперь все это вывалилось на Чанбина, а ведь терять его сейчас — последнее, что ему хотелось, хуже этого быть уже ничего не может. Старший мягко взял его за предплечье и повернул к себе, и у Феликса в этот момент сорвало стоп-кран от его взгляда, полного сопереживания. Даже несмотря на то, что он только что ему так безжалостно выпалил, Чанбин и не думал гордо разворачиваться и оставлять парня грызть самого себя в одиночестве, все равно продолжил тянуться и смотрел своими молящими глазами. Так долго сдерживаемые слезы покатились по его щекам, и Феликс громко всхлипнул, поняв, что больше стойко держаться он не в силах. Почувствовав, что руки тянут его в объятия, Феликс сопротивляться на этот раз не стал и, потерпев поражение, уткнулся в грудь старшего. Будто бы сообразив, что он дал себе волю, нахлынувшая слабость незамедлительно подкосила его ноги, и Феликс в порыве беззвучных рыданий начал опадать на пол, а Чанбин, крепко держа, опустился вместе с ним и оперся спиной о кровать. Поджав к себе забинтованные коленки, парень укрылся между ног Чанбина как в уютном гнездышке, но град из слез теперь полился, не переставая. — Мне было больно, — выдавил Феликс, стремительно заливая футболку старшего солеными каплями. — Я понимаю, Ликси, я его убью, я тебе обещаю, — шептал Чанбин, ласково проводя по его волосам у уха. — И страшно, — со всхлипом добавил Феликс, будто бы Чанбин не понимал, но сейчас ему было жизненно необходимо сказать все, что происходит в его душе и выплакать накопившуюся боль. — Он со своими дружками в окно завтра полетит, клянусь, — продолжил уверять Чанбин. — Ты больше не будешь из-за него плакать, никогда. Феликсу в объятьях старшего было тепло. От Чанбина веяло уличными запахами: вечерним воздухом, автобусом и мятной жвачкой, которой он попытался скрыть вонь сигарет. От его угроз в сторону Уена и успокаивающих рук, Феликс не прекращал, а только больше разрыдался, сокрушенный его заботой. Перед Чонином было неловко, перед Минхо совестно, перед медсестрой стыдно, перед мамой совсем нельзя, а перед Чанбином было можно — покрываться красными пятнами, надрывно захлебываться и сопли пускать, не стесняясь, потому что Чанбин осуждать не станет, прижмет к себе покрепче, как сейчас, и терпеливо выслушает, а затем наверняка какую-нибудь сладость притащит и стеснительно сунет под нос. Феликс это точно знал и за поток своих ядовитых слов теперь себя корил. — Прости меня тоже, — всхлипнул он и рвано вдохнул недостающий воздух. — Не извиняйся, ты слишком много натерпелся, я понимаю. Насколько бы сильно Феликса не одолевали эмоции, но из-за мамы на первом этаже, ни в коем случае нельзя было издать звука громче, чем их еле слышный шепот, оттого он начал безнадежно давиться слезами в попытках не зареветь в голос. — Ну Ликси, я уже здесь, я буду завтра с тобой и послезавтра и всегда-всегда, — успокаивал Чанбин, распереживавшись не на шутку за его состояние. Феликс совсем ничего не мог ответить, а перед глазами у него все расплылось, превратившись в одно темное пятно. Сердце начало таять и расплываться в лужу от такого нужного ему Чанбина, только вот вся эта талая вода теперь текла по лицу. — Не надо плакать, — мягко попросил старший и взял лицо Феликса в ладони. — Я не могу, — прохрипел тот в ответ и часто заморгал, пытаясь ресницами смахнуть капли и хоть чуть-чуть разглядеть парня. Чанбин нахмурился, напряженно раздумывая, а затем прикоснулся к щеке младшего пухлыми губами, воздушно так, невесомо, что тот и не сразу понял, застыв в одно мгновение. Затем он прикоснулся к его раскрасневшейся щеке еще раз, потом ко второй, а потом поцеловал в такой же красный нос. Взглянув на притихшего