Хищная Орхидея

      Почти год назад…

      Сначала не было ничего такого, что могло было вызвать порицание. Порицание со стороны самого Зэно прежде всего, ведь оставаться в покоях короля до самого рассвета и засыпать, прильнув к его плечу — что в этом может вызвать вопросы к себе самому? А потом он начал взрослеть, и королевская тоска по Небесам глодала его собственное сердце получше любого хищника. Или Дракона. Зэно стал замечать то, что, возможно, не замечал и сам Хирью, ведь человеческие желания доселе были ему чужды и незнакомы, и в этом плане его страж был намного сведущее, хоть и выглядел ребенком. И когда он начал взрослеть, то стал понимать, что его задержки допоздна вызывают вопросы у придворных и приближенных короля, которые в какой-то момент начали слагать красочные небылицы. И порицать — вот оно это слово, с которого все началось.       Зэно не смог бы сказать наверняка, когда все это началось, когда повелитель впервые коснулся его так — властно и пылко, словно огнем по обнаженному юному телу мазнул. Но после той сокровенной ночи наследник Оурю с удивлением понял, что рассказываемые придворными небылицы вдруг стали неотъемлемой частью его самого. Желтый Дракон приходил в покои своего короля, чтобы поделиться с ним теплом, которое хранил для брата сам Божественный Зверь, и оставался в его ложе до самого рассвета. Но здесь юный воин опять же не находил причин, чтобы себя осуждать, потому что никаких порочных и всепоглощающих эмоций он не испытывал, только — бесконечное чувство долга. Если владыке Хирью нужно его тело, он отдаст его все, без остатка.       Ведь Божественные Звери были необычайно мудры.       Зеленый Дракон отдал свои сильные ноги, Белый — могучие когти, Синий подарил Алому королю свои глаза, ну а Желтый оставил ему все свое тело целиком, и Зэно с каким-то отрешением понимал, что давно не принадлежал сам себе, ведь внутри него жил Дракон, тот, кто завещал служить Хирью верой и правдой. Юный воин пока не знал, в чем же заключалась его сила, поэтому ему ничего не оставалось, как делиться своим светом с горячо любимым им господином. Возможно, в этом и заключалось предназначение Оурю — в усмирении буйного пламени, что горело внутри его короля.       Иногда Хирью называл его Солнцем, в минуты запредельной истомы, когда небо над дворцом только-только подергивалось теплыми алыми тонами, когда птицы в садах еще молчали, когда тела еще не успели остыть, и Зэно улыбался на эти слова, пряча полыхавшие щеки в шелковых покрывалах. Он прекрасно знал, что солнечный свет — тоже жар, как и огонь. Лесные пожары часто начинаются благодаря летнему зною. Этот свет, струящийся с небес, он был подобен божеству, вечному и мудрому. Солнце исцеляет землю, даруя жизнь молодым побегам, но оно же может их иссушить. Солнце ласкает водоемы, питает своим светом рыб и речные цветы, но оно же уничтожает моря и океаны. Солнце греет воздух, но сухой ветер несет только смерть. Этим оно было похоже на огонь, своей способностью спасать и убивать, но только самую каплю. В отличие от пламенной стихии, живительный свет был сродне вечности, а за вечность, как повелось, накапливается мудрость. Солнце знало меру, а вот пламя редко когда можно остановить, коли оно разгорится. Но огонь ближе к людям, ведь так похож на них.       