sensitive

Пальцы проходятся по внешней стороне бедра, все равно горячие даже сквозь плотный слой ткани, и Кэйа вздрагивает, рефлекторно сводя ближе колени. Он переводит раздраженный взгляд на Дилюка, но тот сейчас в его сторону даже не смотрит, он сидит, подперев лицо ладонью, и, по виду всех в помещении, полностью сосредоточен на докладе магистра. И только вторая рука снова ведет по бедру Кэйи под столом, снизу вверх, вызывая волну острых колючих мурашек, а сразу вслед за ними влажного жара. Он даже пальцы как специально делает еще горячее, зная, в какое состояние это может привести Кэйю почти за секунду. Кэйа сжимает его ладонь сверху своей, чтобы она не двигалась больше, и Дилюк, хоть легко может вырвать руку, действительно останавливается. Вот только едва ли от этого легче, потому что даже ощущение горячих пальцев, лежащих на его бедре, чуть вдавливающихся в тонкую кожу, само по себе выбивает все мысли из головы, словно весь его мозг теперь сосредоточен на этих нескольких обжигающих дюймах. Кэйа задерживает дыхание и медленно выдыхает, пытаясь сделать это по возможности бесшумно, пытаясь хоть немного успокоиться. По ощущениям, щеки все равно наливаются кровью, так же, как его член, зажатый между ногами и тканью одежды. Только бы не издать сейчас какой-нибудь громкий звук. Только бы никто не смотрел. Одновременно что-то внутри мечется и мечтает, чтобы кто-то смотрел на них прямо сейчас и все понимал, и от этого Кэйе еще тяжелее. Он снова пытается поймать взгляд Дилюка, но тот смотрит в другую сторону, и он видит за красной гривой лишь щеку и краешек уха. До конца собрания он ерзает, стискивая ноги, подгибая пальцы на ступнях настолько, насколько позволяет обувь, сжимая все еще лежащую у него на бедре ладонь Дилюка сверху своей, когда тот, кажется, придумал новое развлечение, и теперь то поднимает температуру пальцев до едва выносимой, то вновь делает их чуть теплыми, в каком-то медленном, пульсирующем ритме — умение, которое он освоил на достаточном уровне не так уж давно, до этого все еще с трудом контролируя температуру за рамками небезопасной и порой резко поднимая ее сразу до обжигающей неожиданно для себя самого. Контраст температур, возможно, даже хуже, чем прикосновения, и Кэйа свободной рукой вцепляется в столешницу, беззвучно царапая ее ногтями, понимая, что даже не понял, чем завершился доклад. Они выходят последними, голова кружится, он запахивает плащ, чтобы никто ничего не увидел. — Пойдем в коридор. Заднее крыло, — шепчет ему Дилюк, коротко опаляя ухо горячим дыханием, внизу все сводит почти болезненным спазмом. Кэйа толкает его в плечо, и Дилюк лишь смеется. — Я хочу, чтобы ты однажды кончил прямо так, — хрипло произносит он в его губы в темноте коридора, потираясь носом, гладя горящую щеку, — прямо там. На глазах у них всех. Кэйа уже был несколько раз почти что на грани, и, наверное, Дилюку стоило просто провести рукой чуть ближе к внутренней части бедер, нажать чуть сильнее, возможно, нагреть кончики пальцев лишь еще немного, чтобы это случилось. Если так он как-то может сдерживать свои реакции, вцепляясь в столешницу, пряча лицо за синими прядями, пытаясь успокоить дыхание, дышать реже и глубже, то во время оргазма не способен уже контролировать себя совершенно, он даже удержать свой голос не может, он слишком громкий, слишком открыто и сильно реагирует, и это, кажется, еще одна вещь среди многих, которая привязывает их друг к другу чем-то слишком прочным и небезопасным. Одержимость Дилюка телом Кэйи и его реакциями постепенно стала почти что пугающей, так же, как он бросался в любое новое дело, полностью, отдавая все свое внимание и время, забывая про все остальное, он сейчас тонет в Кэйе. Он прикасается теперь к нему практически везде, изучает любые реакции, глотает их с жадностью, с чем-то уже почти что безумным, вообще, кажется, пока что не видя никакого предела. Наедине Дилюк доводит его до нескольких оргазмов подряд, до того состояния, когда Кэйа может лишь лежать в его