Феликса, он продолжил бережно покрывать его лицо поцелуями, стирая чужие слезинки своими губами. Феликс дышать перестал, чувствуя, как сердце удар пропустило, и только тихонько шмыгнул носом, но способ Чанбина оказался эффективен — слезы больше не текли. — Ты слишком красивый, чтобы плакать, и я бесконечно виноват, что стал причиной этих слез, — говорил он тихим низким голосом, пристально всматриваясь в блестящие глаза Феликса, и снова поцеловал в щеку. — Если ты только позволишь мне, я буду рядом с тобой всегда и буду оберегать от любого мудака, кто только посмеет сделать шаг в твою сторону. Я готов искупать свою вину перед тобой до конца дней, Ликси, лишь бы ты больше никогда не плакал, — шептал он, обдавая горячим дыхание кожу младшего. Феликс, приоткрыв губы, завороженно слушал его слова, такие ценные, такие пленяющие, каких он раньше ни от кого не слышал. И даже это совершенно нелепое-смехотворное-дурацкое «Ликси» было произнесено с такой нежностью, что ему захотелось попросить его повторить. Он никогда о таком не думал, но теперь вдруг, слыша его дыхание так близко и видя его губы совсем рядом, понял, что очень хочет почувствовать их на себе еще раз. С трепетом в сердце, Феликс прикрыл глаза и легонько примкнул к чанбиновым губам, ощущая, как от волнения мгновенно вспотели его ладони, а ведь он даже целоваться не умеет, но просто оно само вырвалось как-то, будто бы в подсознании он всегда знал, как надо, хоть и испугался до ужаса, что Чанбин вдруг возьмет и оттолкнет. Однако старший его мгновенно успокоил, потому что ответил на поцелуй мягко, чтобы ранку на нижней губе не задеть, и Ли подумал, что от вороха бабочек вот-вот и умрет, с чувствами не справившись. И пусть от собственной невиданной решимости хотелось вопить и скакать, Феликс только в стеснении зарылся носом в шею Чанбина, потому что в его темные глаза смотреть смелости уже не хватило, а щеки его запылали теперь не от слез, а от смущения. В то, что только что случилось совсем не верилось, но Чанбин, к его макушке прислонившись и поглаживая плечи, дал понять, что оно вполне себе случилось, и теперь даже слов не сказать, только утопать в заполнившем счастье. И лишь когда Феликс совсем затих и перестал хлюпать носом, старший спросил: — Хочешь прилечь? Они все еще оставались на холодном полу, а за углом кровати валялись куски горшка вперемешку с землей, но оба уже совершенно забыли о бедном растении. — Угу, — глухо буркнул Феликс в ответ. Чанбин медленно поднялся, придерживая младшего, и аккуратно уложил его на смятое одеяло, а затем забрался на кровать сам, не забыв снять перед этим кеды. Потеряв чанбиново тепло всего на полминуты, Феликс уже приготовился было захныкать, но Чанбин поспешно притянул его к себе обратно, не заставляя ожидать в одиночестве дольше нужного. Младший снова уткнулся ему в грудь, пробурчав под нос что-то благодарное, и несмело положил руку на его бок. Оба в скором времени переплелись всеми конечностями и наслаждались близостью друг с другом без слов. С первого этажа доносились скрипы кухонных шкафчиков, звон посуды, затем мамины шаги и хлопки дверьми. Она готовилась ко сну и, кажется, в своих вечерних заботах совсем забыла, что сын подозрительно так и не спустился за веником. Хоть и в любой момент мама могла прийти сюда снова, Феликсу почему-то казалось, что за закрытой дверью в крепких объятиях они в полной безопасности и этим вечером их уже ничего не потревожит. Подложив ладони себе под щеку, Феликс любовался растрепанным, но среди одеял и подушек таким домашним Чанбином, а тот аккуратно убрал прядки волос с лица, открывая себе обзор на его карие глаза. Внизу живота растекалось