sensitive

Технически все начинается еще до их совершеннолетия, и задолго до того, как Дилюк впервые выходит из едва заметной лавки Ли Юэ с непрозрачным пакетом в руках. Он самый молодой капитан ордена, ему скоро будет целых семнадцать, он считает себя очень взрослым, и он впервые касается чужих теплых губ своими, смазанно и влажно, зажав Кэйю в углу между стеной и входной дверью жилой комнаты, пытаясь компенсировать недостаток (отсутствие) любого опыта скоростью и напором. Он так торопится жить, торопится получать опыт, торопится видеть новую вершину за когда-то покоренной и уже почти забытой старой, а Кэйа подает смешанные сигналы, то смотрит долго и странно, с почти щемящей нежностью, прижимается всем телом, ищет его руку, его глаза, зарывается горячим лицом в растрепанную копну волос у изгиба шеи, щекоча кожу теплым дыханием, то отводит взгляд, избегает любых прикосновений, резко вырывает свою ладошку из руки Дилюка, когда тот почти привычно уже пытается переплести их пальцы, пихает его плечом, отворачиваясь и закрываясь, и Дилюк просто решает расставить наконец точки над чем там их обычно расставляют, взять дело в свои руки, перешагнуть черту, возле которой они неловко топчутся последние несколько лет, а там будь что будет. Выходит резко и неаккуратно, может, Дилюк и учился в свои почти семнадцать искусству войны, но не искусству любви, и сейчас даже поцелуй кажется чем-то грубым, он понимает, что инстинктивно зачем-то отводит правое плечо назад, распределяя вес между ногами, словно готовый в любой момент ответить, если Кэйа неожиданно атакует его, руки фиксируют чужое лицо, сдавливая челюсть и шею, сжимая смуглую кожу, не давая даже отвернуться в сторону, чтобы перевести дыхание, локоть упирается в грудную клетку, на губах влажный соленый привкус. Все выходит автоматически, Дилюк даже не задумывался о том, что именно делает, тело действует само, а его не учили иначе, и он просто не понимает, как проявить еще эти захлестывающие его, неконтролируемые чувства, безумное желание стать ближе, увидеть, прикоснуться, почувствовать чужую кожу на своих руках. Он никогда раньше не чувствовал ничего подобного и никогда раньше не заходил так далеко, да они даже в шутку не целовались, даже просто не касались сомкнутых губ друг друга, ни о чем не говорили, ничего не обсуждали, не в состоянии подобрать подходящие слова, давая говорить за них сначала почти случайным, неловким, а потом все более долгим взглядам и прикосновениям, и получилось сразу с места и в карьер, горячо и влажно, с языком в чужом рту, привалившись к горячему телу, распластанному у стены. Он неловко отстраняется, практически отшатывается, уверенный, что все и навсегда испортил, и Кэйа сейчас совершенно справедливо обидится и оттолкнет его до скончания времен. Он не хотел обидеть. Его не учили иначе. Его вообще никак не учили! Кэйа смотрит остекленевшим взглядом и шевелит горящими, покрасневшими, опухшими губами, и сорванно, инстинктивно притягивает Дилюка обратно, вцепившись ему в плечи. — Лююк... подожди-подожди-подожди... Он пытается что-то сформулировать, облизывает губы, хватает воздух, тянет его имя, обхватывает его руку своей, то ли еще сильнее вжимая в себя, то ли просто пытаясь найти опору, Дилюк прижимается еще ближе и чувствует, как у Кэйи дрожат ноги, как его грудь рвано поднимается и опускается рядом с его собственной, а сердце бьется так, словно сейчас выскочит наружу. Дилюк тоже напряжен и взволнован, у него сбито дыхание, он ощущает свой пульс глубоко в горле, но Кэйа выглядит так, словно сейчас потеряет сознание. Он захлебывается воздухом на вдохе, когда Дилюк снова целует, теперь уже медленно и осторожно, пробуя, изучая, пытаясь почувствовать, определить грань, понять, как надо, касаясь губами сначала самого