Non scholae discimus

      Единственное мудрое наставление, которое Акутагава получил от Дазая накануне его первого учебного года в университете, звучало так:       — Запомни, мой вечный кохай, — Акутагава поморщился от этого прозвища, — невозможно посетить все пары в семестре. Поэтому, когда тяжесть бытия не даст тебе волочить усталые ноги в альма-матер, без зазрения совести сдавайся ей на милость.       Акутагава скептически фыркнул. Он не обладал феноменальной способностью Дазая выуживать информацию буквально из воздуха, а затем прочно фиксировать её в памяти. Если Рюноске пропустит пары, ему потребуется приложить большие усилия для того, чтобы не отставать в материале (по крайне мере, так считал сам Акутагава, и скорее всего он по обыкновению был к себе слишком строг). Быть хуже других на сессии Акутагаве не хотелось, поэтому он списал совет Осаму со счетов, едва его услышав.              Однако в пятницу утром случилось невероятное.              Акутагава Рюноске проспал пары.       Ещё когда в приоткрытые глаза Акутагавы хлынул дневной свет, Рюноске почувствовал неладное. Повернув голову и приметив пустую, аккуратно заправленную кровать Накахары, он подскочил, лихорадочно нащупывая телефон.       Первой мыслью Рюноске было поехать в университет и успеть хотя бы на последнюю пару. Второй его мыслью было «невозможно посетить все пары в семестре, мой вечный кохай».       Как бы там ни было, Акутагава остался в общаге.       Отсутствие верхней одежды в блоке означало, что никого из соседей не было дома. Акутагава тихо вернулся в комнату и залез обратно в постель. Он решил экономить энергию, потому что смелость, необходимая, чтобы спросить у Ацуши, пойдут ли они на вечеринку к журналистам вместе, потребует очень много энергии.       Акутагава не знал, что Ацуши встретит Кенджи и Танидзаки в университете и поедет к ним домой сразу после пар. Настроение у Накаджимы было рассеянным, зачёт по латыни намечался уже в понедельник, и тигр знал, что если вернётся в пустую общажную комнату и предастся там унынию, то уже никакие силы не вытащат его на вечеринку к журналистам.       Акутагава коротал время за просмотром комедийных обзоров на фильмы (спасибо Накахаре, который подсадил Рюноске на эту дичь прошлой ночью). Периодически (где-то с интервалом в минут двадцать) он отвечал на сообщения Кенджи. От Кенджи он узнал, что они забрали Ацуши прямо с университета, и от него же получил приглашение присоединиться к ним пораньше.       Акутагава смахнул с экрана всплывающее окно с сообщением и задумался. Шёл шестой день их с Ацуши ссоры, а казалось, что они не общались уже месяц.       Шесть дней без пререканий с глупым, смешным, тёплым тигром.       У Рюноске была гордость, которая не позволяла ему признать свою ошибку первым. Но когда они с Ацуши окажутся в одной компании, возможно, даже не нужно будет ничего признавать? Может, получится просто притвориться, что всё как раньше?       Тем временем Ацуши, обедая бутербродами в квартире журналистов и слушая их весёлые разговоры, думал о прямо противоположном — как им с Рюноске будет трудно делать вид, что ничего не случилось. Накаджима считал, что он абсолютно не умеет притворяться и надеялся, что, находясь в одной компании, они с Акутагавой не будут вербально пересекаться настолько часто, чтобы выдать себя с головой. Конечно, Ацуши тоже жаждал примирения, но ему и в голову не приходило, что это можно сделать как-то иначе, кроме как поговорить наедине и признать свои ошибки.       Чем меньше времени оставалось до приезда Акутагавы, тем больше Ацуши чувствовал, что зря они не обсудили свои проблемы накануне. Непонятно было даже, в каком статусе они сейчас находились — на друзей не похоже, на людей в отношениях тоже, но ведь при этом они официально не расставались, а значит, они ещё не бывшие, верно? Тем более Дазай сказал, что «из-за такой ерунды не расстаются».       «Что бы сделал на моём месте Дазай?» — спросил себя Ацуши и не смог найти ответ. Ему подумалось, что Дазай, любящий раздражать людей, никогда не причинял никому из своего окружения настоящую боль.