руках, скулить и пытаться рвано подаваться навстречу, и иногда они даже не успевают снять одежду перед тем, как все заканчивается, едва успев начаться, — чтобы продолжиться снова. Только одна вещь, наверное, является более пугающей. Еще сильнее, чем Дилюк хочет прикасаться к нему, сам Кэйа хочет, чтобы к нему прикасались. Чтобы его трогали и гладили, целовали и прижимали к себе, ласкали и доводили до не слушающихся ног и этого срывающегося дыхания, прикасались к плечам и бедрам, к щекам, губам и шее, к груди и напряженным соскам, отдающимся давлением во всем теле, к его спине, к животу, к его... Чтобы это делали там, где могут увидеть, где может быть опасно — от одних мыслей об этом его бросает в одновременно в холод и в жар. Если Дилюк в Кэйе тонет каждый раз снова, сам Кэйа просто давно утонул. Он не говорит, конечно, он почти никогда не говорит ни о чем прямо, просто не умеет, так же, как Дилюк, должно быть, не умеет этого не делать. Так же, как Дилюк вообще не умеет не делать в конечном итоге того, чего хочет. Дилюк живет своими стремлениями и желаниями, а Кэйа боится их и ненавидит, с ними постоянно что-то не так, с ним самим что-то не так, и почему-то почти все самые сильные его желания густо окрашены какой-то неправильностью и обреченностью. Самые яркие и счастливые моменты все равно невозможны без этой пронзительно-сладкой, но все же болезненности. Дилюк говорит, что все нормально, но сам Кэйа до сих пор так едва ли считает. И от этого, от все равно остающегося все время чувства неправильности и ненормальности, он лишь ощущает все еще полнее и ярче, и зависит от того, что может дать ему теперь только Дилюк, лишь сильнее. Часто он в принципе теряет грань между плохим и хорошим, между желанным и стыдным, между необходимым и небезопасным, и тогда Дилюк держит его на грани, будто для него это ничего и не стоит. Кэйа никогда не говорит ни о чем прямо, но все внутри сжимается в болезненно скручивающем внезапном желании, даже когда Дилюк просто смотрит на него, садится рядом, обращается к нему, повторяет его имя, вырывая Кэйю из своих мыслей. Даже когда он просто видит его со стороны, видит на выступлениях взвода, видит перед битвами, когда что-то вдруг меняется как по щелчку пальцев, и Дилюк, шумный, хаотичный и все еще слишком открыто-ребячливый, моментально становится совершенно другим, все это слетает, словно цветастая шелуха, и под ней остается лишь темный и твердый металл. Когда он становится абсолютно серьезным, абсолютно спокойным и абсолютно не чувствительным к отвлекающим факторам и раздражителям. И абсолютно не знающим страха. Когда его внимание словно захватывает теперь в себя всю команду, он отождествляет себя с ней, видит их единым механизмом, мыслит не в категориях себя одного, а в категориях всей группы, они теперь его руки и ноги, его глаза и уши, все они теперь единый механизм, и он ведет этот механизм к цели, как самого себя, ожидая лишь исполнения команд без вопросов и промедлений. До того, как Кэйа первый раз увидел такого Дилюка, первый раз увидел его перед действительно серьезным сражением, он едва понимал, как его, вот этого совсем еще мальчика, который старше его на полгода, но ведет себя так, будто младше на несколько лет, который брызгается в него водой из озера, а потом заталкивает туда самого Альбериха, до этого погруженного в чтение, упирающегося и визжащего от ощущения холодной воды на чувствительной от солнца коже, который выедает в блине дыры и нахлобучивает его на лицо Кэйи, как маску, путая его волосы, утверждая, что он теперь хиличурл, и территорию придется зачистить, который хохочет над собственной шуткой, глупой, как и обычно, до покрасневших ушей и икоты, едва не сваливаясь с кровати, как вот этого Дилюка, простого и яркого, но шумного и беззаботного, которого Кэйа знает сам несколько лет, но уже, готов поспорить, понимает как облупленного, могли в четырнадцать лет назначить на роль капитана. Да даже он, Кэйа, подошел бы здесь лучше. Он хотя бы гораздо