края приоткрытого рта, проводя языком по нижней губе, от чего Кэйа издает судорожный короткий звук, на секунду переставая дышать, стискивая его пальцы своими. Дилюк едва прикусывает чужую губу, трогает изгиб челюсти кончиками пальцев, чуть приподнимая покрасневшее лицо к своему, теперь без напора, ловя каждое движение, нагибается ближе, разводит влажные губы, проводя языком между ними, гладит вздрагивающие плечи, выгнутую шею, увлекается, прижимается ближе, вылизывает и шевелит языком в теплой мокрой глубине, цепляя чужой язык, и почти теряет момент, когда Кэйа что-то горячо всхлипывает в его рот, а потом выгибается одной судорожной волной и практически падает ему в руки. Дилюк плохо понимает, что именно происходит, — он ошибся, он опять что-то сделал не так, он сделал Кэйе больно, он виноват, он обидел Кэйю, он должен все исправить? — а потом Кэйа сгибается вперед, сжимая руки между коленями, и он медленно следует взглядом вниз. Одна ладонь зажата между бедрами, другая стискивает запястье первой, плечи дрожат, дыхание частое и тяжелое, ноги плотно прижаты друг к другу, а между ними по натянутой ткани брюк расползается крошечное темное пятно. — Кэйа, ты... только что... Кэйа резко отшатывается, упираясь в стену, прячет лицо в ладонях и шепчет почти панически. — Молчи, молчи, ничего не говори, только ничего не говори, не надо, прошу, не говори больше ничего! Дилюк не говорит ничего, только одними пальцами, медленно и так аккуратно, как только может, гладит сжатые у лица смуглые ладони. Проходит, наверное, минут пять, а Дилюку кажется, что целая вечность, когда тот позволяет наконец отвести сцепленные пальцы в сторону, и Рагнвиндр видит его лицо, красное настолько, что густой румянец неровными пятнами переходит даже на шею. Васильковый глаз отчаянно ловит его собственный взгляд, радужки почти не видно за огромным расширенным зрачком неправильной формы, ресницы блестят, Кэйа влажно моргает, и прозрачные капли скатываются вниз, теряясь в мокрой дорожке на щеке. Край повязки выглядит темным и набухшим, и, когда Дилюк как во сне проводит большими пальцами по горящим щекам, он чувствует подушечками тяжелую влажную ткань. Он никогда в своей жизни не видел ничего красивее. Он едва находит слова, шевеля в пересохшем рту неповоротливым языком. — Я могу... могу еще поцеловать тебя? Кэйа шевелит губами, пытаясь что-то сказать, смотря этим взглядом в никуда, а потом просто снова сжимает пальцы Дилюка в своих, мокрых и горячих, и подается навстречу, вслепую ища чужие губы, тыкаясь куда-то между щекой и уголком рта. Дилюк держит руки у смуглого лица, у него стоит до боли, до тупого пульсирующего гула в висках, но Кэйа кажется почти святыней, чем-то божественным, чем-то из другого мира, другой реальности, и он лишь гладит и трогает влажную кожу щек, не смея спуститься даже ниже шеи, не то что ниже пояса, туда, где сейчас еще горячее, где грязно и влажно, а потом Кэйю вдруг снова рвано и резко выламывает в его руках, когда Дилюк проводит языком по шее, прижимаясь губами к бьющейся жилке, облизывая и изучая теплую солоноватую кожу в диссонансном сочетании детского любопытства и уже практически взрослой целенаправленности, и он откидывает голову назад с коротким мучительным всхлипом, то ли находясь на грани, то ли во второй раз за этот вечер уже падая за грань. Не до конца понимая, что происходит, Дилюк инстинктивно прижимает выгнувшегося дугой Кэйю ближе к себе, бедро его ноги вдавливается в промежуток между ногами Альбериха, колено почти касается стены, верхняя часть бедра прижимается к низу живота, Кэйа конвульсивно дергается вперед, а потом Дилюк едва успевает зажать чужой рот рукой, ловя рваный стон, почти сразу переходящий в срывающийся крик. Глаз Кэйи расширяется над его рукой, он даже не пытается