Хищная Орхидея

      Искрящееся разноцветными молниями марево, коим были пропитаны здешние места, мягко окутывало ступивший в него разум, несмотря на свою внешнюю враждебность. Пространство резонировало от переполнявших его высоких энергий, но то была лишь малая толика возможных потрясений, которые могут коснуться низших пластов, коли Божественные Звери решат пренебречь столь безопасным способом пребывания рядом с человеческими энергиями, как явление во снах. Сознания их, всех четырех, время от времени рассеивались и вновь собирались, вспыхивая яркими огнями, отчего разум смертного создания испуганно метался, силясь избежать касания клубящейся дымки. Но так или иначе хозяин сна прекрасно понимал, что давно жаждал этой встречи, которая обязана была даровать ему желанные ответы и подсказки. И легкое сознание сделало смелый шаг навстречу, преодолев свое смятение.       «Приветствуем тебя, принцесса Хоа Лан», — пролился мягкий голос, зазвучавший, казалось, отовсюду, и марево пронзила ярко-желтая вспышка. Разум всколыхнулся, сжавшись в непонимании, ведь имя, которым его назвали, в сущности своей ему не принадлежало — лишь отчасти. Но так или иначе, сейчас он шел выбранным путем под именем принцессы Хоа Лан, как бы сам ни противился. Слишком много имен у столь слабого сознания.       «Ты пришла за ответами? Зачем ты взывала к нам?» — голос был другой, и на этот раз марево окрасилось белым свечением.       — Я… пришла, чтобы… — она на мгновение заколебалась, завороженно наблюдая за белоснежной молнией, что пронзила клуб совсем рядом с ней. — Чтобы узнать…       «О чем же?» — после того, как молчание затянулось, раздался мягкий голос, напомнивший шепот лесного ручья, и человеческий разум инстинктивно потянулся к лазурно-синей дымке, жаждя найти поддержку.       — Зачем я здесь? — наконец смогла выговорить она, уловив то единственное, волновавшее ее сейчас. Ведь ответ на этот вопрос был самым желанным из всех — зачем ее разум выдернули из истинного тела, зачем заключили в совершенно незнакомый, не подвластный ей в полной мере сосуд?       «Ответ прост, — наконец начал самый первый из услышанных раннее голосов, и желтое марево вдруг мягко скользнуло прямо к ней. — Ты впитала в себя наше негодование и печаль, отчаянную любовь и обиду. Для нас это обернулось бы катастрофой, но если эти чувства будет испытывать человеческое сознание…»       «Ты всколыхнешь только верхний пласт, и чувства — останутся только чувствами», — пояснил кто-то еще, и зеленая вспышка ослепила человеческий разум, заставив его отшатнуться.       Суть разливалась ленивыми ручьями вязкой патоки, приторно-сладкой, такой, которую невозможно даже попробовать — так она сладка. Та, кто звалась сейчас принцессой Хоа Лан, застыла, наблюдая за тем, как четыре клуба беспокойно вспыхивали разноцветными молниями, и чувствовала исходящие от них импульсы странной не посильной ей в понимании энергии, но в то же время, она узнавала в этих перекатах собственное волнение, будто в зеркало глядела. Синяя вспышка даровала ощущение отчаянной привязанности к тому, кто остался за пределами сна. Белая напомнила о необходимости быть верной. Зеленая — об обязанности поддерживать живость его огня. Ну а желтая мелькнула спокойствием, коснулась теплом взволнованного сознания, и подсказала, что быть опорой в минуты страха и сомнения — вот кем обязана стать она для Алого Дракона. И неважно, в какой из жизней, только бы помнить об этом.       — Но драконы… — слабо прошептала Хоа Лан, совершенно растерявшаяся в собственных догадках.       «Воины, что посланы нами, питают к нашему брату лишь безграничную любовь, но ты — воплощение тяжелого разочарования и жгучей обиды, чувства, что ты в себе несешь, опасные и свойственные человеку — вот поэтому именно ты стала сосудом для них», — терпеливо пояснил голос, и марево пронзило яркими почти что солнечными лучами.       «В большей своей степени ты переполнена горечью лишь одного из нас», — вдруг хохотнул другой голос, и Хоа Лан обернулась в ту сторону, где колыхнулась зеленая вспышка.       «Не нужно притворяться, что тебе все равно. Это не так», — шипением разразился другой клуб, синий, вдруг потемневший почти до черноты.       «А кто же спорит, — легко согласился, вдруг посерьезнев, и человеческий разум мгновенно ощутил, как его коснулся мощный порыв ветра, проходя прямо насквозь. — Только какая досада, что это тело столь слабое. Был бы это один из великих людских воинов, тогда бы и поводов для сомнений не было».       Хоа Лан вздрогнула, испуганно заозиравшись. Марево, искрящееся буйноцветием, подступало к ней со всех сторон, и деться ей было некуда. Патока больше не казалась такой сладкой, напротив — теперь в ней легко различался горьковатый привкус сомнений, какими испещрены были густые клубы, словно звездами — ночное небо. Она словно наяву узрела сожаление и неверие по отношению к самой себе, и от этого становилось невыносимо горько, словно бы Четыре Божественных Зверя одновременно были против ее любви к королю Хирью. А может, и не ее вовсе, может, виной всему их всплеск негодования, когда Алый Дракон спустился к людям, отчаянная привязанность, которую она впитала в себя, став сосудом для человеческих чувств, каких не могли испытывать Стражи.       И вдруг ход ее мыслей прервал плач, едва слышный, он выдернул из омута волнения, обращая внимание ее сознания на себя. Хоа Лан покачнулась, лениво обернувшись, и отступила от клубящихся облаков, невзирая на вопрошающий шепот Драконов. Этот плач был ей знаком, будто ее собственный. Там, где пространство оставалось девственно чистым и представляло собой покойную гладь зеркального озера, в три погибели над водой склонился чей-то силуэт, и слезы со звоном падали вниз, тревожа рябью кристальную поверхность. Скорбь заплутавшего сознания была пропитана чувством острой потери, и Хоа Лан на миг замерла, пронзенная столь явственным негодованием чужеродного разума. А потом она его узнала, ведь как не узнать того, с кем приходилось делить одно тело больше двух месяцев.       — Цэрэн.       «Она заперта, — вдруг мягко проговорил Оурю — а это был именно он. — Она не может достигнуть Последней Пристани, покуда ты держишь ее здесь».       — Я?       «Именно. Так же как и свою прошлую жизнь, так же как и собственные чувства, ты заперла ее здесь, не желая отпускать. Но в этом нет твоей вины, — поспешил заверить Дракон. — Люди в сущности своей цепляются за то, что считают необходимым для себя лично».       — Как… мне ее отпустить? — спросила Хоа Лан, сделав попытку приблизиться к ссутулившемуся силуэту, но так и осталась на месте.       «А ты сможешь полностью довериться этому телу?» — уточнил Оурю, и она задумалась.       Цэрэн порой говорила странным шепотом, напоминая о своем существовании, Хоа Лан чувствовала ее гнев и ее страх, скорбь, страдания — но в большей степени никогда не обращала на это внимания, уповая на то, что беспокойная душа настоящей принцессы вскоре замолкнет. И она замолкала, отвечая эгоистичным желаниям, пряталась в самые темные закутки, сливаясь с нынешним сознанием, а оно, в свою очередь, даже не задумывалось о том, что происходит с изгнанным разумом.       — Как ты думаешь, он бы полюбил меня, как тебя? Полюбил бы, если бы я стала его невестой? Ответь мне! Ответь…       Столь знакомый шепот, зазвучавший совершенно неожиданно, заставил вздрогнуть и обратить взгляд на полупрозрачный силуэт хани Цэрэн, в чьих глазах плескалось отчаяние, такое, на грани с дикостью. Хоа Лан уже видела такое совсем недавно, и оттого стало еще больнее. Бывшей принцессе Ханства просто хотелось любви, и искала она ее постоянно: в Вэле, в отце, а теперь — в Хирью, лелея надежду, что Алый король смог бы ее полюбить. Смог бы, так уж он устроен, и Хоа Лан прекрасно об этом знала — убедилась. Нет ни одного чудовища, которое бы он ни приласкал, нет ни одного сломленного человека, которому бы правитель Коуки не подал руку и не распахнул свои объятия.       — Почему ты? — все вопрошала Цэрэн, а слезы ее посыпались жемчужным градом, ударяясь о волнующуюся гладь.       «Почему вы?!» — вторя ей взревел Сэйрю, и озеро потемнело изнутри.       — Почему не я?.. — всхлипнул Якси, и возгласы смешались воедино, превращаясь в бушующий прямо над водой ураган. Он завывал, а Хоа Лан опустилась на колени, прижав ладони к ушам, и зажмурилась. Какое отчаяние, какая зависть, они проростали в ее душе губительным плющом, обвивая сердце путами бесконечной вины, ведь не будь ее — все могло стать иначе, верно?..       