Родом из детства, или Детективное агентство Осаму Дазая
12 марта 2022 г., 21:26
— Как тебе Тачихара? — спросил Чуя, листая фотографии в инстаграмном аккаунте Гин. На фотографиях девушки, сделанных в рабочей обстановке, почти всегда был отмечен Тачихара, являющийся, судя по всему, её неизменным фотографом.
— Ммм, — промычал что-то неопределённое Акутагава, не отрывая сосредоточенного взгляда от экрана смартфона. Он играл в «Сто одно» против Ацуши, а это требовало максимальной концентрации внимания.
— «Ммм»? — переспросил Чуя. — Тебе не кажется, что у тебя должна быть более конкретная точка зрения?
— С чего бы? — не согласился Акутагава.
— Ну, ты же старший брат, — пожал плечами Чуя. — Разве ты не должен хейтить всех, с кем встречается твоя сестра?
— Они не встречаются, — стопка Ацуши на экране уменьшалась быстрее, и Акутагава недовольно хмурился. — По крайней мере, я не в курсе про это.
— Ты не в курсе, встречается ли с кем-то твоя сестра? — недоверчиво переспросил Чуя. — А как же инстинкт защиты?
— Она умнее меня, — объяснил Акутагава, — и если она решит с кем-то встречаться, не мне будет осуждать её выбор. Ты вообще видел, с кем встречаюсь я?
— Эй, — возмутился Ацуши. — Я вообще-то здесь.
Ацуши сидел в противоположной стороне кровати, держа телефон перпендикулярно, чтобы Акутагава, даже случайно, не смог увидеть его карты.
— До сих пор не могу понять, что удивляет меня больше, — Чуя убрал телефон в сторону и, наклонившись вперёд, подпёр подбородок руками. — Сам факт того, что вы настолько спелись, или то, что вы почему-то это скрываете, усложняя себе жизнь. Акутагава! — внезапно воскликнул он. — Сделай лицо попроще! У тебя на складках между бровями написано, что карты отстой.
В этот момент Ацуши издал победный вопль, и Акутагава вздрогнул.
— Ты не дашь мне отгоревать своё поражение в тишине? — спросил он Ацуши, легонько толкая его ногой.
— Нет, — Ацуши ответил тем же. — Привыкай радоваться за других. — Он повернулся к Чуе. — Я, кстати, тоже не понимаю, почему теперь, когда ты узнал и мир не рухнул, мы всё равно не можем раскрыться перед Дазаем. Мне кажется, Дазаю так-то вообще плевать.
— Он сам поймёт рано или поздно, — хмыкнул Чуя. — Извини, конечно, но не тебе, Акутагава, пытаться обвести Дазая вокруг пальца.
Акутагава вздохнул. Ему абсолютно не хотелось сейчас оправдываться за свой дискомфорт.
— Я знаю это. Просто чем позже это случится, тем лучше, вот и всё. Тигр, давай ещё один раунд, — он бросил суровый взгляд в сторону Ацуши. — В этот раз я тебя сотру.
— Я буду болеть за тебя, — Ацуши с готовностью схватил телефон.
— Издеваешься? — поднял бровь Акутагава. — Убью.
— Страшно, ужас просто, — закатил глаза Ацуши. — Видишь, даже волосы побелели.
Но входящий вызов на телефон Акутагавы помешал их планам.
— Гин, ты уже в поезде? — спросил Акутагава в трубку.
— Да, — выдохнула Гин. — Только что села.
— Почему я думал, что у тебя билеты на самый поздний рейс? — Акутагава сел в более удобную позу, вытянув ноги и положив их на колени Ацуши.
— Наверное потому, что Дазай всегда на него берёт билеты, когда вы вдвоём уезжаете, — предположила сестрёнка.
— Наверное. Впрочем, я понимаю тебя, — Акутагава с сочувствующим видом прикрыл глаза. — Будь я на твоём месте, тоже предпочёл бы свалить пораньше.
— Ты преувеличиваешь! — улыбнулась Гин. — Они были довольно милыми в этот раз. Кстати, — в трубке послышалось шуршание пакетиков, — везу тебе гостинцы.
— Конфетки с инжиром отложи, остальное забери себе, — разрешил Акутагава.
— Вот уж нет, — не согласилась Гин. — Встретишь меня?
— Разумеется. Счастливого пути! Отдохни хорошо.
— Спасибо, братик. До встречи, — Гин положила трубку.
Чуя укоризненно смотрел на Акутагаву.
— Нельзя отказываться от гостинцев. Это же бесплатная еда.
— Если хочешь поужинать моими гостинцами, — поднял глаза Акутагава, и в его серых глазах блеснула хитрая идея, — с тебя массаж.
— Ты что, учишься у Дазая? — брезгливо поморщился Чуя. — Тебе не идёт. Я же знаю, что ты всё равно поделишься, — Чуя пересел на кровать Акутагавы и в течение следующией партии Рюноске и Ацуши разминал своему соседу напряжённые плечи, не отрываясь смотря в его карты. — Семёрки береги, дурачок.
— Эй, — возмутился Ацуши. — Давайте без подсказок.
— У Гин завтра вечерняя смена, — сообщил Акутагава. — Зайди к ней после учёбы, она отдаст твою выручку.
— Вовремя, — одобрил Чуя. — Потому что после того, как Рембо меня пошлёт, скорее всего я снова захочу курить.
— Он не пошлёт тебя! — возразил Ацуши, и в его голосе звучала полная уверенность. — Наш Дазай уболтает даже профессора филологии.
— Я отказался от помощи Дазая, — сообщил Чуя, заканчивая массаж, когда вторая партия завершилась реваншем Акутагавы. — Не хочу потом чувствовать себя обязанным, — добавил он, встретив вопросительный взгляд Ацуши. — Кстати, об этом идиоте Дазае, — Чуя бросил быстрый взгляд на время. — Пойду посмотрю, собрался ли он. Постарайтесь не оставлять тут никаких биологических следов, — напоследок попросил Чуя, выходя из комнаты.
Акутагава и Ацуши переглянулись.
— Вот видишь теперь, — ухмыльнулся Акутагава. — Даже Чуя промолчать не смог, что уж про Дазая говорить.
Ацуши задумчиво постучал ногтями по экрану телефона.
— Ты тогда сказал, — вспоминал он, — что можешь позволить Дазаю шутить над чем угодно, но не над тем, что мы вместе. Можешь объяснить, что ты имел в виду?