тягучее тепло только от осознания, что теперь можно вот так смотреть друг на друга, сколько захочется, и прочие переживания вмиг на фоне блекнут. Внезапный шорох, донесшийся с подоконника, заставил обоих встрепенуться и поднять головы, но причиной тревоги оказалась Милка, которая наконец соизволила вернуться. Кошка немедля спрыгнула на пол и стала изучать упавший горшок, со скрежетом двигая лапой куски глины. — Милка, ну не-е-ет, — жалобно протянул Феликс, боясь, что кошка сейчас загремит этими обломками на весь дом. За кроватью послышалось громкое сопение — Милка старательно обнюхивала тот беспредел, который по официальной версии она сама и устроила. — Я тебя прошу, потише, — взмолился младший. Кошка, кажется, услышала просьбу ее хозяина и вскочила на кровать, но Феликсу от этого стало только больнее. Грязными, измазанными в черной земле лапами она торжественно прошлась по спальному белью и их ногам. Деловито взмахнув хвостом, Милка стала теперь обнюхивать лица лежащих парней. — Боже, белье теперь стирать из-за тебя, — простонал Феликс, но кошке на его завывания было фиолетово, а Чанбин тем временем увлеченно провел ладонью по ее загривку. — А я еще и к урокам на завтра не готов совсем, — он схватился ладонями за лицо от навалившихся в один момент бытовых проблем. — Ты самый умный в классе, да нет, даже в школе, думаешь не сможешь выкрутиться? — возразил Чанбин. — Да брось ты, какой самый умный… — буркнул Феликс. — Ты сумел научить такое бревно как я, а я еще и старше тебя, между прочим, даже не думай принижать свои способности. Феликсу было не просто вот так просто согласиться с похвалой в свой адрес, но Чанбин говорил это так уверенно, что он непременно ему верил. — Я бы вообще хотел, чтобы ты не шел завтра в школу… — озабоченно произнес старший. — Тебе отдохнуть надо. — Если я не приду, Уен посчитает это своей победой, да и у мамы отпрашиваться — целое дело, она еще потом отцу расскажет и проблем не оберешься, — уныло рассуждал Феликс. Милка все-таки решила выйти из зоны их личного пространства и улеглась на углу кровати, снова дав возможность парням увидеть друг друга, и Феликс в этот же момент обнаружил тревогу на лице Чанбина. — Со мной все будет в порядке, если ты сдержишь свое обещание. — Я сдержу, — закивал Чанбин. — И Уен никакую победу праздновать не будет, я сверну ему шею, — холодно добавил он, а черты лица его тут же обострились. — Только глупостей не натвори, — попросил Феликс, который и правда боялся, что старший вытворит что-то совсем из рук вон выходящее. Ему было в общем-то все равно насколько пострадает Уен, более того только рад будет, если тот за все отплатит, но переживал он за Чанбина, который может из-за своих кулаков попасть в кабинет директора или чего похуже. — Не натворю, — пообещал Чанбин и крепко стиснул Феликса в своих объятиях. — Я бы с радостью пролежал тут с тобой всю ночь, но мне надо идти, а то дома ждут, — опечаленно произнес он. — Все хорошо, — сказал младший, но от того, что Чанбин прижал его к себе как последний раз, ответ был еле слышен. Расставаться совсем не хотелось, но парни со скрипом поднялись с кровати и поняли, что беспорядок убрать все же стоит. Они вместе, стараясь без шума, стали собирать осколки и соскребать землю с пола. Суккулент в этом падении чудом уцелел, и Феликс бережно посадил его в горшок кливии до утра, пока не найдет новое местечко. Чанбин все еще чувствовал себя ужасно неловко за этот казус и не прекращал бормотать извинения. После кое-как проделанной уборки в условиях хранения полной тишины, старший обул кеды и с неохотой полез обратно на подоконник. — Знаешь, ты все-таки больше так не делай, если мама нас