Но в следующее мгновение все стихло, оставляя за собой лишь ласкающий солнечный свет, что гладил закрытые глаза.       «Не всякая душа с первого своего рождения находит свой истинный путь. В тот момент, когда хани Цэрэн нарекли принцессой Хоа Лан, в тот момент, когда она пересекла границу Золотого Ханства — тогда началась совсем иная жизнь. И она отныне твоя, а не чья-либо еще. Решай, но запомни, что ты была здесь всегда», — мягкий голос Оурю прозвучал совсем рядом, но раскрыть глаза Хоа Лан не осмелилась, лишь потянулась за живительным теплом, поднимаясь на ноги.       «Идите, принцесса Хоа Лан. Коли вы правда хотите освободить душу Цэрэн — да будет так», — Хакурю пронесся белой вспышкой перед глазами, ныряя в самое марево, напоследок пронзив ее бесконечной верой, что была направлена его брату.       «Не оплошай, принцесса Хола, — хохотнул Рёкурю, но мигом обрел серьезность. — Люди самые невероятные твари из всех, что я видел… Когда встретишь Хирью, передай ему мою любезность», — и сознания ее коснулся ветер, такой, какой распаляет огонь, даруя ему жизнь.       «Защити его», — шепнул Сэйрю, в легком поцелуе касаясь ее глаз. Болью разлуки кольнуло сердце.       «И больше никогда не ищи встречи с нами, — закончил Оурю, вновь щедро одарив ее солнечным светом. — Верни коллар, принцесса Хоа Лан, и запомни мои слова».       Она была здесь всегда, с самого начала. Принцесса Хоа Лан — невеста короля Хирью, будущая королева Коуки, одна из тех, кто рождается раз в несколько тысяч лет.       Хищная Орхидея.

***

      Только открыв глаза, я сообразила, что так и не узнала у господарей Святош, о каком таком огне они толковали, когда требовали, чтобы я его потушила. Но ответ пришел тут же, всколыхнув в памяти горящие глаза короля. «Опорой в минуты страха и сомнения — вот кем ты обязана стать для Хирью», — зазвучала мысль в голове мягким голосом Оурю, и я болезненно застонала. Тело явно не в восторге от столь головокружительных путешествий по сомнительным местам. Хотя на яву ли все это было — еще можно поспорить, но вот возможность реальности такого рода происшествий отрицать не приходилось — все-таки в жанрах на всех сайтах не случайно было указано фэнтези. Драконы и их короли скоро доканают меня до белого каления. Сознание тут же услужливо напомнило о встрече с Хирью во всех своих подробностях, и я вспыхнула, на мгновение перестав дышать; задохнулась в красочных вспышках, словно на яву ощущая уже остывшие поцелуи на своих щеках, и губы дрогнули в воспоминании касаться шрама на подбородке. Я это себе не придумала в горячке, и сном это тоже не было, так неужели я…?       Шатер продувало, но незначительно. Щели между грубыми колыхающимися на ветру тканями и землей были заткнуты тряпьем, и края придавлены какими-то ящиками — судя по всему с лекарственными травами, насколько я успела понять, увидав веник сухих бутончиков, что торчал прямо оттуда. Да и весь воздух моей обители был пропитан запахом терпких растений и пряных отваров. Всяко лучше, чем земля вперемешку с кровью. Я поморщилась, попробовав пошевелить подвернутой ногой, и на удивление она почти не болела, да и низ живота тянуло не так зверски, как было… Сколько я здесь находилась — непонятно, да и хоть кого-то, кто может об этом рассказать, на пару метров от меня не наблюдалось. Я тихо вздохнула, уставившись вверх, на тканный свод медицинского шатра (а судя по всему это был именно он), да так и замерла, решив остаться на месте и не испытывать судьбу — встречаться хоть с кем-то, а в особенности с Хирью, сейчас не хотелось. Разобраться бы в самой себе.       Он и раньше целовал мне руки в знак извинений, касался губами волос, но то было совершенно другое, не такое сокровенное, не такое пылкое, не такое… необходимое. Чувства буянили, перекрывая ход кислороду, и я слушала, как громко бухало в груди сердце, и разноцветное марево вспомнилось мигом, колыхнувшись искрами незнакомых ощущений, высоких, не человеческих вовсе. Были ли это заморочки Драконов, что воспылали обидой к пятому брату, были ли мои собственные девчоночьи волнения — я не знала, просто лежала, бегая глазами по холщовым стенам шатра. Здесь было светло в противовес въевшейся кислотой отвращения пещере, и пахло приятно… кажется, я об этом уже думала. И объятия его были теплыми, и ладони гладили щеки, так нежно, так трепетно, словно тепло огонька в лютый мороз — это я хорошо запомнила. Как и взгляд, пылающий, до боли знакомый… агрх!       