Акутагава саркастически улыбнулся.
— То есть ты ещё тогда ничего не понял, но спрашиваешь только сейчас? Если ты и на парах так делаешь, то неудивительно, что ты запустил латынь.
— На парах никто не спрашивает, — оправдывался Ацуши. — Страшно показаться тупым перед Йосано.
— А передо мной показаться тупым не страшно? — хмыкнул Акутагава.
— Не тупым, — возразил Ацуши, — а внимательным к деталям. Учи матчасть, Акутагава. Разбираться в людях полезно.
— Я с первого взгляда могу определить, кто козёл, а кто нет, — похвастался Акутагава. — Мне этого достаточно. Если мне нужны будут детали, я обращусь к тебе. Ты же к ним внимателен.
***
— Дазай, отвали, я не скажу тебе название танцевальной студии! Куникида сердито пил чай и смотрел в приложение с картой города, просчитывая в уме выгодный маршрут до антикафе, в которое он, Дазай, Чуя и Достоевский собирались выбраться примерно через десять минут. — Ну почему? — расстраивался Дазай, параллельно делая ход против Фёдора в шахматной партии. — А вдруг я тоже хочу танцевать? С самого детства? Вместе же было бы веселее. Плюс у тебя был бы живой свидетель твоего роста как танцора. — Хоть я и далёк от танцевального искусства, — сообщил Достоевский, делая ответный ход, — но ваши отчётные концерты посещал бы регулярно. — Вот видишь! — Дазай смотрел на Куникиду сияющими глазами. — Танцы — это визуальное искусство. Тебе нужны зрители, Куникида. — Я же не один там буду в четырёх стенах повторять па, — отрезал Куникида. — Всё, Дазай. Отцепись. — Какая досада, — вздохнул Дазай, возвращаясь к шахматам. — Но название-то скажи, мы хотя бы на отчётный концерт придём. — Ни за что, — прошипел Куникида. — Кстати, Осаму, — Достоевский поднял взгляд на соперника, — имя Шибусава Тацухико тебе о чём-нибудь говорит? — Прости мне моё невежество, но я впервые о нём слышу, — признался Дазай. — Это не удивительно, — понимающе сказал Достоевский. — Он олицетворение пословицы «широко известен в узких кругах». Но завтра у него мастер-класс в художественном музее, — Достоевский передвинул слона на половину Дазая. — Я иду туда, и не отказался бы от компаньона. Дазай несколько секунд раздумывал над предложением Достоевского. — Если только ты ручаешься за то, что это не будет нудятиной, — выдвинул он условие, — от которой захочется уткнуться в холст лицом и захрапеть. — Я не могу ничего гарантировать, к сожалению, — слегка улыбнувшись, покачал головой Достоевский. — Однако, в том же музее завтра начинается выставка йокогамских сюрреалистов. Если мастер-класс окажется скучным, мы просто оттуда уйдём и развлечёмся на выставке. — Тогда я в деле, — согласился Дазай. В этот момент в комнату постучался Чуя. — Вы готовы? — Накахара с недоверием посмотрел на партию Дазая и Достоевского, которая, судя по всему, была в самом разгаре. — Чуя, — воскликнул Дазай. — У меня к тебе выгодное предложение. Опешивший Чуя замер около двери. — Предложения от тебя — это не то, что внушает мне доверие, — вкрадчиво произнёс он. Дазай фыркнул. — Слышали, что сказал человек, проигравший свой бизнес в день его основания? — Ну знаешь, — завёлся Чуя. — То, что я не заметил, как ты мухлюешь, не значит, что этого не было. — Вини своё отсутствие контроля, — посоветовал Дазай. — Ты, когда входишь в азарт, ничего, кроме финиша, не видишь, а карточные игры деликатны и требуют бдительного отношения. — Не помню, чтобы просил у тебя консультацию, — вскинул бровь Чуя. — Не бойся, — широко улыбнулся Дазай. — Для людей с тяжёлым финансовым положением мои консультации бесплатны. — То, что отдают бесплатно, — подал голос Куникида, — как правило, либо бесполезно, либо сломано. Чуя злорадно хмыкнул, а Дазай обиженно повернулся к Достоевскому. — Фёдор, ты это слышал? Они задевают мои чувства. — Боюсь, я плохая кандидатура на роль сочувствующего, — улыбнулся Достоевский. — Ожидаемо, — вздохнул Осаму. — Мне нужен Ацуши, — сделал он внезапный вывод. — Вселенная свела нас, чтобы он был моей опорой в минуты массового буллинга. — А нас вселенная свела для того, — закипал Чуя. — чтобы у моего терпения был бесконечный краш-тест? Сколько можно, Дазай? — Я знаю, я знаю, — вскинул руки Дазай. — Ты хочешь поскорее перейти к делу. Итак, — Дазай задумчиво почесал затылок, — с чего бы мне начать, хм… Чуя бросил в Дазая убийственный взгляд и начал разворачиваться к двери, собираясь покинуть комнату. — А, вспомнил! — воскликнул Дазай, и Чуя остановился. — Рембо ведёт предмет у четвёртого курса, и они говорят, что он очень требовательный преподаватель. — Если они не вывозят Рембо, — хмыкнул Чуя, — то какими филологами они собрались быть? — Ну, не спеши смотреть на них сверху вниз, — осадил его Дазай. — Или, в твоём случае, снизу вверх, но с оттенками презрительности. Глаза Чуи сверкнули. — Повзрослей, Дазай, — хищно улыбнулся он. — Шутки про мой рост — это вчерашний день. — Скажи ещё, что шутить про твой рост — это низко, — предложил Дазай. — Дазай, кончай паясничать, — встрял Куникида. — Нам выходить через пять минут. — Ну, раз Куникидушка просит, как тут отказать, — вздохнул Дазай, почти физически ощущая как Куникида сжигает его затылок взглядом. — Чуя, два четверокурсника хотят заказать тебе работы по курсу Рембо. Разумеется, за деньги. Срок до вторника. — Хах, — произнёс Чуя после недолгой паузы. — Всё настолько плохо? — …У них, раз они просят, или у тебя, раз ты соглашаешься? — ласково уточнил Дазай. — Заткнись, — буркнул Чуя. — Пусть деньги переведут сегодня. — Чудненько, — Дазай встал из-за стола и потянулся. — Сейчас отпишу им. — И вообще, — не выдержал Чуя, — люди растут до двадцати пяти лет, чтоб ты знал. — Да, Чуя, ты непременно наверстаешь за пять лет то, что не смог сделать в первые двадцать, — ухмыльнулся Дазай. — Оставим так, я полагаю? — спросил Достоевский, показывая взглядом на шахматную доску с незаконченной партией. — Полагаю, да, — ответил Осаму. — Я запомнил расположения, на случай если кто-то из моих жильцов случайно заденет доску. — Я запомнил тоже, — улыбнулся Достоевский. — На случай, если Осаму Дазаю захочется поиграть нечисто. — Когда это я играл нечисто, — возмутился Дазай, печатая сообщение своим знакомым с четвёртого курса. Когда друзья вышли в прихожую, Чуя направился к своей комнате, чтобы взять шляпу. Он громко постучал в дверь три раза, сделал секундную паузу, и только после этого вошёл внутрь. — Он что, — удивлённо моргнул Куникида, — стучит прежде, чем зайти в собственную комнату? Дазай и Достоевский переглянулись. Словно что-то осознав, Дазай неожиданно улыбнулся и скрестил руки на груди. — Ну и ну.***