серьезнее и не отвлекается по пустякам. Ведь капитан это не про большой меч, а прежде всего про внимание и ответственность, уже не за себя лично, а за всю команду. После первого же раза понял все. Лишь одного не смог понять, этот новый, едва знакомый, совсем непонятный Дилюк вызвал в нем тогда больше восхищения или все того же противного страха. И, как всегда, лишь одно было ясно — вне битв Дилюк остался все таким же открытым, простым и спонтанным, но по-прежнему он его воспринимать все равно уже бы не смог. При этом у Дилюка, кажется, нет никакого стремления к власти самой по себе, ему не доставляет особого удовольствия и интереса смотреть, как другие ему подчиняются, он, скорее, видит это само собой разумеющимся, естественным условием для достижения цели, так же, как мы ожидаем, что нам будет подчиняться наша собственная рука. Он вообще об этом едва ли много задумывается. Кэйа же даже здесь не может в себе разобраться, власть и привлекает его, и одновременно пугает, и это работает сразу в обе стороны, иногда он представляет, что имеет над кем-то личную власть, и это сразу и желанно, и снова гнетуще-болезненно, ведь это не должен быть он, он не справится, он не сможет оправдать возложенных на него ожиданий, ему вообще нельзя доверять, иногда наоборот, кто-то имеет эту власть над ним, уже он находится в чьей-то власти, и это абсолютно так же, и он не может понять, хочет этого или боится. Они слишком разные почти что во всем, и для Дилюка почти все или правильно, или нормально, или вообще его не интересует, а Кэйа, сколько себя помнит, стоит на той самой грани, и одновременно и хочет, и боится падения. Сейчас он падает не в пропасть, а лишь в горячие руки, обхватывающие его плечи, и шепчет, что просто не сможет больше терпеть. Дилюк гладит его растрепанные волосы, гладит горящие щеки и снова целует, глубоко и отчаянно. В кладовку в закоулках едва освещенного коридора они вламываются, вцепившись друг в друга до боли, сносят дверь спиной Кэйи, практически падая на пол. Дилюк прижимает его к стене, покрывает быстрыми, хаотичными поцелуями все лицо, снова гладит шею и щеки, водит руками ниже, по талии, по бедрам, сзади по спине, просовывая их под полы плаща и притискивая стонущего Кэйю еще ближе к себе. — Люк, прикоснись там, пожалуйста. Я правда не могу. Дилюк отрывается от беспорядочных поцелуев в уголках рта, когда Кэйа выдыхает ему это практически в губы, отрывается, снова держа его лицо своими руками, какое-то время смотрит в единственный открытый глаз, его собственные глаза широко распахнуты от возбуждения, и Кэйа чувствует, как еще сильнее краснеет. А потом Дилюк, наощупь, все еще не отрывая взгляда, задирает в сторону длинный плащ, дергает штаны вниз, и Кэйа вздрагивает от волны холодного воздуха на внутренней части бедер. И практически сразу же еще раз от горячих пальцев. Дилюк отстраняется чуть дальше, сдавливает его влажный, опухший член твердой рукой вместе со своим собственным, шепчет что-то на ухо, снова притиснув к стене, Кэйа уже едва понимает, что именно, слышит лишь собственное имя, и скулит, откинув голову назад, после пары движений резко и долго кончая в руку Дилюка, забрызгивая всю ее несколькими полосками горячей спермы. Его ноги дрожат, Дилюк приваливается ближе, целует жадно, с языком, до срывающегося дыхания, дорожка слюны стекает между их подбородками, Кэйа прижимает руку Дилюка на собственном члене сверху своей, шепча одними губами в чужие, чтобы тот не двигался пока, ощущений слишком много, он перегружен, он опять чувствует, что не выдерживает, от осознания того, что они почти что на людях, его опять влажно выламывает, он не запоминает момент, когда снова начинает толкаться в горячее и скользкое кольцо пальцев Дилюка, подаваясь навстречу, тот сам подается еще ближе, снова вдавливая его в стену, сжимая оба их члена шершавой ладонью, водя по ним в неровном, ускоряющемся ритме, и, конечно, Кэйа опять не выдерживает первым, пачкая руку Дилюка и зажимая себе рот ладонью, и Дилюк