Зэно никогда себя не спрашивал и не задавал этот вопрос королю — почему же он не обращает внимание на шепотки и сплетни, почему не выберет себе наложниц, почему так страждет касаться именно его, ведь на это ответ был давно известен — сам Оурю рассказал. Божественный Зверь пролился солнечным светом в сердце своего юного наследника в тот самый момент, когда он выгибался под горячими пальцами своего владыки, и прошептал о том, что Хирью нуждается в его тепле, ведь эмоции, которые он испытывает в эти мгновения, сродни тем самым лучам, коими питается все живое. Чтобы стать человеком нужно отдаться человеческим чувствам — такова была простая истина, и Зэно принял ее с той же жадностью, с какой наслаждался касаниями и горячим дыханием на своих щеках. И с такой же трезвостью, с какой понимал, что господин познал настоящие чувства лишь наполовину, ведь своего стража он не любил той любовью, которая клокочет в груди, толкая на безумные поступки. Зэно знал, что после него придет кто-то еще, но потом. А сейчас же он спешил в королевские покои, чтобы подарить себя всего, чтобы окунуться в жаркие объятия без лишних мыслей.       Когда-нибудь король Хирью найдет того, кого полюбит как человек, а не как бог. И в этом не будет ни плохого, ни хорошего, ведь в правде, как повелось, нет ни того, ни другого.       Зэно вдруг замер в нерешительности подле расписных дверей, ведущих в опочивальню его повелителя, и на мгновение замешкался, переступая с ноги на ногу. Он знал, что за этим последует, но в такие минуты в нем просыпался страх того, что рано или поздно, но он привыкнет к этому, и избавиться от жажды касаний будет нелегко. Пробуждалась человеческая жадность, которая изнывала от не пришедшей еще тоски, ведь Оурю хорошо понимал, что королю полагается королева, и он лучше всех знал, что будет она самой прекрасной женщиной, которая только может повстречаться на пути Его Величеству. И после этих мыслей отпускало — Зэно признавался сам себе, что хотел бы увидеть в глазах короля человеческую любовь, а не смущенную пылкость, которой он, порой, одаривал его самого. Он бы хотел поймать взгляд, которым владыка будет смотреть на того, кто будет после Зэно. И это позволяло двигаться дальше.       Наследник Оурю раскрыл тяжелые седзи, вдохнув сладковатый запах благовоний — хоть Коука и одержала победу над Золотым Ханством, короля Хирью продолжало мучить беспокойство, а вместе с ним — бессонница. Неприметные курильницы позволяли избавиться от головной боли хотя бы на несколько часов смятенного сна; каждый вечер служанки исправно меняли лечебные травы, и теплая дымка наполняла опочивальню короля умиротворяющим ароматом, из-за нее воздух здесь, казалось, мерцал и переливался, подернутый синеватым туманом. Зэно замер на пороге, стараясь привыкнуть к хорошо заметному в свете вечерних лампад мареву, и скользнул ленивым взглядом по комнате, застав своего владыку за письменным столом разбирающим какие-то бумаги — никак иначе как накопившиеся за время войны. Его Величество как-то обмолвился, что по традиции Золотого Ханства потерпевший поражение хан обязан отправить в дар победителю свою старшую дочь — наверное, среди всего этого было и письмо из столицы северного государства.       — Ваше Величество, — из-за вяжущего привкуса благовоний обращение вышло хриплым, и Зэно невольно вздрогнул, устыдившись своего голоса, на что Хирью устало поднял голову, широко улыбнувшись.       — Это ты, Зэно? Проходи, — король указал на место напротив себя и вновь опустил глаза на стопку бумаг, сведя алые брови к переносице.       — Кажется, Дом Цзянь решил действовать более решительно — брачные письма, внушительная их часть, приходят именно от них.       — Они поддерживают войско, — задумчиво проговорил Оурю, с интересом поглядывая на распечатанные и отвеченные в большей своей степени послания. — Разумно с их стороны требовать такое, — закончил Дракон и поднял взгляд, встретившись с добродушной улыбкой Хирью.       — Порой мне кажется, что ты понимаешь гораздо больше меня, Зэно, — мягко проговорил владыка, а в глазах его искорками переливалось пламя от свечи. Его страж мигом зарделся, опустив голову, и вцепился руками в полы своей туники.       — Прошу прощения.       — О, тебе не за что извиняться, — весело выдал повелитель, зашуршав письмами. — Я бы многому мог у тебя поучиться.       — Вы согласились на предложение Дома Цзянь? — спросил Дракон, стремясь сменить тему, и испытующе уставился на Хирью. Тот на секунду помрачнел, но тут же дернул уголком губ.       — Они требуют, чтобы я женился, — беспечно сообщил владыка, словно это было самым обычным делом. Порой Оурю испытывал полнейшее негодование, когда Его Величество уходил от ответа подобным образом. — И я женюсь, но этот брак должен быть полезен Коуке прежде всего, — вдруг очень серьезно закончил король, и Зэно даже ощутил, как на мгновение потемнело в углах королевской опочивальни. Такова стезя властителей — к сожалению, Желтый Дракон знал об этом очень хорошо.       — А разве дочери Дома Цзянь не обеспечат поддержку войскам? — несмело предложил страж, конечно, прекрасно понимая, что его это не касалось, но все же ужасно хотелось услышать ответ — или не услышать.       — Не в том смысле полезен, Зэно. Дому Цзянь выгодна защита наших границ. Да и система налогового сбора почти утверждена, так что в скором времени об этом можно будет не беспокоится. Сейчас наша основная проблема — Золотое Ханство. Вряд ли нам так легко простят победу, — король Хирью печально усмехнулся, расправив уставшие плечи, а Зэно устыдился того, что мучает повелителя такими вопросами, когда тот нещадно вымотался за день. — Поэтому следует отталкиваться от положения дел на границе.       Юный воин задумчиво пожевал губы, слишком близко к сердцу восприняв слова государя. Но если дочери господина Цзянь не подходят на роль будущей королевы, значит, у Его Величества было другое предложение, и почему-то догадка какое именно упорно вырывалась из цепких пальцев Зэно, ныряя в омут благовоний — они туманили рассудок. И в этом не было особого смысла — избранные ночи всегда начинались совершенно не важными беседами, а заканчивались предутренними поцелуями и теплыми объятиями на прощание. Оурю успел привыкнуть к этому незамысловатому сценарию, но это его не выматывало, напротив, с каждым разом солнечные лучи, пронзающие его насквозь, становились ярче. Он знал, что однажды прижмется к груди короля в самый последний раз, и поэтому почти научился определять время, когда следует закончить бессмысленную беседу.       Да и догадался он, кого Его Величество определил себе в супруги.       — Говорят, старшая дочь хана Хулана очень красива, — протянул Зэно, словно дразня, и король Хирью поднял на него взгляд, широко улыбнувшись.       — Все-то ты понимаешь. Иногда мне кажется, что ты намного старше, чем есть, — фраза почему-то показалась невероятно важной, но страж только тихо фыркнул, поморщив нос.       — Вы видели ее?       — Никогда прежде, — вздохнул Хирью, неожиданно погрустнев. — Боюсь, что это будет очень жестоко с моей стороны. И в такое время — это так несправедливо, Зэно.       — Если вы уверены в своем выборе, то и я тоже не смею в нем усомниться. Я всегда поддержу вас, — очень серьезно заявил Дракон, прямо и без капли сомнения взглянув на своего повелителя. Увидел в его ярких глазах удивление, что мешалось с безграничной благодарностью, и засмущался, опустив голову.       Иногда он думал о том, что не имеет на все это право — не имеет право быть с Его Величеством в такие сокровенные для него моменты; он не может говорить всего этого, слышать, смотреть, понимать. Наследник Оурю считал, что не достоин — не он это должен быть. Но потом он вспоминал, что в полной мере никто Красным Драконом и не обладал, и жадности в этом никакой не было. Король Хирью был недосягаемым в том плане, что коснуться огня может только солнце, даже если огонь был более горячным, нежели свет дневного светила. Даже если пламя это божественное, снизошедшее прямиком с Неба, даже если сам Зэно был всего лишь человеком, хоть и напоенным драконьей кровью. Даже если близость их вызывала порицание, страж Алого короля знал одну простую истину: ему всегда будет дозволено чуть больше, чем кому бы то ни было из смертных, что окружали его владыку, ведь так завещал Оурю. Ведь так захотел сам Хирью.       — Спасибо, Зэно, — воин обратил взор на своего повелителя, уловив, как еле заметно изменился его голос, и увидел в сливовых глазах собственное отражение.       Молодой воин однажды видел, как желтые цветы распускались на красной от крови земле. Прямо посреди битвы, когда он навзничь рухнул вниз, больно ударившись подбородком, золотые бутоны шевелились от буйного ветра, дрожа от страха в самой гуще сражения. А кровь текла ручьями, и корни их впитывали ее. Тогда Зэно почему-то подумал, что волосы Его Величества Хирью больше напоминали кровь, нежели огонь, и сам он — пахнет битвами и смертью. И только желтые цветы посреди поля боя растут на красной земле, исцеляя ее и усмиряя, как капли солнца, упавшие с неба. Сам Зэно был этим солнцем. Солнцем для своего Короля.       Оурю сквозь пелену марева наблюдал за тем, как Хирью подался вперед, протянув руку к его лицу, и ласково коснулся его подбородка, улыбнувшись так мягко и ярко, словно на миг позабылись и Дома с их настырными напоминаниями о женитьбе, и только закончившаяся война, и племена с севера, что не прекращали своих набегов. Остались лишь запах благовоний и тепло, с которым владыка глядел на своего стража. И ощущениям этим бесконечное множество лет, в них кутались Алый король и молодой воин, отдаваясь друг другу без остатка сокровенными ночами, когда грань между божественным и человеческим практически стиралась.       Зэно шумно выдохнул, подняв взгляд на своего повелителя, почувствовал, как задрожали ресницы, когда Хирью скользнул пальцами аккурат по контуру его лица, и шумно вздохнул, поддавшись навстречу. Край стола, что разделял их, впился в тяжело вздымающуюся грудь, и Оурю потянулся за касаниями, ласкаясь к теплой руке. И что-то такое было в нежности, с которой король гладил его щеки, путался пальцами в золотых волосах, что юному воину совершенно не понравилось — встревожило.       — Вас что-то беспокоит, Ваше Величество? — даже не столько спросил, сколько уточнил Зэно, перехватывая его ладонь и примыкая к ней губами, осыпав вереницей легких поцелуев.       — Будущее, — выдохнул Хирью, словно завороженный наблюдая за его незамысловатыми действиями. — Ты же понимаешь, Зэно, что…       Что рано или поздно это все нужно оставить — за него дополнил Оурю, но вида не подал, даже не нахмурился, продолжил выцеловывать королевские пальцы, словно жестом этим решил развеять все его тревоги и переживания. Одно уходит — другое приходит, это молодой воин знал лучше кого-либо, ведь когда он сам лишился практически всего, что имел, кроме своей жизни, явился Бог Дракон и даровал ему смысл к существованию, даровал ему возможность оберегать своего драгоценного брата. И не было ничего такого в том, что однажды Зэно придется позабыть все ночи, что он провел в покоях короля, позабыть его ласковый шепот и взволнованный взгляд, полный почти что детского восторга от пережитых ощущений. Наследник Оурю зарекся, что никогда не пожалеет о том, что отдался желанию Хирью в тот первый, самый сокровенные раз.       — Вы не должны печалиться об этом, Ваше Величество, — тихо выдохнул страж, поднимая взгляд на своего владыку, и увидел в его глазах жгучее сожаление и вину — право, порой повелитель слишком восприимчив к чувствам своих воинов. — Потому что мы не властны над тем, что с нами совершается.       — Ты слишком мягок со мной, — прошептал король, а его губы зажглись бледной улыбкой.       — Отчего же? — искренне удивился Зэно, как-то лениво подумав о том, что лучше бы обогнуть мешающий им стол.       — Оттого, что вечно готов простить мне все. Он тоже вечно мне все прощал, — задумчиво признался владыка, а наследник Оурю даже вздрогнул — ему редко когда приходилось слышать о тех, кого Его Величество оставил там, на Небе, обратившись человеком. — Наверное, это утомляет?       — Напротив, — мотнул головой Дракон, выпустив его ладонь и поднявшись с колен. — Если мое прощение дарует вам спокойствие… то я прощаю вас, Ваше Величество.       Хирью дернул плечами, вскинув на него блестящие, широко раскрытые глаза, а Зэно в одно мгновение догадался, что эта ночь станет последней, и им придется проститься раз и навсегда. Оурю внутри него даже не шелохнулся, с поразительным спокойствием воспринял этот неожиданный факт. Хотя, такой ли неожиданный, ведь Зэно давно был к этому готов, давно дал себе слово, что отпустит все без сожалений, но вот его человеческое начало вдруг воспротивилось. Он ощутил жгучую обиду, полыхнувшую зависть и тоску, а еще — жадность. Да, вот она зажглась ярче всего, жадность до алых волос, жадность до сливовых глаз и покрытого боевыми шрамами тела. Жадность до пламенной любви.       Ну что же ты, Желтый Дракон? Ведь ты обещал себе, что когда придет время, не будешь упиваться жалостью к самому себе. А тебе себя жалко, ты в одночасье ощутил, что уже завтра станешь отчаянно одинок.       — Зэно… Зэно, — в бурю внутренних рассуждений ворвался мягкий голос владыки, и стражу пришлось обратить на него свой взгляд, а затем улыбнуться.       — Все в порядке. Позвольте, Ваше Величество, я лучше пойду — уже поздно, да и вам следует выспаться, — залепетал Дракон, попятившись назад под удивленно вскинутые алые брови, но ничего поделать с собой не мог, с похолодевшими руками и дрожащим голосом, с болезненно ноющим сердцем. Все его мысли о праведности оказались слабы перед эгоистичными чувствами, и Оурю наверняка разочаруется в своем избраннике, но Зэно думал лишь о том, чтобы не разрыдаться от собственного бессилия перед неотвратимым расставанием. Как бы то ни было, но наполовину он навсегда останется человеком, жадным и падким на эмоции.       «Очнись!»       — Зэно.       «Уходи, ну!»       — Зэно…       «Чего ты ждешь? Больно будет!»       — Зэно!       Дракон остановился, подняв затравленный взгляд на своего господина, и замер у самого выхода, сквозь пелену навернувшихся слез видя, как Хирью подорвался с места, бросившись к нему в едином порыве.       Ну что же вы, Король?.. Зэно пока не знает, что еще привыкнет к боли, даже к той, которую вынести не под силу никому из ныне живущих. А вы — знаете об этом?       — Я пойду, — упрямо мотнул головой страж, как-то между делом отметив, что это он уже говорил.       — Нет, — коротко ответил владыка и, стиснув его плечо, силился поймать взгляд.       И в голосе его была такая власть, что воин не посмел перечить, только вздохнул тяжко, расслабил плечи, и король разжал ладонь, но тут же метнулся к его волосам, ласково перебрав пальцами золотые пряди. Солнце — тот же огонь, только лишь на порядок выше находящийся. И отвлечь все его тревоги может только пламя, все это — как обоюдоострая истина, в которой солнечный свет исцеляет пропитанные кровью и пожарами войн землю.       — Прости мне мою жестокость, Зэно, — выдохнул повелитель и, поддавшись порыву, прижался горячими губами к его лбу, запечатлев на нем долгий поцелуй. — Твои чувства понятны мне, хоть и отчасти. Позволь мне… позволь в очередной раз просить твоего прощения.       — В последний раз? — Оурю задал свой вопрос, хоть и имел в виду не прощение, а нечто совершенно иное. И владыка, кажется, его понял: отстранился, печально посмотрев в его глаза, сухие, но не ровен час и они наполнятся жгучими слезами обиды.       — Да. Сегодня — в последний раз.       