Чуя ушёл, а у Акутагавы оставалось ещё полтора часа до поезда Гин. Ацуши грел руки о свою любимую кружку с тигром, наполненную горячим зелёным чаем, и внимательно смотрел за тем, как Акутагава помешивает свой чай ложкой. Ацуши чувствовал, как по комнате гуляет ветер откровений, и боялся его спугнуть по неосторожности. — Дазай был моим первым другом, — начал говорить Акутагава. — Но к его манере общения привыкнуть непросто. К счастью, у меня не было выбора особо. Последняя фраза поставила Ацуши в тупик. — То есть он был твоим единственным другом, но тебе было тяжело с ним общаться? — Не прямо тяжело, — Акутагава вытащил ложку и сделал бесшумный глоток. — Но многие из его подколов на меня давили совсем не так, как он хотел. Теперь-то я вижу, что он такой со всеми, — поспешил он добавить, — но было время, когда мне казалось, что он цепляется ко мне потому, что хочет, чтобы я был другим. На самом деле, это не так. — Акутагава, я чувствую себя как на паре у Йосано. Попробуй упростить до моего уровня, — взмолился Ацуши. — Желательно с иллюстрациями. Наверное, если бы Рюноске услышал такое заявление от кого-то другого, попытка раскрыть душу тут же провалилась бы с треском. Однако напротив сидел Ацуши, искренний и светлый Тигр, lux in tenebris без преувеличения, и он отчаянно пытался понять Акутагаву. Рюноске это понимал, поэтому вместо волны раздражения в ответ на просьбу Ацуши говорить понятнее и с примерами почувствовал робкую благодарность и очень много теплоты.***
Самым ранним воспоминанием Акутагавы была тёмная детская и застревающее в горле острое и непроходящее чувство обиды. В соседней комнате горел свет, там шёл праздник, но ему туда было ходить категорически, строго-настрого запрещено. Маленькая сестра спала, и за ней нужно было присматривать. Однако свет взрослые выключили, очевидно, в ожидании того, что он тоже уснёт. Спящий ребёнок не путается под ногами. Спать Рюноске не хотелось, было очень скучно и одиноко, и чем громче звучал смех из соседней комнаты, тем сильнее мальчику казалось, что никто не заметит, если он пропадёт насовсем. Время шло, воспоминания становились выцветшей плёнкой, и только особенно яркие события имели честь задержаться в голове надолго. Сквозь эти яркие события проходила нитью одна осознанная мысль — любовь надо заслужить. Детские поделки, которые ты делаешь со всей душой, представляя, как обрадуется мама, оказываются в тот же день в мусорке потому, что ты, видимо, не заслужил того, чтобы их приняли. Шалости влекут за собой жёсткие наказания, а послушание не стоит того, чтобы взрослые обращали на него внимание — это ведь должен быть дефолтный режим для ребёнка. Небольшие изменения произошли, когда началась школа. Оказалось, что если очень сильно постараться и поймать на свою сторону луч удачи, можно за определённые успехи получить скупую похвалу. Однако, была и обратная сторона — за результаты ниже ожидаемых можно было услышать очень много неприятных слов в свой адрес, а иногда даже намёков на то, что ты погрешность в идеальной генетике. Пропадая свободное от учёбы и домашних дел время у Дазая в квартире, Акутагава с каждым годом всё болезненнее ощущал диссонанс между тем, какой свободой одаривала Дазая его мать и тем, в какой клетке жил сам Акутагава. К расцвету переходного возраста Акутагава уже перестал верить в то, что он плохой сын, и стал вместо этого считать, что ему не повезло с родителями. И внезапно всегда холодный отец стал показывать темперамент, не желая мириться с так неожиданно ставшим прямолинейным и упрямым сыном. И чем сильнее становилось отторжение, тем глубже пряталась потребность в принятии без условий и в безвалютной нежности. Жизнь Акутагавы, сделав крутой поворот от «Как мне вам угодить?» до «Кто вы такие, чтобы я вам угождал???», была бы совсем невыносимой, если бы не два человека, которые были рядом в те годы. Первый человек — это родная сестра Гин. Родители Гин и Рюноске придерживались весьма специфичных патриархальных взглядов — у них не было никаких сверхожиданий от Гин, потому что она была девушкой и не являлась в той мере представителем их рода, каким они видели сына Рюноске. От Гин требовалось быть послушной и уметь вести дом, а остальное было опционально. Более мягкий, чем у брата, характер помогал Гин с минимальными потерями выживать в их строгом доме. У неё с малых лет были свои взгляды на мир, довольно отличающиеся от взглядов родни, но она была достаточно сообразительна, чтобы не спорить о них в открытую с теми, кто был сильнее её. При этом во дворе или школьных кругах она всегда могла постоять за себя. Умная не по годам, острая на язык, смелая и хитрая, она была настоящей гордостью не семьи Акутагавы, но своего старшего брата. Он души в ней не чаял, и Гин отвечала ему взаимностью. В конце концов, они оба видели друг друга без тех фильтров, через которые их разглядывали старшие родственники, и это в сочетании с общей кровью связывало их