Я скривилась, поджав губы, и медленно выдохнула, попытавшись привести мысли в порядок. Не поведение Хирью меня пугало, а мое собственное, я словно бы контроль над ситуацией тогда потеряла — такая податливая чужим движением. Думы-то, словно в постели ему отдалась не больше не меньше, а тут просто — в подбородок поцеловала. А все равно чувство, словно что-то непозволительное совершила, запретное и постыдное. А что дальше будет? — неизвестно. Вряд ли я смогу в глаза Хирью без внутренней дрожи смотреть. А может, и смогу, тогда от этого еще хуже будет. Я же девчонка, мне лишь девятнадцать, а тут — столько противоречий за одно мое движение, попробуй, разберись. «Защити его», — это напутствие Сэйрю только вопросов добавляло, словно бы им драконов мало, каких в защиту своему брату определили. Словно истощенная девчонка с жизненным опытом на одну с половиной страницу сможет стать полезной королю целого государства, воину, богу, взрослому мужчине в конце-то концов! Я ведь… ведь… даже Якси защитить не смогла.       Дымка зачарованности мигом слетела, словно остаток недавнего чудесного сна, и руки мои похолодели, будто холод корявыми пальцами забрался в самую грудину, разорвав и без того исполосованную ударами плети кожу. Я со свистом выдохнула, сжав чистую простынь под собой, и сморгнула подступившие горячие слезы. Густой чернотой заволокло взор, и я сцепила зубы, когда безжизненные глаза маленького мальчика вспомнились, превратившись в невыносимую пытку. Его голос в своем сне я тоже слышала — «почему не я?». Пообещав ему лучшую жизнь, хоть и не во слух, хоть и только про себя, я обрекла невинную душу на надежды, что стали крахом сгоревшего штаба мятежников. И это в тысячу раз страшнее собственной несвободы — самолично подвергать сознание метанию, держаться, обещать. Я ведь не смогу теперь жить без собственного обвинения, без мыслей «а что если бы я смогла…». Но опять же — смогла что? Вывести, спасти? Кто бы признал в мальчишке-сироте будущего правителя? Догадка уползала, словно изворотливая ящерица, а я судорожно глотала слезы, злая на саму себя за излишний эгоизм.       — Ох-хо-хо, — вдруг раздался суетливый женский голос со стороны входа, и я резко перестала всхлипывать, силясь разглядеть внезапного гостя. — Вы очнулись, принцесса Хоа Лан? Как хорошо, а то Его Величество поди изволил волноваться. Я же говорила, что все с вами в порядке будет, вон как цеплялись за жизнь свою. А как не цепляться? Редко когда мужчина влюбляется так крепко. Ох-хо, сейчас посмотрим на ваши раны. Каковы паршивцы-богохульники, на прекрасное женское тело посягнули, заведомо королю принадлежащее. А ведь детишек еще рожать — как без этого? Ну же, что это вы, плакали?       Речь чужая была звонкой, торопливой, словно разом вся малышня со двора наперебой что-то рассказывала дворнику — одинокому суровому дядьке. И этим дядькой сейчас была я, а детворой — полная, румяная женщина с толстыми темно-русыми косами, что свисали чуть ли не до пола, в разноцветных пышных юбках, она ворвалась в поле моего зрения пестрым вихрем и замерла прямо передо мной, сведя густые брови к переносице, и внимательно всмотрелась в мое заплаканное лицо.       — Болит у вас что-то, принцесса Хоа Лан? Али беспокоит чего? — совершенно серьезно спросила женщина, растеряв былое жизнерадостное настроение, с которым сюда влетела.       Я только покачала головой, попытавшись выдавить улыбку. Вышло, видимо, так себе, потому как гостья только вопросительно вскинула брови.       — А вы совсем не такая, — задумчиво протянула она, округлив рот. — Господин Сунан сказал, что вы пылкая, самоуверенная гордячка, но взгляд у вас — добрый… Ох-хо-хо! Что это я говорю? — тут же смутилась она, и пухлые щеки ее мигом заалели. — Муж опять ругаться будет, что языком попусту чесала… Не расскажите ему, милостивая госпожа! — в сердцах попросила женщина, а я только глазами хлопнула, как она уже принялась по новой обрабатывать мои раны, притянув к себе ящик с целебными мазями.       — Как тебя зовут? — хрипло поинтересовалась я, удивляясь, каким ломаным был мой голос — сразу засаднило горло, и я едва удержалась, чтобы не раскашляться.       — Ш-ш, — мягко проговорила женщина, приложив палец к своим губам. — Дыма вы наглотались, госпожа, плохо с голосом. А зовут меня Ано́й, я здешнего генерала жена, — видя, что я жду продолжения, она заговорила дальше, мелодично растягивая слова и попутно обмазывая меня резко пахнущими снадобьями. — Вы у нас вот уже с пяток дней, как Его Величество принес вас, а сам умчал на границу. Муж мой тоже там, так уж получилось… — голос ее погрустнел, но она мигом оправилась, ведя дальше: — Вас здесь все знают, госпожа, вы же сигнальные огни зажгли и короля Хирью спасли — какая вы отважная, уж поверьте!       Руки ее почти невесомо касались позорных шрамов и темных синяков, а я только морщилась да слушала. Весть о том, что Хирью в штабе не было вызвала смешанные чувства — вроде и бояться встречи с ним не нужно, а вроде и тоска брала необыкновенная, лишь от мысли о том, что непонятно когда еще встретиться придется. Увидеть бы сливовые глаза, убедиться, что шрам на подбородке и правда есть, да страшно, до дрожи прямо.       — Я уж не слушаю, что там муж мой рассказывает, но, говорят, что вашим именем армия принца Акила теперь зовется?       — Что? — хрипнула я и тут же закрыла рот, вопросительно воззрев на неожиданную собеседницу. Аной задумчиво пожевала губы и только потом продолжила:       — Ну как это? После того, как огни зажглись, сюда солдаты прибыли из других штабов — много-много! — а на утро Ханство ударило, только не ожидало оно, что мы тоже готовы, — женщина отчего-то печально вздохнула. — А потом господин Сунан рассказал, прежде чем на границу к королю уехать, что отныне принц Акил сражается вместе с нами, чтобы спасти свой народ. И сражается под знаменем Хищной Орхидеи — совсем как вы.       Я со свистом выдохнула, зашипел от боли, когда Аной дотронулась до особо опухшей раны на боку, и, слушая лепетание женщины, думала над тем, что братец решил использовать мой статус народного символа без зазрения совести и дум, чем этакая известность обернется для меня. А с другой стороны вряд ли мне разрешается отсиживаться в сторонке — у каждого решения, каждого сказанного слова, как повелось, будут последствия. Это такое напоминание, что не нужно было столь громко говорить о преданности королю и жажде мира. Но если говорить не об этом, то о чем?       — Все хорошо, госпожа, не волнуйтесь, — вновь заговорила Аной, перейдя к шрамам на спине. — Я вчера письмо от господина Сунана получила, так король Хирью не дает армии принца сражаться — мало их слишком, уж кто осмелился пойти наперекор хану, тот и вошел в ряды ополчения… Когда же война эта закончится? Ох-хо-хо… Господина Сунана вот уже месяц почти дома нет, все — воюет!       Женская печаль и меня достигла, такая поразительно знакомая, но в то же время немного иная. А как справляться теперь с этим — неизвестно, повязана же я теперь с Алым королем, каковыми бы ни были его собственные чувства. Влюбилась, и любовь эта — совсем не девичья, на грани с отчаянной преданностью, с горячей жаждой быть достойной — не его — себя самой, своего предназначения. И Четыре Дракона ли, собственное сердце, но гнало все это на границу, встать рядом, бок о бок, взять в руки меч и биться в кровь, как напутствовали Божественные Звери. И любовь мне ваша не нужна, король Хирью, только бы быть причастной к вашей победе, хоть пальцем к ней дотронуться, остальное — пустое.       Расскажи мне, Громовой Зверь, ведь то же ты испытывал к Су-вону, когда грезил его статусом короля? Расскажи, а так же ты жаждал триумфа Йоны тогда, в Аве?       И ответа его не нужно, чтобы с уверенностью заявить, что — да… ведь это и мой ответ тоже.       — Ох-хо-хо! Ну-ка кыш отсюда, позже госпожу навестите! Какова наглость! — вдруг запищала Аной, замахав на кого-то руками. Я постаралась оглянуться, да шея затекшая заныла, только чью-то ладонь, шмыгнувшую обратно на улицу разглядеть и успела. Сердце бухнуло в догадке, но тут же остыло — руки короля Хирью я помнила хорошо, и это были не они.       Печалью кольнуло в груди.