И Зэно хрипло выдохнул, почувствовав, будто из него вышибли весь дух этим простым, но невероятно жестоким ответом. Человеческая жадность была сильна, но с каким-то отстранением воин понимал, что дать ей волю он не имеет права. Не сейчас. Не при Его Величестве. Но телу не прикажешь, и охочему до чувств сердцу тоже. Зэно мечтал когда-нибудь стать свободным от привязанностей, но разве такое возможно? Только если он не умрет. Только если все люди вокруг него не умрут.       Хирью будто бы прочитал все его метания по глазам, издал сиплый звук, похожий на вздох, и позволил своему стражу упасть к себе на грудь и скомкать громоздкие королевские одежды. Иногда Зэно казалось, что король едва сдерживает свой внутренний огонь, когда остается с ним, чтобы не сжечь своего воина дотла. Но Оурю-то знал, что пламени это не под силу, скорее уж солнце окутается его божественным светом, усмиряя пылкость и упрямство. А король Хирью был упрям, властен и горяч в те особые минуты, когда Зэно ему это позволял.       Страж шумно втянул носом воздух, пройдясь сухими губами по обнаженной шее, и ощутил, как от его прикосновений владыка весь подобрался. Только теперь самому Хирью придется дать своему воину власть, позволить этой ночью то, что утолит его жадность и человеческие желания. Зэно просто хотел напиться этим его огнем, пока не сгорит заживо от касаний и чувств, которые ранее не позволял себе ощущать в полной мере. Этой ночью Оурю не посмеет его ограничивать. И, словно повинуясь его просьбе, могучий Дракон затих, заснул где-то глубоко в сознании своего наследника, будто понимал, то, что случится сегодня, оставит своей след в судьбе каждого из них. Но полезный ли, губительный ли — даже Божественный Зверь этого не знал.       Трепыхнулось пламя вечерней свечи, взвились ввысь побеспокоенные движениями струйки пара, что тянулись от курильниц для лечебных благовоний, а за окном давно пролилась темная мгла, окрашивая дальние углы непроглядной тьмой.       Зэно поднял глаза на своего повелителя, на миг отстранившись от него, и увидел в его взгляде отблеск тусклых огоньков, но Желтый Дракон прекрасно знал, что в скором времени они разгорятся до жаркого пламени. Страж неловко переступил с ноги на ногу, бегая торопливым взором по лицу Хирью, а король в свою очередь не отводил своего, все смотрел, ожидая его действий. Он и правда разрешил над собой властвовать. И Зэно, одурманенный не то благовониями, не то неожиданным озарением, вцепился в ворот его одежд и потянул на себя, почувствовав обжигающее дыхание владыки на своих щеках. В последний раз встретились их взволнованные взгляды, прежде чем губы соприкоснулись в чувственном поцелуе, полном сожаления, хоть и старательно скрываемого. Оурю шумно выдохнул, отчаянно сминая податливо приоткрытые уста, ощущая, как по телу заструился не свет — то самое пламя. Робко, словно бы не было ни ночи до этой, запустил ладонь в струящиеся по плечам владыки алые волосы, путаясь в них пальцами, и прильнул к сильной груди, жаждя обрести устойчивость, а не отвлекаться на свои дрожащие колени. Он разрывался от противоречий, торопился, снедаемый жаждой, и все никак не мог полностью отдаться мгновению — водил дрожащими руками по широкой груди, не находя им места.       Когда поцелуй из нежного стал рваным и скользящим, Хирью перехватил его ладони под удивленный взор самого стража. И в глазах короля не было ни знакомой пылкости, ни упрямства, только — бесконечное понимание и струящаяся мягким домашним пламенем забота. Зэно шумно выдохнул, чувствуя, как сам медленно гаснет, словно солнце под самый закат, но лишь до того момента, пока владыка снова не вспыхивает, сталкивая свой могучий огонь с его. Прошелся носом по вспыхнувшим щекам, огладил худые плечи, жарко выдохнул и вновь прильнул к губам, а Оурю самозабвенно вслушивался в биение его сильного сердца, желая навсегда запечатлеть этот звук и сохранить где-нибудь в глубине своего сознания.       