крепкой, непоколебимой дружбой. Вторым человеком был, разумеется, Осаму Дазай. Знакомство с ним Акутагава и сейчас помнил до деталей. Шестилетний Акутагава сидел в паршивом настроении на скамейке возле игровой площадки. Он смотрел прямо перед собой в одну точку, и никто не мог бы сказать, о чём думал этот ребёнок и видел ли он, что происходит вокруг него. В реальный мир Акутагаву вернул чей-то голос над правым ухом: — Можешь помочь? Повернувшись на звук, Акутагава увидел высокого темноволосого мальчика, открыто улыбающегося. — Почему я? — нахмурился Рюноске. Осаму Дазай пожал плечами. — Ты последний, к кому я подошёл, — сообщил он. — Остальные сказали нет. После этих слов Акутагава осознал две вещи. Во-первых, этот мальчик был таким же одиноким, как и сам Рюноске. Во-вторых, это должна была быть очень интересная просьба, раз от неё все отказываются, верно? Переведя взгляд вниз, Акутагава увидел, что Дазай держал в обеих руках пакет с каким-то небольшим предметом. Прочитав на лице Акутагавы интерес, Дазай с готовностью принялся объяснять суть. Сегодня ребята в школе ему рассказали, что на соседней улице, за забором с надписью «Осторожно! Злая собака!», живёт пёс-полуволк. Осаму никогда не видел настоящих волков, и он готов был рискнуть жизнью, чтобы это исправить. — Наполовину волк — это не настоящий волк, — заметил Акутагава. — Неполноценный волк — это ещё интереснее! — просиял Дазай и, наклонившись к Акутагаве, сказал очень тихо, — Я собираюсь подняться на забор и посмотреть на этого волка. Пошли со мной? Мне нужен кто-то, кто отвлечёт его мясом, если он кинется на меня, — Дазай показал кивком на пакет в своих руках. Так Акутагава понял третью вещь за эти пару минут. У Осаму Дазая не все дома.***
В тот день собака не вышла из будки, но Дазай и Акутагава не сдавались, и через два дня наконец увидели… Нет, не полуволка, а самую обыкновенную сикоку. С этого совместного разочарования началась их крепкая дружба. Когда оказалось, что они живут в одной доме, но на разных этажах, Дазай стал приглашать Акутагаву к себе в квартиру, и вскоре она стала в прямом смысле слова убежищем для Рюноске. Да и сам Дазай с его вечными затеями стал своеобразным убежищем. Первый человек, не считая Гин, относящийся к Акутагаве ровно, вне зависимости того, оправдал ли он наложенные на него ожидания или нет. Для Рюноске это было бесценно. Однако не всегда дружба была безоблачной. Становясь старше, Дазай менялся. В средней школе у него появились друзья, и периодически он отдалялся от Акутагавы, чтобы больше времени проводить с ними. Акутагава переживал из-за этого, ревновал и злился. Однако общительность Дазая носила скачкообразный характер, и, нагулявшись по компаниям, Дазай снова с удовольствием коротал время с Акутагавой в своей квартире. Так продолжалось до старших классов, когда у Дазая, кроме этих двух фаз, появилась третья — ему становилось скучно абсолютно со всеми. В эту фазу Дазая раздражали люди, все его текущие дела и даже необходимость дышать. Научившись к этому времени такому драгоценному фокусу, как принятие другого человека со всеми его тараканами, Акутагава смирился и с этим. В конце концов, Дазай принимал его полностью. Не так уж сложно было ответить взаимностью. Их дружба продолжалась и после того, как Дазай уехал учиться в Йокогаму. Акутагава испытывал смешанные чувства, когда Дазай наконец приезжал домой на каникулы и потом рассказывал ему днями напролёт про свою учёбу и новых друзей. Расстояние истончало бывшую почти болезненной привязанность Акутагавы к единственному другу, но делало это постепенно, так что Акутагава смог подумать и прийти к некоторым выводам в течение этого процесса. Метаморфозы неизбежны. Время беспощадно. Бывает, что проверенная годами дружба меняется. Надо позволить ей меняться. Можно сказать, что Гин была дарована Акутагаве, чтобы сделать его жизнь сносной. Дазай — чтобы изменить её один раз. Ацуши — чтобы изменить второй. Учась в школе, Акутагава считал, что ему трудно сходиться с людьми. Однако жизнь в общежитии показала, что это не так, просто то, насколько Акутагава откроется человеку, зависело не от него, а от поведения другого человека. Сосед по комнате Чуя Накахара стал вторым другом Акутагавы. Затем в круг друзей добавились Ацуши и Куникида. Самое яркое впечатление на Акутагаву произвёл Ацуши. Светлый и тёплый человек, который, однако, не носил розовые очки и не прибывал в иллюзиях относительно этого мира, — это сочетание было необычным. Для Акутагавы, который уже привык к душевному холоду за свои восемнадцать лет, по ощущениям это было похоже на то, как если зайти после холодной улицы в очень тёплую комнату — сначала жар больно щиплет щёки, а потом тело обволакивает приятная нега, а разум — чувство безопасности. Годы одинокой саморефлексии позволили Акутагаве быстро определить свой новый недуг — любовь. Как ни странно, она оказалась взаимной. Рюноске, который мог найти достаточно поводов считать свою жизнь чьим-то странным экспериментом, внезапно почувствовал, что ему дали чистый лист и возможность написать всё заново. И ему меньше всего хотелось, чтобы руки других людей, кроме него и Ацуши, оставили на этом листе свой липкий след. — Когда Дазай говорит колкости, ему нужна реакция, — Акутагава допил остатки чая. — Я не могу дать ему эту реакцию, потому что думаю в этот момент о том, что он имеет в виду на самом деле и как я должен отвечать, чтобы это не дошло до конфликта. Однако, — Акутагава посмотрел в глаза Ацуши, — я не думаю, что смогу промолчать и не довести до конфликта, если он неуважительно проедется по тебе, пусть даже в шутку. Ацуши впитывал каждое слово, произнесённое Акутагавой. — Кажется, теперь я понял, — сказал он, когда Рюноске закончил, и глаза его засветились нежностью. — Ладно, раскроемся перед Дазаем, когда ты решишь. Акутагава одобрительно прикрыл глаза, чувствуя себя благословенным.***