сфокусироваться, смотря куда-то сквозь Дилюка, густые ресницы вздрагивают, снова покрываясь влагой, он мычит в чужую руку, слюна пачкает ладонь, а облепленные натянувшейся тканью старых брюк для конных прогулок ноги рефлекторно толкаются вперед, к раскаленному телу Дилюка. Кэйа рвано, лихорадочно трется об его бедро, размазывая горячую слизь, уже покрывающую пах, кажется, вообще не понимая, где находится, и Дилюк готов поклясться, что через два слоя плотной ткани кожей ощущает пульсацию чужой плоти. В ушах звенит от хриплых стонов, Дилюк чувствует, как капли холодного пота стекают вниз по задней стороне шеи. Отец внизу, дремлет с книгой у камина, устав от тяжелых переговоров с поставщиками, затянувшимися почти на всю неделю, прислуга отпущена до понедельника, но ему все равно кажется, будто сейчас все поместье — черт, весь город! — станет невольными свидетелями того, что должно оставаться между ними. После всего Альбериха трясет в его руках уже четверть часа, и Дилюк держит его ладонь обеими руками, игнорируя собственный стоящий колом член, упирающийся в ставшую невыносимо тесной ткань штанов. Штаны Кэйи от паха до середины бедра пропитаны влажными белесыми потеками, и часть их засыхает на одежде Рагнвиндра. Дилюк хочет что-то сказать, что-то самое важное, самое правильное, самое необходимое, но не может найти вообще никаких слов, и Кэйа обессиленно засыпает, кажется, так до конца и не придя в себя и едва осознавая происходящее, даже во сне не отпуская его пальцы. Дилюк высвобождается, боясь издать лишний шорох, покрытая пушистыми синими волосами голова падает на постель. Он натягивает одеяло, проводит пальцами по волосам, мягким облаком рассыпанным по подушке, задыхаясь от щемящей, невыносимой, почти болезненной нежности. В своей комнате он яростно дрочит, стиснув зубы, подаваясь бедрами вперед до темноты перед глазами, прижавшись головой к косяку двери, и в ушах все еще стоят стоны, на губах вкус чужой слюны, а его пальцы все еще пахнут Кэйей. Он бездумно проводит руками, покрытыми собственной спермой, по уже засохшей корке на внешней поверхности расстегнутых брюк. Пальцы Кэйи дрожат даже на следующий день, когда он берет в руки поводья. Его лошадь уносится вперед галопом, и Дилюк молча смотрит вслед. Он не знает, что должен сказать, если догонит. Не знает, нужно ли вообще что-то говорить, даже не понимает, кто они друг другу теперь. Кэйа пропускает обед, и служанка, расставляющая приборы, имя которой он так и не может запомнить, отвечает, что молодой господин плохо себя чувствует. К ужину он тенью скользит где-то в коридоре, когда Дилюк уже собирается уходить. Дилюк вскакивает, роняя на пол вилку, бросается за ним, крича что-то на ходу. — Эй, Кэйа! Погоди же, я не хотел тебя обидеть! Пожалуйста! Черт, да постой ты... ну давай мы хотя бы поговорим... В ответ слышен звук захлопнувшейся двери. Он наваливается на нее всем телом, но она уже закрыта на защелку, и он просто стоит с обратной стороны и продолжает повторять, уткнувшись лбом в гладкое дерево, что хочет поговорить, им нужно поговорить, и он не собирается никуда уходить, и так и будет стоять здесь, пока Кэйа не откроет ему уже наконец эту чертову дверь, или вынесет ее своими руками, если ему так и не откроют. — Вы поссорились? Дилюк резко оборачивается. Отец стоит за спиной и смотрит нечитаемым взглядом. Вся злость и обида превращаются в отвратительный стыд. — Я не знаю, папа. Не понимаю! Я не хотел сделать Кэйе ничего плохого. — Но сделал? Он вдруг чувствует себя совсем еще ребенком, который своим несдержанным любопытством едва не довел несколько дней назад появившегося в их доме, пугающегося каждого шороха и вцепляющегося в широкие плечи отца Кэйю до истерики. Обстоятельства настоящего выбивают последние мысли из