***

      В маленькой квартирке было уютно и весело. Компания собралась небольшая — жильцы квартиры, Ацуши, Акутагава, девушка Танидзаки Наоми и её лучшая подруга Кирако Харуно. История знакомства Танидзаки и Наоми была в высшей степени нетривиальной: их родители сошлись, когда Джуничиро было десять, а Наоми — одиннадцать лет, формально сделав их сводным братом и сестрой. Однако кровного родства между ними не было, поэтому, дождавшись совершеннолетия, эти двое открыто объявили о своих отношениях, начавших зарождаться в старшей школе. Правда, Наоми до сих пор любила называть своего парня «братиком», каждый раз забавляясь с реакции окружающих.       Милая, весёлая Харуно быстро нашла общий язык с Ацуши. «Неудивительно», — мрачно подумал Акутагава, глядя на то, как они хихикают над каким-то видео из тик-тока. — «У неё вайб кошатницы».       Так получилось, что большую часть вечера Акутагава находился под крылом Кенджи и, как ни странно, Наоми. Несмотря на то, что общаться с Ацуши «как раньше» оказалось в условиях компании ещё труднее, скучать Рюноске не давали.       — Братик, давай поменяемся местами, — попросила Наоми, пока Ацуши раздавал карты для «дурака». — Я хочу гасить тебя вместе с Рюноске.       — Ты бы спросила сначала самого Рюноске, — ворчал Танидзаки, послушно перемещаясь на место Наоми, за что получил от неё быстрый поцелуй в висок, — мне кажется, он хочет гасить кого-то другого.       Танидзаки помнил, какая нешуточная борьба в дженгу разгоралась в Сагамихаре в ночь их знакомства с юными филологами.       Впрочем, как оказалось, гасить своего бойфренда Наоми планировала только на словах. В реальности же, как только между бровками Джуничиро прокладывалась тонкая напряжённая морщинка, Наоми становилось его жалко. Тогда она начинала беречь свои карты. Учитывая, что карточный бог был весьма благосклонен к Наоми, то, как только счастливчик Танидзаки выходил из игры, девушке приходилось гасить Акутагаву.       По иронии судьбы, три раза подряд игра завершалась дуэлью Акутагавы и Ацуши. Все три раза побеждал Рюноске.       — Малыш, да тебя здесь вообще не жалеют, — воскликнула Наоми, когда Акутагава в очередной раз закидал Ацуши козырными картами и вышел из игры.       — Он всегда так делает, — Ацуши мрачно поднял глаза на соседа по блоку. — Акутагава нездоровый человек в плане конкуренции.       — Как там твоя подготовка к латыни? — в голосе Акутагавы чувствовалась лёгкая насмешка. — Куникида от тебя ещё не отрёкся?       — Куникида меня не готовит, — буркнул Ацуши. — Я не такой беспомощный, как ты обо мне думаешь.       — Всё в порядке? — Харуно уловила подозрительные нотки в интонации Ацуши. Она не знала про отношения Ацуши и Акутагавы, но в данный момент ей было сложновато поверить даже в то, что они друзья.       — В полном, — заверил девушку Ацуши. — Но давай поменяемся местами?       Акутагава, разглядывая случайную карту из сброшенной кучи, упорно игнорировал то, как Ацуши перемещался на место Харуно.       Танидзаки и Кенджи переглянулись. Они понимали, что между гостями что-то произошло, и это что-то явно случилось до карточных игр. Однако лезть в чужие отношения было последним делом, да и сами Ацуши с Акутагавой явно воспротивились бы любой помощи извне.       Акутагава, решаясь отпустить острый комментарий в адрес Ацуши по поводу его латинских дел, преследовал заданную самому себе изначально цель: вести себя так, словно ничего не произошло. Стратегия оказалась антиэффективной: слова Рюноске подтвердили худшие опасения Ацуши — о том, что он в голове Акутагавы в первую очередь образовательный проект.