Гин вручила брату пакет с домашней едой от мамы и остановилась, чтобы собрать длинные распущенные волосы в хвост. — Как без меня были мои «Ящеры»? — спросила она, доставая резинку для волос из кармана пальто. — Завтра спросишь у Чуи лично, — Акутагава прищурился от сильного ветра. — У него были проблемы в пятницу? — обеспокоенно напомнила Гин. — Всё обошлось, нет? — Ну, как сказать, — задумчиво почесал подбородок Рюноске. — Узнаем завтра. Брат и сестра вышли с привокзальной площади и направились к автобусной остановке. По пути Акутагава рассказал Гин про случай с конференцией (история вызвала у Гин неподдельное сочувствие), а Гин Акутагаве — про то, как прошёл юбилей, и в целом про обстановку дома. — Знаешь, — решила подвести итог Гин, когда они пришли на место, — у них ведь одновременно покинули гнездо оба птенца. Это не могло не сделать их мягче. — По отношению к тебе, — фыркнул Акутагава. — По отношению к нам, — спорила Гин. — Ты же слышал, как мама обрадовалась твоему звонку. — Она была в хорошем настроении из-за твоего приезда, — не уступал Рюноске. — Боже мой, — Гин закатила глаза. — Вот в следующий раз поедем вместе, и ты убедишься, что я права. — Это общеизвестный факт про нашу семью, — Акутагаву внезапно очень заинтересовал асфальт у него под ногами, — все наши родственники из нас двоих тебя любят больше. — Ой, дурааак, — протянула Гин, замахиваясь на брата пакетом. Акутагава уклонился, сделав быстрый шаг назад. — У нас только один человек в семье любит меня больше, чем тебя. Сказать тебе, кто? — Ну, — Акутагава был уверен, что Гин скажет «отец». — Это ты, глупыш, — вскинула бровь Гин. — Стоит он тут с пакетом гостинцев и говорит, что его не любят. — Любовь, — Акутагава грустно улыбнулся. — Не знаю, как ты, но я уверен, Гин, что любовь выглядит иначе. Гин терпеливо вздохнула. Если бы из упрямства можно было получать энергию, её брат запросто обеспечил бы электричеством половину Йокогамы. — Да, у них корявая любовь, что уж тут поделать, — признала она. — Но не ты разве твердишь про то, что людей не изменить, их только принимать? Акутагава постоял несколько секунд в растерянности, а потом слегка опустил голову и улыбнулся. — Дожили. Меня отчитывает младшая сестра. — Да, отчитываю, — кивнула Гин и решила сменить тему. — Поехали ко мне на чай? Хигучи по тебе соскучилась. — Ты же сказала ей, что у меня есть отношения? — насторожился Акутагава. — Ага. Она погрустила один вечер и решила, что будет больше внимания уделять учёбе, — Гин махнула рукой. — Не думай об этом, не так уж сильно ты ей нравился. — Кстати, — Акутагава посмотрел сестре в глаза. — Ответь мне честно. — Что такое? — заволновалась Гин. Взгляд Акутагавы был очень строгий. — У тебя что-то есть с Тачихарой?***
— Ну, что скажешь? — Достоевский прошёл в зал выставки и остановился в ожидании, когда Дазай поравняется с ним. — Интересный он человек, этот Шибусава, — не глядя на Фёдора, рассуждал Дазай. — Как только ты начинаешь составлять о нём мнение, он непременно найдёт, чем тебя удивить. Не думаю, что за эти два часа у меня получилось его узнать. — Но кое-что было очевидно, — возразил Достоевский. — Ты не мог это не заметить. — Я понял, о чём ты, — улыбнулся Дазай. — Он мастерски отталкивает потенциальных учеников. — Поэтому он и остаётся известным в узких кругах, — добавил Фёдор. — В противном случае, этот музей давно бы носил его имя. — Но я всё-таки отдам ему должное, — Дазай остановился перед картиной, которая как раз принадлежала кисти их нового знакомого мастера. — Если бы мне потенциальные ученики задавали одни и те же вопросы про то, как скоро они смогут рисовать арты по аниме, и про то, откуда взять свой стиль, я бы тоже старался их оттолкнуть. — Я так понимаю, мы придём к нему ещё? — Достоевский встал рядом. — Определённо да. Фёдор и Осаму продвигались внутрь галереи, ненадолго останавливаясь возле каждой картины, иногда молча, иногда обмениваясь парой фраз, а иногда вступая в продолжительный диалог. — Как часто ты узнаёшь в картинах себя, Осаму? — внезапно спросил Достоевский, когда они остановились возле изображения маленького подсолнуха. Его лепески были чёрными и лежали на земле, а сердцевина была жёлтой и вздымалась в направлении крошечного квадрата голубого неба в правом углу картины. — Довольно редко, — признался Дазай. — Я чаще узнаю других. Вот это, например, Акутагава, — Дазай указал на картину с чёрным цветком. — Акутагава? — Достоевский с интересом наклонил голову, присматриваясь к картине. — Я вижу здесь зависимость. — Зависимость? — насмешливо переспросил Дазай. — На языке науки эта форма зависимости называется фотосинтезом. — Знаю, — улыбнулся Фёдор. — Однако, на то это и сюрреализм, а не иллюстрации к учебнику ботаники. Чёрные лепестки сливаются с почвой, — Достоевский вытянул вперёд руку, чтобы указывать на объекты, о которых говорил. — Но сердцевина ищет свет. Что будет, если мы закроем свет? — Достоевский заслонил квадратик неба ладонью. — Цветок умрёт? — Он сольётся с почвой, — предположил Дазай. — А сердцевина станет, — он задумался, — серой, я думаю. Лучше про цвета спросить Шибусаву. — Это не зависимость? — уточнил Достоевский. — Я думаю, это механизм выживания, — ответил Дазай. — Найдёшь что-то или кого-то, за что можно держаться, и тогда небытие не засосёт тебя. — Это зависимость, — кивнул Достоевский. — Что ж, — вздохнул Дазай, когда они двинулись к следующей картине, — тогда скажи мне вот что. Преодолевший зависимость или никогда ни от кого не зависящий — кто сильнее? — Я знаю, какой ответ ты ждёшь, — после короткой пары ухмыльнулся Достоевский. — Но я обману твои