***

      Принцессу Гуэн так и не увидел — как только закончили с мятежниками, ее отправили с первым же солдатом в пограничный штаб, а Белый и Синий остались с королем разгребать последствия погрома. Зачистили пещеры, вывели сдавшихся и отправили в ближайший штаб в качестве заключенных — после всего этого в Кууто будет суд, на котором король Хирью примет решение на счет их участи. Хакурю готов был дать левую руку на отсечение, что все его решение в большей своей части будет состоять из великодушного прощения и отправки пойманных мятежников на только обнаруженную шахту. Так уж он устроен, их мягкосердечный владыка. Гуэн фыркнул, заставив лекаря, что осматривал его ранение, удивленно приподнять брови и сморщить нос.       На границе пока затишье. В то время, как два дракона и Алый король развлекались в горных пещерах, Сю-тэну во главе своего отряда удалось отразить молниеносную атаку Ханства, которая, судя по всему, должна была стать решающей в плане переломного момента. Армия Ханства с мелким ханским сынком в качестве генерала, бежала с трусливыми воплями, судя по радостным россказням местных солдат. Только допрыгался, зеленый паршивец, уже вторые сутки в горячке валяется. Гуэн свел белые брови к переносице и глубоко задумался. Ладно хоть малец в самую мясорубку не полез — Оурю господин наказал сидеть в штабе при любых обстоятельствах. Пацан, правда, вспылил слегка, напугав в большей степени самого себя, а в остальном молодец, не покалечился. И теперь оставалось только надеяться, что меньше, чем через пару недель Хулан поймет, что его шевеления бесполезны, и можно будет вернуться во дворец.       Лекарь закончил с обработкой и был таков, напоследок напомнив, что придет еще вечером. Рана сама по себе страшной не была, да и левой рукой Гуэн почти не пользовался, но, зараза, болела жутко, отвлекала, не давая нормально сфокусировать внимание. Хирью уже поднимал вопрос на счет временной отставки, за что был отправлен далеко и надолго, хоть и мысленно. Хакурю не позволят отсиживаться в стороне те высшие силы, которую руку ему и даровали — королю не понять, как это сложно метаться между его и приказами Божественного Зверя. Временами Гуэн путался в собственных мыслях. А временами поражался отчаянности девчушки, которую оторвали от дома и отправили в враждебную страну. Принцессе же двадцать четыре было, насколько он знал, а выглядела на свои восемнадцать с этими своими блестящими голубыми глазами и пылкостью движений. Сестрица ее, эта хани Эрдэнэ, взрослее выглядит, уж больно взгляд у ней злой и завистливый, а здесь, хоть и старается силу свою показать, принцесса Хоа Лан глядит с пониманием и запрятанной добротой. Поразительная девчушка. Хорошо, что с ней все в порядке.       Гуэн с шумом поднялся, поморщившись от тянущей боли, и в одно движение распахнул ткани шатра, выходя в пропахнувший дождем вечер. После возвращения сюда король сразу как-то повеселел. Уж Белый не был в курсе подробностей их с принцессой встречи, но явно она прошла более чем нормально — воин успел увидать, как Хирью вынес свою невесту из задымленных пещер, словно драгоценность какую. Зависти не было, лишь святое благоговение перед чужим обретением, и были ли это чувства самого Божественного Стража или Гуэна как такового — неизвестно, просто владыка был счастлив, а остальное обойдется. Белый ступил в чавкающую грязь и направился в командный шатер, едва ли песенку не насвистывая. Хороша будет свадьба.       — Очнулась? Генерал Сунан, спасибо, что доложили, — Хирью прикрыл ладонью глаза и вздохнув опустился на ближайший табурет.       