заметит… — обеспокоенному Феликсу можно было не продолжать. — Но пока не заметила ведь, — ухмыльнулся Чанбин, обернувшись к парню, который стоял совсем близко. Феликс хмыкнул и сморщил нос, не особо довольный ответом. — Я не виноват, что тебя здесь держат как Рапунцель в крепости. — Что за вздор, вовсе я не Ра… — возразил было младший, но Чанбин остановил его возмущения кротким поцелуем в губы. Он тут же замолк, даже отшатнулся чуть от неожиданности и изумленно уставился на парня, оробев, а тот через пару секунд снова к его губам прикоснулся, быстро, будто сам жутко стесняясь, и затем взглянул на Феликса изучающе, наблюдая реакцию. Хоть и эта грань от дружбы к чувствам более возвышенным была непреднамеренно пройдена каких-то целых полчаса назад, все еще было удивительно смотреть друг на друга и понимать, что в один момент они стали по-особенному, для кого-то донельзя неправильно, но близки. И своими робкими поцелуями Чанбин пытался точно убедиться в том, что произошедшее между ними не оказалось каким-то странным наваждением. Однако учащенное дыхание, поалевшие щеки и круглые глаза Феликса ясно дали понять, что эти сомнения можно развеять по ветру. — Спокойной ночи, Ликси, — сказал Чанбин, хотя в душе вместо этого ему хотелось выпалить тысячи слов о прекрасности Феликса, но эти слова могли ненароком просочиться в комнату его спящей матери. — С-спокойной и тебе, — пробормотал младший в ответ, не в состоянии успокоиться после этой нежности Чанбина на прощание. И за рукав хотелось ухватиться или за воротник притянуть и самому без страха поцеловать, но Феликс заставил себя держать руки при себе, как бы ни было сильно желание остановить Чанбина и оставить его здесь еще хотя бы на пять минуточек, а тот, застыв на секунды и подумав видимо о том же, все же повернулся и вскоре скрылся за листвой каштана. Еще какое-то время за окном был слышен активный шорох, а затем повисла тишина. Феликс потерянно осел на кровать и опустил взгляд на пол, где еще оставались комки земли, говоря о том, что это все-таки был не сон.***
Носить школьные штаны летом — это невыносимо. Феликс уже спустя несколько минут, проведенных на улице, понял, что лучше бы он пошел с коленками на показ, но в шортах, чем в этих кошмарных душных штанах. И как бы ему не хотелось дойти быстрее до школы, где будет тень и прохладная вода из-под крана, но чем ближе он подходил, тем медленнее делал шаги, постепенно одолеваемый неуверенностью и страхом. Его слова о том, что Уен не должен праздновать победу, казались теперь смешны и наивны, ведь сейчас Феликс уже совсем не блистал такой храбростью при виде школьного здания. Мимо него пробегали другие ученики, кто-то компанией, кто-то один, но все наверняка шли в сторону школы куда с большим энтузиазмом, чем Феликс, который, боясь наткнуться на чей-то взгляд, уткнулся в землю и старался сконцентрировать мысли на сегодняшних занятиях. — Феликс! Парень вздрогнул и резко обернулся, но, к своему облегчению, увидел Чонина, который в следующую секунду чуть не налетел на него и обхватил за плечи. — Плетешься как улитка, еще и голову всунул, — нахмурился тот. — Спину выпрями и иди смело, нечего своим видом развлекать Уена, — с этими словами он хлопнул по спине Феликса, заставив того мгновенно вытянуться. — Ты чего это? — спросил Ли, опешив. И, кажется, он и правда заметно сгорбился, потому что теперь резко оказался с Чонином в один рост, хотя до этого будто бы был ниже. — Чего-чего, как настоящий друг, тебе помогаю, а то эта твоя компашка только битой махать умеет, — бурчал Чонин, но без всякой злобы. — Чанбин хоть объявился? — спросил он тише, чтобы не привлекать лишнее внимание. Феликс