ожидания и скажу, что сильнее никогда не зависящий. — Вот как, — Дазай прикрыл глаза и улыбнулся. — Ты же знаешь, что я считаю, что человеческий разум детерминирован, — продолжил Достоевский, — поэтому если зависимость имела в нём место, она никуда не исчезнет и проявит себя вновь. Возможно, с другой интенсивностью, но неизменно проявит. — Детерминированность исключает развитие? — Дазай удивлённо посмотрел на своего друга. — Способность к развитию тоже детерминирована, — отрезал Фёдор. — Какое противное слово, — простонал Дазай. — Объявляю на него мораторий до конца дня. Некоторое время Достоевский и Дазай молчали, но каждый из них вспоминал чёрный подсолнух, тянущийся лепестками вниз, а сердцем к небу. — Я думаю, способность находить себе маяки во мгле, — это прекрасно, — поделился мыслями Дазай. — Как и умение находить новые, когда прежние перестали светить. — Акутагава нашёл тебе замену, верно? — с насмешкой спросил Достоевский. Этот вопрос застал Дазая врасплох. — Не думаю, что это верное умозаключение, — Дазай притворился, что его не задел вывод Достоевского. — Скорее он расширил свой список тех, кого можно впускать в сердцевину, — Дазай замер и добавил с уже наигранной грустью: — Мой мальчик вырос так незаметно. Фёдор усмехнулся. — Сентиментальность мало кому к лицу, — констатировал он. — Но ты исключение, Осаму. Дазай поморщился. — А склонность к убогим комплиментам тоже детерминирована? — они пошли дальше. — Думаю, это приобретается через среду общения, — парировал Достоевский.***
Чуя стоял перед кофейным автоматом на третьем этаже и пересчитывал монетки на ладони. Душа просила сегодня стаканчик горячего фруктового чая, сделанного из сомнительного порошка и воды. Внезапно чья-то ладонь легла ему на плечо. Чуя подпрыгнул от неожиданности, чуть не выронив мелочь, и злобно обернулся. — Какого чёрты ты… Ой, — перед ним стоял доцент Верлен. — Извините. — Накахара, — улыбнулся доцент Верлен. — Профессор Рембо только что сказал, что хочет видеть тебя на кафедре. Какое совпадение, что я тебя увидел. — Хочет видеть? — Чуя растерялся. — Ладно… Вчера Чуя первым делом зашёл к профессору на кафедру, чтобы объясниться за пропущенную конференцию. Рембо внимательно выслушал и отметил мужество, которое требуется для признания своих ошибок, но… «Поймите меня правильно. Меня очень утомляет работать со студентами, за которыми нужно бегать, напоминать что-то, контролировать. Я очень Вам рекомендую найти другого наставника». Морально Чуя был готов к такому ответу, однако он всё же отозвался в сердце больнее, чем Чуя рассчитывал. По большей части от того, что сам-то Чуя знал, что, согласись Рембо на наставничество, ему никогда не пришлось бы бегать на Накахарой и о чём-то ему напоминать. Пропуск конференции по собственной недальновидности был разовой акцией, и угрызения совести после неё точно повысили его будущую ответственность перед какой-либо впредь поставленной перед ним задачей. Чтобы поднять Чуе настроение, Акутагава и Ацуши заказали большой сет роллов. В ожидании доставки Чуя решил протестировать прогресс Ацуши в латыни, и под грозные взгляды своего строгого учителя Акутагавы Ацуши пришлось пережить импровизированный экзамен. Вскоре с выставки пришёл пропустивший сегодня пары Дазай и тоже заглянул узнать, как всё прошло. Узнав развязку истории, он признался, что не удивлён в том, что коммуникативные навыки Чуи не смогли её спасти. Накахара вспылил. Когда спустя десять минут вербального поединка Дазай с самодовольством констатировал: «Ну, теперь ты злишься, а не грустишь, моё дело сделано», от благородной смерти его спас исключительно звонок курьера. Забрав по пути Куникиду, Ацуши занёс в комнату ужин, и всё стало относительно спокойно до тех пор, пока Дазай, притащивший из комнаты недопитое вино, не решил поднять тост «за Рембо, ведь если бы он не кинул Чую, мы бы не поели сегодня такой вкуснятины». Второй раз от смерти Дазая спасло то самое вино. Через сорок минут расшумевшиеся Дазай и Чуя ушли к Достоевскому, прихватив с собой Куникиду, освободив комнату для удивлённых такой быстрой переменой Ацуши и Акутагавы. Постучавшись, Чуя зашёл на кафедру, подозревая, что Верлен что-то перепутал. Например, фамилию студента, которого вызывал Рембо. Профессор поднял вечно усталые глаза на вошедшего. — Накахара, Вы мне были нужны. — Да, я в курсе, — неуверенно произнёс Чуя. — Доцент Верлен сказал. — Произошла одна вещь, — Рембо сжал руки в замок, — которая заставила меня изменить вчерашнее мнение относительно Вас. — Вы… — начал Чуя, но резкий скрип двери заставил его вздрогнуть второй раз подряд за эти несколько минут. Оглянувшись с негодованием назад, Чуя опять увидел Верлена. — Поль, нельзя было открыть дверь потише? — в спокойном голосе Рембо слышался едва заметный укор. — Вы напугали студента. — Всё в порядке, — взволнованно возразил Чуя. — Так, получается, я всё-таки смогу писать курсовую у Вас? — Я, конечно, не настаиваю, — Рембо поёжился, как будто по кафедре прошагал сквозняк. — Спасибо, — Чуя был шокирован и с трудом верил в происходящее. — Но, если, конечно, это не очень нагло с моей стороны, — он старался подбирать слова, — почему Вы передумали? Вместо ответа Рембо пододвинул к Чуе два распечатанных листа, на которых Накахара узнал написанные им самим заказные работы для четверокурсников. — Эти работы подписаны другими именами, — Рембо абсолютно не менялся в лице, — но Вы выдаёте себя с головой. Ну, подойтите ближе и посмотрите, — с лёгким недовольством продолжал он, увидев, что Чуя не понимает, о чём речь. — Риторические вопросы в каждом заключении, цитаты из других работ, если образ повторяется у автора, передача своих собственных переживаний по каждому символу, что даёт дополнительную ценность анализируемому