смотрит на него внимательно, с каким-то новым выражением, кажется, собираясь вновь остановиться, но все-таки не останавливается. Его рука продолжает водить по их членам, плотно прижатым друг к другу, перемазанным слизью и белыми потеками спермы, Кэйа всхлипывает, пытаясь снова попросить Дилюка остановиться, но тот говорит хриплым шепотом, что хочет попробовать, погоди немного, пожалуйста, Кэйа, мне интересно... Кэйа не понимает, что происходит, ощущения прикосновений к его все еще сверхчувствительному после последнего оргазма минуту назад органу слишком интенсивные, слишком неприятные, а где-то внизу, в самой глубине живота, даже не там, где Дилюк его вообще касается, где-то глубже, где-то он сам едва понимает где именно начинает ощущаться горячее, пульсирующее, сжимающее напряжение, его тела вдруг будто становится для него слишком много, он не понимает, это совершенно не знакомо, он не чувствовал чего-то подобного раньше, он не знает, хочет все прекратить или хочет просить Дилюка, только бы тот не останавливался, он чувствует прижатый к его собственному член Дилюка, напряженный, уже пульсирующий в приближении оргазма, слышит его рваное, хриплое дыхание, рука двигается быстрее, вторая рука снова скользит по телу Кэйи, везде, куда может дотянуться, по его бедрам, талии, груди, плечам, нигде не задерживаясь, пальцы проводят по влажным, покрасневшим губам, Кэйа рефлекторно приоткрывает их, но они движутся дальше, и в результате просто обхватывают руку Кэйи, все еще вцепляющуюся в чужую одежду, переплетая их пальцы, и Кэйа изо всех сил вцепляется теперь уже в них. Голова кружится, воздуха не хватает, ноги дрожат, вся нижняя половина тела как будто пульсирует единым плотным комком в пронзительном ритме, рука Дилюка еще ускоряется, он сам толкается бедрами вперед, проскальзывая по плоти Кэйи своей собственной, и снова сжимает сильнее своими горячими, шершавыми пальцами, а потом все переворачивается, все обваливается, и Кэйа падает на Дилюка, чувствуя бешеную пульсацию внизу, и, видимо, кончает снова, только уже совсем по-другому, уже ничего не понимая, на этот раз из его члена ничего не выходит, уже, наверное, просто нечему, но его все равно перекручивает и выворачивает, ощущения словно прошивают каждую клетку тела, мышцы сжимаются, он кричит, мало что понимая, их могут услышать, их могут услышать, их могут услышать, могут... Кэйа уже не может думать об этом, ни о чем больше, обе руки Дилюка заняты, он просто затыкает Кэйю собственными губами, целует, прижимая к стене, продолжая доить их члены, и Кэйа кричит ему в рот, мычит, не понимая, почему все продолжает и продолжает чувствовать почти мучительное удовольствие, это как оргазм, который почему-то никак не кончается и длится уже вторую минуту, его выламывает, он не может вдохнуть, от ощущения горячих губ на его собственных, присоединяющихся ко всей остальной стимуляции его тела, волна интенсивности ощущений вновь коротко нарастает, темп руки Дилюка ускоряется до какого-то безумного, словно он хочет оторвать их члены, он что-то шепчет в рот, но Кэйа ничего уже не слышит из-за собственных криков и отчаянной пульсации крови в голове и внизу живота, и едва осознает, как снизу все заливает горячая сперма, уже, видимо, Дилюка, а не его собственная, едва ли у него вообще еще хоть что-то осталось. Дилюк толкается вперед еще с полдесятка раз, обжигая лицо горячим дыханием, замедляется, уже едва шевеля рукой, и Кэйа хнычет, почти с ужасом понимая, что хочет еще, хочет, хочет, хочет, хочет, чтобы тот не останавливался, чтобы он продолжал, чтобы он... у него так сильно кружится голова, что он едва стоит, все внизу кажется одним горячим пульсирующим сгустком, Дилюк целует его мокрые щеки, Кэйа не понимает даже, пот это или он снова плакал, губы, дрожащие ресницы, лихорадочно шепчет, гладя горящее лицо. — Кэйа, Кэйа, Кэйа, Архонты, Кэйа, ты невероятный!.. ты такой... Его голос уплывает куда-то в сторону, Кэйа сползает по стене, не в силах больше удержаться на ногах, мотая