смутился, вспоминая вчерашний вечер, и щеки его тут же обдало жаром. Боясь начать заикаться на каждом слове, он лишь активно закивал. — И что? — пытливо спросил парень и ближе приблизился к его лицу, сверкая хитрыми лисьими глазами. — В-все хорошо, — выдавил Ли, но Чонина, разумеется, этот ответ совсем не устроил. — Что хорошо? Пообещал всех порубить топором? Нажаловаться директору? Пришел лично? Или отправил смайлик в чате? Или что он учинил, что у тебя лицо такое… — Прекрати, — резко оборвал его с мольбой Феликс и заткнул чужой рот рукой, остановив поток догадок. — Он пришел, — еле слышно сказал Ли, так как они уже были почти на пороге в школьный двор, а Чонин вопросительно поднял брови, ожидая продолжения. — Он-н извинился… — протянул парень, не зная, о чем сказать стоит, а о чем нет, но о львиной доле вечера все-таки стоило молчать. Ян убрал руку Феликса со своего лица и недоверчиво фыркнул. — Что-то мне подсказывает, что Чанбин очень необычно извинился, — произнес он, наблюдая за тем, как одна за другой сменяются яркие эмоции на лице Феликса. — Ладно, пойдем, не буду тебя мучить. Чонин подхватил Феликса за локоть, а тот в стеснении замолчал и послушно зашагал за ним. — Спасибо, что поддерживаешь, — пробормотал Ли. — Я не мог тебя просто так оставить, зная, во что ты вляпался, — ответил Чонин без намека на то, что его это как-то обременяет. Феликс был ему искренне благодарен, потому что с Чонином он зашел в эту школу без колебания, а без него бы, может, развернулся и вовсе побежал обратно домой. Тем не менее, удивленные взгляды на себе пришлось терпеть. Было совершенно ясно, что большинство уже в курсе, что вчера что-то случилось, может не во всех деталях, какие мог бы рассказать Феликс, но знали точно, что случилось что-то с ним и из-за Уена. Из толпы оглядывающихся подростков вдруг перед ним возник растрепанный Джисон и разинул рот, будто увидел ожившего мертвеца. — Феликс-а, прости, дружище, мы такие идиоты, — взвыл он и притянул младшего к себе, крепко стиснув в своих руках. Феликс был невероятно растроган тем, что каждый из этой троицы счел своим долгом задушить его объятьями, что на них не особо-то было похоже, но воздуха уже начинало не хватать, а свежие синяки все еще ныли. — Я в порядке, Джисон, не так крепко, пожалуйста, — попросил парень. — Нет, я просто ужасно-ужасно виноват, я даже не знаю, как перед тобой извиниться, Феликс! — Хан, кажется, был готов разрыдаться прямо в коридоре. — Все хорошо, я на тебя не обижаюсь, ты не мог этого предугадать. Минхо с Чонином меня выручили, так что я не сильно пострадал, — успокоил младший, отчасти соврав, потому что ковыряться в этом снова и взращивать чувство вины в друге еще больше не хотелось. Он мягко отодвинул Джисона от себя и вкрадчиво спросил: — А где Чанбин? Почему-то Феликсу казалось, что любым упоминанием Чанбина он тут же выдаст свои чувства с потрохами, поэтому задавать этот вопрос было волнительно. — Не пришел еще, — ответил Джисон, отмахнувшись. — Лучше бы ты не приходил, а то…знаешь, жесть наверно сегодня будет, — вздохнул он. Феликс нервно поежился, ведь Чанбин вчера отговаривал его точно также, отчего и он сам теперь в который раз за утро начал сомневаться в правильности своего выбора. — Я не хотел прогуливать, — пожал плечами он и поджал губы. — Давай я тебя проведу до класса, — предложил Хан. — Нет уж, со мной пойдет, — встрял вдруг Чонин, который все это время стоял и слушал рядом. — Не понял, — угрюмо произнес Джисон и рассматривал парня с головы до пят, оценивая уровень угрозы. — Ты привлекаешь много внимания, какой-нибудь дурак к вам полезет и начнете потасовку, а Феликсу это сейчас не надо, — сказал