стихотворению, подчёркивая его влияние на лично Вас. Читая эти работы, я всё же убедился, что мне давно не попадались такие тонко чувствующие поэзию студенты, как Вы. Признаюсь честно, я был бы рад с Вами поработать и понаблюдать, как Ваш потенциал раскроется под моим руководством. Чуя заморгал и быстро прикрыл рот рукой, стараясь спрятать улыбку за фасадом задумчивости. — Господин Рембо, — насмешливо подал голос Верлен. — Вы уж расскажите мальчику правду, иначе он так и будет думать, что Вы с полуслова узнали его стиль, и что Вас никто даже не натолкнул на эту мысль. Рембо бросил мягкий взгляд в сторону Верлена. — Когда Вы уже пойдёте домой, господин Верлен? У вас, насколько мне известно, пары уже закончились. — А у Вас ещё нет, — Верлен положил ногу на ногу. — Я подожду Вас и мы поедем вместе, чтобы мне не пришлось за Вами возвращаться. — В общем, Накахара, — сменил тему Рембо. — После того, как я собрал работы у четвёртого курса, и не успел ещё заняться их проверкой, к нам на кафедру пришёл студент, я не помню его имя, но, насколько я понял, это Ваш сосед по общежитию. Высокий, тёмненький, любимчик доцента Мори. Глаза Чуи округлились от удивления. — И что он сказал? — Он принёс какие-то книги от доцента Мори, которые оказались вообще не с нашей кафедры. Потом стал благодарить меня, что я позволил Вам, несмотря на Ваше «раздолбайство» (это прямая цитата), послушать мой курс для четвёртого года обучения. Чуя начал понимать, к чему идёт дело. — Я удивился, и тогда этот юноша поведал мне, что вчерашний вечер Вы старательно посвятили тому, чтобы выполнить зачётное задание для моего курса, так ещё и сделать его в двойном размере. Разумеется, после этого я внимательно просмотрел все работы, и нашёл среди кипы те, которые принадлежат Вашей руке, — внезапно Рембо нахмурился. — Вы, должно быть, взяли за свою работу финансовое вознаграждение? Это было слишком очевидно, поэтому Чуя кивнул. — Боюсь, Вам придётся его вернуть, — голос Рембо был твёрд. — Ваши клиенты получат незачёт. На будущее, я Вас прошу, воздержитесь от подобных авантюр. Если люди не хотят трудиться головой, то им нет места на моём курсе. — Хорошо, — выдохнул Чуя. — Я могу идти? — Подождите пару минут, — и тут Чуя впервые в жизни увидел, как Рембо ему улыбается. — Давайте обсудим, как мы превратим одну из ваших работ, — Рембо указал на листы, — в статью.***
В полупустой столовой Дазай и Ацуши выбрали дальнее место у окна. У Ацуши сегодня выдался отличный день — Йосано похвалила его чтение вслух на латыни, о чём он, правда, решил незамедлительно написать Акутагаве и получил замечание. Затем на семинаре по зарубежной литературе он был в ударе и получил хорошие баллы, а вот на семинаре по истории, к которому он подготовиться не успел из-за вчерашней операции по спасению Чуи Накахары от уныния, ему удалось отсидеться, потому что одногруппники неплохо тянули. На четвёртую пару по непрофильному предмету Ацуши идти не хотелось, но совесть не позволяла ему решиться на прогул самостоятельно, и как раз в это время ему написал Дазай. Если бы Ацуши знал Дазая столько, сколько Акутагава, он бы заметил что-то странное в его лице, когда тот улыбался. Словно глаза его в этот момент не только не улыбались, но, напротив, становились холоднее, чем обычно. Это было предвестие той самой третьей фазы Дазая. — Ацуши, — нарочито весёлым голосом пропел Дазай, нацепив на вилку кусочек брокколи. — Давай поиграем в игру. Я расскажу тебе свои наблюдения, а ты попытаешься сам сделать вывод. — Хорошо, — кивнул Ацуши. Он не понимал, что Дазай к чему-то клонит, и был абсолютно спокоен. Дазай прожевал еду и сделал маленький глоток чёрного кофе. — В субботу вы с Акутагавой пошли за продуктами, но пропали на два часа, — Дазай увидел, как округлились глаза Ацуши, и довольно ухмыльнулся. — А вечером того же дня я увидел, что вы стали носить парные браслеты. — Они не парные, — пролепетал Ацуши, внезапно заинтересовавшись трещиной на столешнице. — Разве? — удивился Дазай. — У них одинаковый цвет. Однако, не суть, — он отломил кусочек булочки, чтобы собрать с тарелки оставшийся соус. — В жизни бывают совпадения, я это знаю. Но, — внезапно холод из глаз исчез, уступив место взгляду хищной птицы, выследившей добычу, — Чуя с воскресенья начал стучать в свою комнату, если в ней находитесь вы с Акутагавой вдвоём. — Неееееет, — Ацуши закрыл лицо руками. — Как же так? — Мне одно не понятно, Ацуши, — Дазай, словно мастер-кулинар, добавил в свой голос несколько граммов возмущения. — От меня-то зачем скрывать? Я могу понять желание людей держать личную жизнь в тайне, но, — Дазай отодвинул тарелку, закончив с обедом, — Чуя значит был в курсе, а от меня вы прятались? Ацуши, всё ещё пряча лицо в ладонях, раздвинул пальцы и впервые посмотрел Дазаю в глаза. — Акутагава не хотел, чтобы ты стебался надо мной. — Вот оно что, — Дазай задумчиво подпёр рукой подбородок. — Да, так-то это имеет смысл. Ацуши с грустью посмотрел на свою тарелку. Почему-то ему казалось, что он подвёл Акутагаву. От аппетита не осталось и следа. — Что ж, — Дазай довольно потянулся и сцепил руки в замок за головой. — Как давно это продолжается у вас? — Два месяца, — вздохнул Ацуши. — Два месяца! — воскликнул Дазай. — Так латынь была просто предлогом, чтобы чаще проводить время вместе? — Нет, — покачал головой Ацуши. — У меня правда с ней катастрофа, ну, была, пока Акутагава не стал помогать. — А ведь это я предложил тебе позаниматься с Акутагавой, — вспомнил Дазай. — А тебе, значит, только это и было нужно, да? Подожди-ка, — глаза Дазая сверкнули догадкой. — Может, вы и карты нам предложили специально, чтобы спровадить в одну комнату на вечера? — Нет, ты что, — смущённо хихикнул Ацуши. — Нет, конечно. — Чья была