***

      Вечер продолжался. Привезённая курьером еда съедалась, чай выпивался литрами, игры сменяли друг друга, а рассказанные истории заставляли поверить в то, что роскошь человеческого общения — самая большая в жизни. По сути, это было похоже на прошлые месяцы, когда Акутагава и Ацуши были вместе, но не давали никому об этом знать в компании. За исключением того, что сейчас у них обоих скребли кошки на душе.       Акутагава оставил свои попытки решить проблему её игнорированием и просто сдался на волю Кенджи и Наоми. Накаджима, в свою очередь, узнал о себе кое-что новое. Оказалось, что он не так уж плох в притворстве, если это нужно для поддержания эмоциональной обстановки в компании. Учитывая, что у Акутагавы на удивление хорошо получалось социализироваться на этот раз, Ацуши не хотел отставать и тоже стремился весело провести время, хотя бы внешне.       Поздно вечером Харуно и Наоми пошептались и на пару минут скрылись на кухне. Когда они вернулись, у Наоми были в руках два бокала и бутылка сакэ, а у Харуно — стопочка одноразовых стаканчиков. Наоми при этом укоризненно смотрела на Танидзаки.       — Мы не так часто принимаем гостей, — почесал в затылке оправдывающийся Танидзаки. — Нам не нужно раньше было больше двух бокалов.       — Я нашла одноразовые стаканчики, — сообщила Харуно, показывая свою добычу.       — Но одна бутылка на шестерых — это сильно, — Наоми изящно подняла бровь.       — Я схожу в магазин, — с энтузиазмом поднял руку Кенджи. — Кто желает присоединиться?       Короткую тишину нарушил голос Акутагавы:       — Я схожу с тобой.       Ацуши удивлённо поднял глаза, но Акутагава этого, кажется, не заметил. На самом деле, удивляться не стоило. Рюноске не собирался пить алкоголь. Его желание сходить за горячительными напитками являло собой часть очень коварного плана. План заключался в том, чтобы свалить из планирующей бухать компании до того, как его начнут уговаривать остаться.              — Ты уверен? — огорчился Кенджи, когда Акутагава передал ему пакет у крыльца и сообщил, что собирается домой. — Даже не зайдёшь попрощаться?       Акутагава покачал головой.       — Если меня начнут уговаривать, то я могу нагрубить в ответ, и потом… — Акутагава чуть не сказал «Ацуши», но в последний момент остановил себя, — …и потом кому-то будет за меня стыдно.       Кенджи понимал, что Рюноске не переубедить, поэтому коротко кивнул.       — Ладно. Спасибо большое, что пришёл!       — Спасибо, что позвали, — ответил Акутагава.       — Соберёмся как-нибудь ещё, — улыбнулся Кенджи.       — Обязательно.       — Можно вопрос?                          Это прозвучало неожиданно, и Рюноске замер. Он догадывался, что именно хотел спросить Кенджи, и ему совсем не хотелось отвечать.       — Что хочешь, если это не про Ацуши, — голос Рюноске звучал бескомпромиссно.       Кенджи понимающе вздохнул.       — Тогда я просто скажу кое-что, — мягко продолжил он, и сердце Акутагавы сжалось. — Когда мне становится сложно с кем-то дорогим, я мысленно перечисляю себе все случаи, когда этот человек делал меня счастливым. Мне помогает.