головы. — Сынок, если Кэйа не хочет сейчас говорить с тобой, — отвечает наконец Крепус безо всякой злобы, но тяжело и глухо, так и не спрашивая, что именно он сделал, что именно могло обидеть Кэйю, словно это не имеет сейчас вообще никакого значения, — то и не надо. Так ты не сделаешь лучше. Тебе нужно подождать, пока он сам не захочет поговорить. Дилюк ждет. Дилюк дрочит до тошноты, до тех пор, пока ощущения не начинают вызывать физическое отвращение, сжимает руку на члене и толкается вперед до спазмов, зажмуривает глаза, снова и снова пытаясь восстановить в голове хоть часть воспоминаний. Становится только хуже, он может вспомнить все меньше, с ним остается все меньше Кэйи, такого Кэйи, он чувствует все меньше удовлетворения, даже на пике оргазма осознавая где-то в глубине груди ошеломляющее безразличие, как человек, который пьет литрами и все равно не может напиться. Он выкладывается на заданиях до тех пор, пока руки и ноги не превращаются в вязкий кисель, пока в гудящей голове не остается вообще никаких мыслей, и просто отрубается без снов, уткнувшись лицом в подушку, а на следующий день просыпается с тянущей болью по всему телу и все тем же глухим, нереализованным желанием. Кэйа избегает его на тренировках, почти не появляется на заданиях, пытается быстрее проскользнуть мимо, если они пересекаются где-то в поместье, ковыряет вилкой еду, наклонив голову так, что лица почти не видно за падающей челкой, или не приходит за стол вообще. Аделинда мечется между ними встревоженной ласточкой, отец хмуро смотрит и молчит, и это еще хуже. Иногда Дилюк ловит себя на мысли, что не хочет ни о чем говорить с Кэйей вообще, хочет просто навалиться всем телом, сжимая пальцы на задней стороне шеи, как показал когда-то учитель, просто заломить руку за спину и... он плохо представляет дальнейшие сюжеты в подробностях, лишь одно в них остается общим — Кэйе больно и страшно, и, понимая, что ему больно и страшно, Дилюк чувствует какое-то отчаянное, темное, инстинктивное, почти животное удовлетворение. Иногда он бесконечно ходит кругами по комнате или просто лежит, пялясь в потолок, и пытается найти подходящие слова, безжалостно отставляя в сторону километры всего, что может прозвучать хоть немного обидно, хоть слегка неуважительно, меняет формулировки по тысяче раз, лишь запутываясь все больше и ощущая себя все глупее и бесполезнее. Он торопливо записывает самые правильные слова и самые красивые фразы на бумаге, чтобы ничего не забыть, а потом в бешенстве сжигает листки, чтобы от них не осталось ни кусочка. Дилюку кажется, он сойдёт с ума, если не найдет, что сказать, что еще сделать, чтобы вернуть все хотя бы так, как было раньше. Другой вопрос, он слишком хорошо отдает себе отчет, как раньше уже не будет. Еще один — так, как раньше, он больше не хочет. В один из вечеров Кэйа приходит сам. Темный силуэт стоит в дверном проеме, тени дрожат в размытом пламени светильников, левая рука мнет ткань длинной домашней рубашки, словно хочет оставить в ней дыру. Дилюк поднимается с кровати, задержав дыхание, не отводя глаз, ему кажется, что все пропадет, растворится, исчезнет без следа, как мираж, как глупый ночной сон, стоит ему лишь на секунду отвернуться, и медленно подходит ближе, замирая на расстоянии чуть больше метра, словно перед невидимой стеной. У Кэйи темные круги под глазами, это видно даже на стороне повязки, лицо бледное, почти серое, а на щеках яркий болезненный румянец. Он отводит взгляд в сторону, пытаясь смотреть куда угодно, только не на Дилюка. Уголки губ дрожат, словно он сейчас не то рассмеется, не то разрыдается. Никто из них не говорит ни слова. Воздух можно рвать на части руками. Дилюк не выдерживает первым, срывается вперед, прижимая его к себе так сильно, что между ними не остается больше ни