идея? Ацуши наконец понял, какими жалкими выглядят его попытки обмануть Осаму. — Акутагавы, — вздохнул он. Дазай удовлетворённо закрыл глаза и поэтому не заметил, как взгляд Ацуши неожиданно сместился к пространству у него за спиной. — Ученик попытался превзойти учителя. И у него почти получалось, пока этот недалёкий Накахара вас не выдал с головой. Ну серьёзно, какой идиот будет стучать в свою комнату при посторонних? Ай! — речь Дазая прервал крепкий подзатыльник. — Дазай! — Чуя за его спиной был в ярости. — Я же просил тебя не вмешиваться! Потирая затылок, Дазай повернулся к Накахаре. Осаму сидел за столом, поэтому смотрел на Чую снизу вверх, что, в принципе, было редкостью в их отношениях. — Кажется, моя карта не сыграла, — виновато признал Дазай, и у Чуи округлились глаза. — Чуя, если даже увидев твои разборы двух стихотворений из программы на год вперёд Рембо не захотел продолжать с тобой работать, то он просто старый идиот, который сам не понимает, что теряет. — Он захотел, — прошипел Чуя. — Ах, он захотел? — голос Дазая прозвучал ласково, но уже через секунду в его глазах загорелся огонь. — Тогда какого чёрта ты сейчас кидаешься на меня, как недокормленный пинчер? — Потому что я сам хотел разобраться! — кричал Чуя. — Я просил тебя держаться от этой ситуации подальше, ты сделал прямо наоборот! — Сам ты хотел разобраться вчера, — злобно хмыкнул Дазай. — И, если мне не изменяет память, как-то у тебя это не очень получилось. — Ты подставил людей! — не успокаивался Чуя. — Ты сам свёл их со мной и выдал с потрохами! Это подло, Дазай! — Подло? — холодно переспросил Дазай. — Они мне никто. Я просто удачно использовал их инфантилизм, лень и некомпетентность, чтобы помочь другу, который из-за меня же попал в паршивую ситуацию. Чуя молчал, испепеляя Дазая взглядом. — А взамен, — успокоившийся Дазай пожал плечами, — я получаю увечье и на меня орут. Чёрта с два я за тебя впрягусь когда-либо ещё, Накахара Чуя. — Что за книги ты принёс Рембо на кафедру? — голос Чуи тоже стал спокойнее, однако в нём по-прежнему отдавались лёгким звоном нотки недавнего взрыва. — А, это, — Дазай улыбнулся, однако его глаза оставались немыми. — Я сказал Мори, что мне срочно нужен предлог, чтобы попасть на кафедру к Рембо, и он дал мне какие-то книги и сказал, «Сделай вид, что я возвращаю их через тебя». Если честно, я и сам думал, что это книги Рембо. Оказалось, Мори тоже тот ещё мошенник, — Дазай замолчал, когда рука Чуи неожиданно сжала его плечо. — Спасибо, — произнёс он. — Я ненавижу это, но я перед тобой в долгу. — Не стоит, — усмехнулся Дазай. — Корыстный интерес никто не отменял, верно? — А? — не понял Чуя. — Если бы Рембо тебя отверг, — Дазай потянулся и встал из-за стола, — ты бы совершенно точно побежал к Мори. А у меня нет никакого желания видеть твоё лицо ещё и на консультациях. — Узнаю Дазая, — хмыкнул Чуя. — А ведь я уже почти поверил, что ты хороший человек. — Какие глупости, — согласился Дазай. — Ацуши, ты идёшь? — Едем домой? — Ацуши задвинул стул и стал собирать грязную посуду на поднос. — Я в библиотеку, — Чуя развернулся и пошёл к выходу из столовой. — Рембо поручил писать статью. Если бы Ацуши посмотрел в этот момент на Дазая, он бы смог заметить, как кончики его губ дрогнули в еле заметной улыбке.***
— Дазай, — попросил Ацуши, когда они с Осаму вышли из здания университета. — Ты не мог бы продолжать делать вид, что ничего не знаешь? Они прошли по тёмно-синим теням, которые оставляли высокие деревья. Солнце светило ярко и приходилось щурить глаза. Сильный ветер раскачивал ветки, поэтому птичьи концерты на сегодня были отменены. — Ради Акутагавы, да? — Дазай с тоской посмотрел на длинную автомобильную пробку возле автобусной остановки. — Может, пройдёмся пешком? Ацуши не возражал. Дазай познакомился с Ацуши только в этом учебном году, но мальчишка ему приглянулся с самого первого дня. В его окружении он был, пожалуй, единственным другом, не способным на прямую или пассивную агрессию, и это было буквально глотком свежего воздуха. Определённо, Дазай был рад, что именно такой человек нашёл путь к закрытой душе Акутагавы. — Мы всегда можем договориться, — Дазай хитро посмотрел на своего соседа. — Ты же знаешь, я могу отыграть что угодно, включая полное неведение и наивность, когда меня не отвлекают всякие бытовые мелочи вроде генеральной уборки. — Я не знаю, стоит мне возмутиться, — вздохнул Ацуши, — или обрадоваться, что я легко отделался. Некоторое время шли молча. — Ацуши, — на светофоре Дазай повернулся к соседу. — Да? — глаза Ацуши готовы были впитать каждое его слово. — Не разбей Акутагаве сердце. Он очень чувствительный. — Конечно, — открыто улыбнулся Ацуши. — Я буду его беречь. По пути в общежитие Ацуши, впервые нашедший в Осаму доверенное лицо, с которым можно поделиться самым сокровенным, увлечённо рассказывал ему про то, как начались их с Акутагавой отношения и какие выводы он уже успел сделать за прошедшие два месяца. Дазай слушал, но с каждым предложением Ацуши его интерес уменьшался. Фасады зданий закрывали небо и давили на сознание. Скрипел асфальт, ухо выхватывало обрывки скучных и однообразных разговоров прохожих. Возможно, пойти пешком было плохой идеей, потому что Дазай не мог закрыть глаза и перестать видеть эти десятки и сотни нескончаемых единиц человеческого потока — десятки и сотни тел, которые однажды будут сокрыты в земле, и те, кто унаследуют поверхность земли, никогда не узнают, какие фальшивые шедевры пытались писать графоманские души их предков. Прибывая в неведении, они последуют по той же дороге. Тела живых и мёртвых скованы одной и той же, ржавой от тысячелетий, холодной до онемения, цепью. Такие мысли крутились в голове Дазая Осаму каждый раз, когда в его разуме начиналась зима.