Владыка мягко подвел его к ложу, а Зэно вдруг осознал, что никогда не будет одинок, пронзенный разгоряченным воздухом и собственным возбуждением. В такие минуты разум готов поверить во что угодно. И Желтый Дракон поверил, распаленно глядя на своего повелителя снизу вверх. Волосы его солнечные распластались на мягких тканях, алые пряди короля зажглись пламенем, жарким, сливаясь с золотым огнем в сияющем тепле, словно закат, правда, с неба пролился прямо на шелковые покрывала.       — Вам жаль меня? — тихо-тихо спросил страж, надеясь, что вопрос его услышан не будет, но Хирью тряхнул головой, скользнул губами по его тяжко вздымающейся груди и поднял глаза.       — Не в том смысле, в котором бы тебе хотелось услышать, — хрипло ответил король, еле заметно улыбнувшись. — Мы люди, Зэно, и жалость к нам и друг к другу равносильна восхищению. И чувства, которые ты испытываешь, их не стоит стыдиться и пытаться запрятать. Они прекрасны в том понимании, что принадлежат тебе. Так же прекрасны, как и ты сам, — с этими словами улыбка на лице владыки зажглась ярче, и он ласково коснулся раскрасневшейся щеки, огладив самыми кончиками таких же пламенных пальцев. — Мне жаль не тебя, Зэно, ведь жалеть чьи-то чувства не имеет право никто, а того, что мы не властны остановить время хоть на мгновение.       — На мгновение, — эхом повторил Оурю, повернув голову вслед за его движениями, и тяжко вздохнул, крепко зажмурившись.       — Но ты научил меня ценить то время, которое нам отмерено, как бы нам ни казалось, что его постоянно не хватает.       Солнце горит вечно, огонь затухает быстро. Но даже при столь разительной разнице этого самого отмеренного времени, свет и пламя сливались воедино, танцуя до самого утра, распаляя тела до предела, словно воск плавился.       Хирью, не дождавшись ответа, оцеловал его зажмуренные глаза, торопливыми ладонями скользя по легкой тунике, наугад нащупав широкий пояс. Холод скользнул по обнаженному телу, Зэно весь подобрался от непривычки, широко раскрыв глаза, и взглянул на своего повелителя, зачем-то вцепившись в его плечи. Вспомнил об обещанном ему разрешении.       — Я… сам. Позволите? — Дракон поднял вопрошающий взгляд на господина, а Хирью в свою очередь даже не удивился, только пониманием блеснули его глаза.       «В последний раз», — напомнил себе Зэно, сев на колени и огладив плечи трясущимися от возбуждения руками. В самый последний раз, и страж аккуратно, но торопливо распахнул громоздкие одежды, и словно пламенем в лицо ему дохнуло. Он замер, но лишь на миг, чтобы потом прижаться губами к исчерканной шрамами груди.       Им вечно не хватает времени.       И почему-то Зэно знал, что в будущем эта истина станет еще более печальной. Но не сейчас, сейчас он с упоением касался жаркого тела, полностью теряясь на фоне яркого пламени. Выгибался, когда повелитель скользил вдоль его позвоночника, задумчиво, словно в забвении. Прощался. Страж вздрогнул, отчаянно выцеловывая контуры рваных шрамов, задыхался в собственных мыслях, дышал неровно, жадно глотая разгоряченный воздух и наваливаясь на господина, словно в бессилии. А Хирью лишь терпеливо ждал, когда торопливое солнце полностью растворится в закатных лучах и даст ему волю. Огонь зажигается по ночам и горит ярче. Король бережно убрал золотые волосы, поцеловав своего воина в худую спину, с каким-то помутненным удовольствием услышав сдавленный вздох на грани с блаженным стоном. Зэно судорожно вцепился в родные плечи, стискивая их тонкими пальцами, и поерзал, задевая обнаженными коленями сброшенные королевские одежды. Солнце вновь уступало.       — Зэно, — шепнул Хирью, мягко опрокинув его на шелковые простыни. В его глазах зажигался до боли знакомый огонь. Он полыхал на дне сливовых глаз, и Оурю завороженно огладил королевский лик, плавясь от пламени, словно восковая фигурка. И каждый раз сталкивались два огня в борьбе, словно в танце. Свет уступал, пламя властвовало, но в то же время осыпалось пеплом под напором божественного светила. Все до того просто, что и в пояснении оно не нуждалось — только лишь в пылких касаниях.       — Господин, — шепнул Зэно, ведь на более длинное обращение его бы не хватило. Прикрыл глаза, и ресницы его задрожали в тягостном ожидании. Нервно поджал колени, взирая на своего владыку с немой просьбой на приоткрытых губах. Вздохнул протяжно, в сторону раскинув руки, да так и замер, только во взгляде не смирение — вызов. И Хирью моментально его принял, видя на дне темных зрачков полузабытое мерцание. То ли возбуждение его сказалось, то ли, правда, привиделось, но король только грустно улыбнулся, увлекая Оурю в новый поцелуй, на этот раз не пылкий — по-настоящему пламенный.       Пространство взорвалось яркими искрами, и Зэно выгнулся под горячими пальцами, ощущая их так, словно владыка самого сердца касался, обнаженного, беззащитного, полностью человеческого. Воин сипло задышал, когда Хирью нечаянно задел согнутые колени, продолжая упиваться властным поцелуем, который ему так щедро дарили. И жалости, король прав, в этом никакой не было, лишь отчаянная попытка растянуть мгновения, дарованные им, ведь завтрашний рассвет пронзит своей свежестью, увлекая в новый день, и о сегодняшней ночи напомнят лишь горящие следы на телах — узоры, вьющиеся по шее и ниже, вслед за королевскими губами.       Зэно запрокинул голову, но тут же в ужасе распахнул глаза, метнув взор на повелителя, и стыдливо поджал ноги. А после вспомнил об оставшихся мгновениях и судорожно выдохнул, зажигаясь одурманенной чувствами улыбкой. В Хирью словно бы что-то треснуло в эту секунду — последняя сырая хворостина, мешающая огню распространиться на весь лес, и владыка опалил дыханием нежную кожу, осторожно прикасаясь к ней разгоряченными губами.       И расслабленные колени вкупе с приглушенным стоном стали последней каплей. Зэно рывком прижали к груди, и Дракон сжался, закрыв глаза и вцепившись в королевские плечи, неосознанно вместе с этим дергая рассыпавшиеся по ним алые пряди. Повелитель даже не заметил сей взволнованный жест, лишь сердце его стало биться вдвое чаще, пока он оглаживал Оурю пальцами, едва ли причиняя боль. Пламя словно бы грело изнутри. Страж шумно выдохнул, прижавшись теснее, и в который раз за ночь прикрыл глаза, окончательно ныряя в омут собственных непринятых чувств.       Свеча дрогнула вместе с Зэно, когда тело пронзила боль, и он захлебнулся в собственных судорожных всхлипах, пока не был вовлечен в ласковый поцелуй, лишь едва накрывший губы. Горячие тела выдохнули в унисон, словно были единым целым, и Дракон прильнул к владыке, свыкаясь с наполнившим его огнем. Любимое сердце билось прямо напротив его собственного, и узкая ладонь стража замерла над давно зажившим шрамом, оглаживая его пальцами. Он бы хотел растянуть этот миг навечно, чтобы беспрепятственно вести пальцами по жаркой коже, чтобы смотреть затуманенным взором в такие же глаза напротив, чтобы дрожать от движений, шумно выдыхая после каждой вспышки.       Ночь сверкала искрами, пока испещренные узорами тела сливались друг с другом в страстном прощании. Жадно. Неудержимо. Пламенно. Король, сошедший с Неба, и его преданный воин, совсем еще мальчишка, преисполненный небывалой мудростью, полыхали единым огнем. Но истина такова, что в этой любви больше божественного, нежели человеческого, она слишком высока для грешности, которой сверкают заманчивые чувства. И раз так — места ей в этом мире нет.