Чонин, отблескивая вызывающим взглядом, словно готовый посоревноваться в устрашении. — Привлекаю внимание? — непонимающе спросил Джисон. — Именно, — ответил Чонин, а затем обратился к Феликсу: — Пойдем, а то опоздаем, — сказал он и потащил парня прочь от старшего. Растерянный Феликс обернулся вслед и неловко помахал рукой на прощание продолжающему недоумевать Хану. Звонок прозвенел в ту же секунду, когда Феликс плюхнулся на стул, стараясь не смотреть ни на кого вокруг. Сегодня предстояло целый день импровизировать, потому что к урокам он совсем не готовился, и для этого нужно было удерживать все внимание на учителе, но как бы не было страшно за свои оценки, Чанбин волновал его сейчас гораздо больше. Где-то двумя этажами выше также начался урок у старшего класса, и Феликс не переставал трясти ногой под партой, с каждой минутой все больше нервничая. Щебетание птиц за окном и бубнение учителя, вгоняющее в дрему, делали это утро совершенно обыденным, таким же как все, но Феликсу эта мирная обстановка казалась мнимой, словно вот-вот и что-то случится. В какой-то момент Чорин шикнула у него за спиной, чтобы тот перестал вместе с ногой трясти свою и соседнюю парту, поэтому парень, стыдливо прикусив губу, принялся унимать свою тревожность рисованием каракулей на полях тетради. Спустя пятнадцать минут мимо двери их класса пронеслась учительница истории, беспокойно что-то лепеча по телефону. Феликс тут же обернулся, но успел только заметить ее пробежавший силуэт. Учительница могла говорить и переживать о множестве вещей в мире, но он в этот момент подумал только о том, что Чанбин все-таки что-то натворил. — Джунхен, какие у тебя предположения, как можно решить это уравнение? — пожилой учитель застал врасплох парня в другом углу класса, который тут же поднял голову с тетради и начал бормотать что-то нечленораздельное. — Повтори погромче, пожалуйста, — терпеливо попросил мужчина. Феликс старался не упускать сути разговора, чтобы не оказаться на месте ничего не понимающего Джунхена, но мысли его безнадежно утекли в водоворот нарастающей тревоги. Когда он услышал далекие звуки сирены, то подумал, что у него уже окончательно поехала крыша, но противный звук неумолимо приближался, отчего все в классе начали беспокойно вертеться и шептаться между собой. — Так, а ну тише, почему дисциплины нет в классе, — недовольно прокряхтел мужчина. Звуки сирены вскоре оглушили школьный двор, и тут Феликс, чувствуя, как натягиваются нервы, вскочил с места и прильнул к окну. За ним привстали и остальные, вытягивая шеи и пытаясь высмотреть машину скорой помощи, которая въехала во двор. — Ну что там творится… — пробормотал учитель, посмотрев в окно вслед за всеми и сощурив глаза. Позабыв про всякое приличие, подростки стали бурно переговариваться во весь голос и начали толкаться у окон. Навстречу машине поспешно выбежала учительница истории, которая еще какое-то время назад в панике промчалась мимо их класса. Феликс нервно сглотнул ком в горле, все еще теплив надежду, что кому-то просто стало очень плохо. Дверь в класс позади распахнулась, и в помещение зашел помощник директора. Мужчина лет тридцати в строгом костюме, припустив очки, оглядел оживившийся класс и громко прокашлялся. Все мгновенно затихли и уставились на него, хлопая глазами. — Ли Феликс, в кабинет директора, — негромко произнес он. Эти слова прозвучали как смертный приговор для Феликса, который всю жизнь считал, что поход к директору — самый унизительный провал, который ему мог только сниться в страшных снах, но теперь он вдруг столкнулся с этим в реальной жизни и оттого застыл как вкопанный. — Ли Феликс, что стоишь? К директору, сейчас же.