сантиметра этого проклятого воздуха, стискивая в руках горячее тело, снова целуя, сразу глубоко и влажно, жадно толкаясь языком в теплую глубину, и Кэйа кончает почти мгновенно, всхлипывая между их губами, выгибаясь навстречу, вцепившись побелевшими пальцами в его плечи. Он хватает воздух открытым ртом и пытается что-то сказать, снова сжимая руку между стиснутых бедер, получив после разрядки хоть на какое-то жалкое время возможность осознавать происходящее без этого напряжения, такого же, как и у него самого все эти дни, понимает Дилюк, — если не хуже. — Это все... Архонты, это ненормально, Люк! — Все нормально, — убежденно говорит Дилюк, обхватывая чужую ладонь, прижимая к своим губам и в жарком нетерпении целуя напряженно согнутые пальцы, — все нормально! Кровь пульсирует внизу живота, голова снова пустая и тяжелая, на губах никаких других слов, но и этих, кажется, достаточно. Кэйа вздрагивает в его руках, едва пытаясь осмыслить, что именно ему говорят, реагируя лишь на интонации. А Дилюк, продолжая повторять, как мантру, что все нормально и все в порядке, резко выдыхает, словно ныряя с головой в прорубь, и скользит рукой к низу чужого живота, чувствуя горячую пульсацию под своими пальцами, и почти сразу же еще ниже, к паху, между ног, размазывая вязкие капли выступившей на шортах жидкости. Кэйа давится воздухом, снова вцепляется в плечи Дилюка, его ноги дрожат, он словно не понимает, подаваться вперед или назад, снова почти не осознает происходящее, пока Дилюк гладит его сквозь ездящую по влажной плоти смятую ткань, сжимая, надавливая, пытаясь поймать какой-то пульсирующий в такт собственному дыханию, рваный ритм, снова чувствуя почти болезненную напряженную тяжесть чужого тела под своими пальцами. — Хочу тебя, Кэйа, — шепчет Дилюк в покрасневшее ухо, привалившись к острому плечу, едва осознавая собственные слова, сам задыхаясь в горячей лихорадке, — пожалуйста, давай, еще раз, прямо сейчас, ты такой красивый, такой... как же я хочу тебя... И, не удержавшись, целует прямо в смуглую раковину, губами сдвигая в сторону спутанные волосы. Кэйа падает на его грудь, не держась на ногах, трясется всем телом, его бедра конвульсивно, спазматично сжимают с обеих сторон руку Дилюка, пытаясь поймать больше трения, и он почти рыдает, задыхаясь и выгибаясь несколькими захлестывающими друг друга волнами, пока Дилюк чувствует теплые толчки вязкой жидкости, просачивающейся сквозь уже влажную под его пальцами ткань. Кэйю трясет так сильно, что Дилюк почти наощупь обхватывает горящее лицо своими руками, ловит взгляд, мутный, расфокусированный, практически отсутствующий, чувствует рваное дыхание на своем лице, и шепчет, быстро, судорожно, глотая слова, словно боясь куда-то опоздать, что все нормально, все в порядке, Кэйа самый красивый, самый замечательный, самый лучший на свете, он такой хороший, все будет хорошо, ему будет хорошо, Дилюк сделает все, чтобы ему было хорошо, он никогда не сделает ему плохо, никогда не сделает больно, не нужно ничего бояться, он сделает все, что Кэйе понравится, у Кэйи такие волосы, такая кожа, такой взгляд, от него так пахнет, он... Захлебываясь в словах, он замолкает, когда Кэйа неосознанно, рефлекторно трется раскаленным лицом об его ладонь. Красные пятна ярко горят на серой в сумерках коже. Кэйа улыбается слабо и ошеломленно, с какой-то обреченной растерянностью, а потом вздрагивает, словно резко вернувшись в реальность, и, подняв голову, смотрит на Дилюка сквозь бесконечные ресницы и прилипшие к лицу волосы. Его зрачок расширен, а взгляд полон чего-то нового, отчаянного и невыразимого. Он поднимает руку и неловко проводит по пальцам Дилюка своими, оставляя липкую дорожку. Дилюк чувствует себя почти преступником. — Все нормально... — еще раз автоматически повторяет он.