Как только Гуэн заглянул внутрь главного шатра, то застал владыку, Зэно и Аби, которые столпились вокруг генерала северного пограничного штаба, чье войско прибыло одним из первых на передовую. Кажется, тот держал в руках письмо. Очнулась? Пять дней проспала, вот же черти пещерные. Хакурю зло сцепил зубы, бросив взгляд на короля, который неопределенно улыбался, метая в голове какие-то свои мысли, и от радости его словно потеплело вокруг — это воин чувствовал на подсознательном уровне, так тонко, что и словами не описать. Это облегчение королевское передалось и Гуэну, умиротворяя было взбурлившую драконью кровь. Теперь можно и воевать.       — Как твоя рана, Гуэн? — Хирью отмер, заметив, что в шатре теперь на одного обеспокоенного больше.       — Жить буду, — привычно отмахнулся дракон, исподтишка взглянув на братьев. Оба — спокойны, значит и его внутреннее умиротворение не на пустом месте взялось.       — Хорошо, что ты пришел, — вдруг встрепенулся господин, переведя взгляд на Сэйрю, и тот мигом нахмурился. — Аби сказал, что в ближайшем порту Ханства вскоре будет чуть больше десяти кораблей с наемниками. Основной совет будет чуть позже, но решение однозначно, — жестко сообщил король, и Хакурю мигом напрягся. — Когда внутренняя угроза устранена, я полагаю, что необходимо взять дворец Нуур.       — Наконец-то время суровых действий? — оскалился Хакурю, инстинктивно размяв пальцы драконьей руки.       — …Но это не наша война, — совершенно непредвиденно заявил Хирью голосом громким и властным. Зэно низко опустил голову, видимо, уже в курсе его дальнейших слов. Этот малец крепко с их королем повязан, только обмозговать эту их странную связь у Гуэна времени не было — Хирью продолжил: — Мы не можем вмешиваться во внутренние противоречия Ханства, лишь оказать поддержку принцу Акилу. Наша основная задача обеспечить ему безопасный путь в столицу и — если потребуется — путь к отступлению. Об этом я хочу сегодня сообщить генералам. Я не буду рисковать ни вами, ни… кем-либо еще. Таково мое решение.       Стало невыносимо тихо, лишь с оглушающим грохотом билось сильное сердце Хакурю, восприимчивое к противоречиям слов повелителя. Как это — не наша война? А чья еще-то? Неужели король Хирью струсил сейчас, когда победа так близка, и решил бросить малолетнего принца на произвол судьбы? Гуэн был зол. Он стоял перед владыкой, выдерживая взгляд его мудрых потемневших глаз, и чувствовал то же смятение, что исходило от Аби и Зэно. Братья тоже понимали, что это странно и трусо, но так же они прекрасно знали, что Сю-тэн ранен, люди Коуки устали, а королевская невеста едва не умерла из-за того, что стала символом этой войны. Так как поступить? Что будет правильным сейчас, когда решается судьба не только Золотого Ханства, но и Коуки как таковой? Драконья кровь молчала, и тогда заговорил Гуэн:       — Я пойду за вами, куда бы вы ни пошли. Сделаю все, что бы ни приказали.       Народ короля не выбирает, ведь так он считал. И тут вспомнилась голубоглазая девчонка, которая бы точно вспылила, которая бы точно пошла наперекор его слов и… победила б. В ней не было драконьего благоговения перед лицом Хирью, в ней была отчаянная преданность наравне со способностью перечить.       А что бы вы сказали на это, принцесса Хоа Лан? Гуэн оскалился, вспомнив рассказы Сунана о том, как эта сумасшедшая ослушалась его слов и просто подожгла огни, рискуя всем на свете ради господина. Она станет хорошей королевой этой эпохи, когда ее брат шел сражаться под ее именем. Хищная Орхидея. Да будет так.       — Спасибо, Гуэн.