головой. Его трясет так сильно, что зубы отбивают где-то в горле тупую пульсацию. Дилюк садится следом, гладя его пальцы, и Кэйа заваливается на него практически всем телом, пачкая своей спермой и пачкаясь об Дилюка, обвивая руками шею, пряча лицо в мятой одежде, прижимаясь мокрой щекой куда-то к плечу. Они сидят так несколько минут, никто не говорит ни слова, и остается только тяжелое дыхание и его затихающие всхлипы. Наконец он первым шевелится в кольце теплых рук. Его передергивает, когда он касается своего почти бордового рядом с головкой члена, пытаясь заправить его в штаны. — Я не знаю, как теперь буду ходить в туалет. — Только не говори, что тебе не понравилось, — Дилюк отвечает куда-то в его волосы, чуть сжимая руки. — На какое-то время мне показалось, что я сейчас умру. Честно, Люк. Всего... так много... Иногда я не понимаю, как это можно выдержать. Дилюк прикасается своими пальцами к линии челюсти Кэйи, поворачивая к себе, смотрит на него с каким-то непонятным выражением, а потом коротко целует, без языка, просто прижимаясь губами. — Не умирай. Ты мне нужен живым, — говорит он совершенно серьезно, отрываясь и снова смотря в глаза — в глаз. Кэйа улыбается и накрывает руку Дилюка своей, потираясь лицом об ладонь. Ему нужно еще немного, еще немного этого безмятежного тепла, покоя и нежности, чтобы сказать остальное. — Знаешь, что самое странное? И самое страшное. — Что? — Дилюк тоже улыбается, гладя его щеку кончиками пальцев. — Я всегда хочу чего-то еще. Не понимаю. Этого так много, мне кажется, я умру сейчас, не смогу вынести, не выдержу просто, и все равно хочу еще, все равно мало, все равно мне не хватает... все равно... Люк, это безумие какое-то. Дилюк снова долго смотрит на него, а потом опять выдыхает «Кэйа, ты невероятный» и снова целует, теперь уже с языком и слюнями, глубоко и влажно, жарко и сильно, словно не знает, какие слова еще найти, и остаются лишь действия, его язык и его горячие губы. Когда Дилюк отрывается, Кэйа шепчет, если они сейчас снова продолжат, тогда он точно умрет, и его смерть будет на совести Дилюка, а потом все равно сам тянет его обратно к себе, теряя свои собственные губы в чужих, словно у них теперь одно дыхание на обоих. Они целуются долго и жадно, и рука Дилюка все еще гладит его лицо, а его собственная все еще вцепляется сверху, а потом просто сидят, прижавшись друг к другу, и Кэйа водит пальцами по внутренней стороне горячей ладони, отводя мозоли и тонкие линии шрамов, рисуя маленькие круги. Они выходят минут через двадцать, сумев кое-как разгладить и очистить одежду, осмотрев друг друга и не найдя никаких серьезных свидетельств их преступлений, только Кэйю все еще слишком заметно трясет, его ноги снова дрожат до вечера, а пальцы рук до утра. Дилюк замечает это, задержав взгляд на ладони, лежащей на дверной ручке, когда они пораньше выходят из дома, и коротко целует в щеку. — Кэйа, — он, кажется, собирается добавить что-то еще, но так и не продолжает, — побыстрее, мы опоздаем в штаб. Наперегонки до конюшни? У меня фора, поэтому не буду стараться. И, ничего больше не говоря, срывается с места, обдавая Кэйю волной горячего воздуха. Кэйа смотрит на удаляющуюся спину с разметанными огненными волосами, на глаз Бога, качающийся сбоку, небрежно пристегнутый к поясу, проводит пальцами по щеке, глубоко вдыхает и срывается следом. У стен конюшни они оказываются практически одновременно. Снова целуются там, скорее просто беспорядочно сталкиваются губами и языками, так и не восстановив после бега дыхание, и Кэйа стонет в поцелуй, обвивая чужую шею руками, прижимаясь сильнее. — Мы опоздаем в штаб. — говорит он, когда они все-таки отрываются друг от друга, и Кэйа снова может дышать. — Из-за тебя. — Почему? Мы же уже в конюшне. И еще все двадцать минут в запасе, кони домчат за пятнадцать. Красные волосы снова растрепаны, глаза блестят, ловя его собственный. Кэйа отводит взгляд, понимая, что не может смотреть на лицо Дилюка. — Потому что... мне нужно переодеться.