***

      Акутагава не пошёл домой сразу. Он гулял по ярко освещённым йокогамским улицам и пытался примирить себя с мыслью, что Ацуши и вправду хорошо без него. Не то, чтобы Акутагаве хотелось, чтобы тигр убивался по нему, но просто… Если вам одинаково и с человеком и без него, но при этом без него ваши нервы в большей безопасности, выводы напрашиваются сами собой, верно?       От холодного ветра слезились глаза, но Акутагава яростно стиснул зубы. Не время раскисать. Пока Ацуши не сказал прямо, что Акутагава всё испортил, ещё можно было что-то сделать. Ацуши ведь говорил ему в Сагамихаре… Как это звучало? «Никто не убьёт тебя за ошибки?»       Рюноске горько хмыкнул. Ну вот ты уже и признал первый свою ошибку. Как же ты убог.       Телефон тем временем молчал. Никакие тигры не писали и не звонили, чтобы спросить у Акутагавы, почему он ушёл так рано. Был ли смысл делать первый шаг, если уверенности в том, что Ацуши это нужно, у него становилось всё меньше и меньше?       Что ни говори, а новая жизнь, которая началась осенью, принесла с собой и новую боль. Рюноске не знал, что делать. Он с тоской вспоминал о том, что в его родном городе, когда тревожащие вопросы доводили его до крайности, ему было достаточно спуститься на два этажа вниз, чтобы найти ответы.       Интересно, чем сейчас занимается Дазай в Киото? Скорее всего, уже опять разводит Чую на выпивку?       — Дазай, — голос Акутагавы звучал очень глухо и расстроенно, и Осаму напрягся. — Прости, что отвлекаю. Но мне очень нужен взгляд со стороны.       Дазай бросил взгляд на дверь, ведущую в бар, и направился за угол, подальше от городского шума.       — Сегодня что, день невиданных чудес? — уточнил он в трубку. — Выкладывай, радость моя, но учти: если ты начнёшь плакать, я точно расскажу об этом Ацуши.       Акутагава вымученно улыбнулся. Как и годы до этого, уже только то, что Дазай слушает, начинало успокаивать.       В течение следующей пары минут он рассказал Дазаю, как ходил на вечеринку Танидзаки и Кенджи, и как там было вполне весело, за исключением того, что они с Ацуши почти не общались. И как потом компания решила перейти на более крепкие напитки, и Акутагава, не переносящий алкоголь, ретировался, но Ацуши, судя по всему, не придал этому никакого значения и даже ничего не написал по этому поводу.       — Мне кажется, он не хочет со мной мириться, — подытожил Акутагава, глядя на кончики своих ботинок.       Повисла пауза на несколько секунд, а потом Акутагава чуть не оглох от того громкого вздоха, который Дазай испустил прямо в динамик телефона.       — Разве у вас с тигром образовалась настолько крепкая дружба, что ты так переживаешь? — в голосе Дазая слышались возмущённые нотки. — Я чувствую уколы дружеской ревности. Веришь?       Сердце Акутагавы забилось сильнее. Он не замечал, как попадается в ловушку. Всё, о чём он думал, — что ему придётся прямо сейчас сказать Дазаю правду, иначе тот не сможет дать ему подходящий совет.       Ох, не так себе представлял Акутагава этот момент. Совсем не так.       — Тут такое дело, — тихо произнёс Акутагава, всё ещё не веря, что он действительно это говорит. — Мы с Ацуши… Не просто друзья… Вот. Да.       — Да ладно??? — завопил Дазай, и Акутагава, поморщившись, отодвинул телефон подальше от уха. — Правда??? Я так удивлён!!! Это же настоящая сенсация!!!       — Ты давно понял, да? — мрачно догадался Рюноске.       — Акутагава, — голос Дазая значительно повеселел, — вы с тигром — ходячая иллюстрация того, какой беспорядок происходит, когда два неуверенных в себе человека начинают строить отношения.       Костяшки пальцев Акутагавы побелели там, где он сжимал телефон. Он чувствовал себя идиотом, и ему это не нравилось.       — Это твоя поддержка? — шипел Акутагава. — Ты думаешь, это то, что я рассчитывал услышать?       У Дазая не было настроя быть снисходительным.       — Ты прекрасно знал, на что идёшь, когда набирал мой номер, — осадил он Акутагаву. — Так что молчи и вникай.       Рюноске недовольно послушался.       — Ты очень дорог и важен для Ацуши, — Дазай выбросил погасшую сигарету в урну. — Но он до сих пор ранен твоими словами. Не потому, что ты плохой и ужасный, раз сказал эти слова, — добавил Дазай, потому что знал, в каком направлении может пойти мысль Акутагавы после этих слов, — а потому, что он теперь думает, что был для тебя опытом в дрессировке больше, чем объектом нежных чувств.       — Да с чего он это взял? — воскликнул Акутагава.       — А ты думаешь, ты один с искажениями восприятия? — усмехнулся Осаму. — Скажу по секрету, все люди такие. Ничего нового. Балласт за спиной есть у всех, — Дазай сделал короткую паузу, раздумывая, стоит ли ему продолжить свою следующую мысль. — Ацуши так-то тоже не заменял тебя рисованием, когда ходил к Шибусаве, знаешь ли, это кто-то просто включил свои детские комплексы на всю катушку.       Акутагаве нечего было возразить. Чувствуя, как мысли в голове приходят в порядок, он развернулся в сторону общежития.       — Что же мне делать?       Холодный ветер пробежался по волосам Дазая, и Осаму пожалел, что не находится сейчас рядом с Рюноске и не может по-отечески потрепать его по голове.       — Раз-го-ва-ри-вать, — по слогам пропел Дазай. — Надумать можно тысячу всего, и плохого и хорошего, но наш Ацуши, он… — Акутагава почувствовал в голосе Осаму лёгкую улыбку, — не умеет врать. У него всё будет написано на лице, если только ты будешь слушать его, — последние слова звучали строго, — а не пытаться защищаться.       — Понял, — обречённо кивнул Акутагава.       — Не будь ссыклом, — продолжал Осаму. — Ты вообще везунчик, ты влюбился в самого доброго и искреннего человека на моей памяти, ещё и взаимность получил, — внезапное осознание вспыхнуло в голове Дазая. — Рюноске…       — Чего? — Акутагава насторожился. Дазай очень редко называл его по имени.       — Взаимность — это лотерея, — заявил Дазай, опираясь на свой ещё совсем свежий печальный опыт. — Тебе выпал золотой билет. Не профукай, иначе я тебя никогда не прощу.       — Я понял, — с каждым словом Дазая Акутагава чувствовал всё большую решимость. — Спасибо, Дазай.       — Ага, — отмахнулся Осаму. — Сегодня же поговори с ним. Завтра проверю.       По пути домой Акутагава вспоминал, каким сонным Ацуши выглядел на самой первой в году сходке первокурсников в общаге. У него были лохматые волосы и пижама с тиграми. Акутагава и Ацуши уже тогда были знакомы как соседи по блоку, и большую часть вечера они держались вдвоём, чтобы не потеряться в стремительно пьянеющей толпе. Благодаря тигру Акутагаве не было тогда одиноко. И вообще в последующие дни не было одиноко.       До недавнего времени.       Запястье Акутагавы обнимал браслет со словом Rashomon. Если бы не Ацуши, Акутагава никогда бы не узнал, что его собственное сердце настолько глубокое, что он может не спать всю ночь, доводя себя до крайней точки кипения ради того, чтобы удивить другого человека и оставить ему физическое напоминание о том, как он важен.       Lux in tenebris. Это то, что случилось с Акутагавой этой осенью. Билеты в художественную галерею лежат теперь между страницами Сетон-Томпсона. Из-за того, что глупый тигр перепутал вокзалы в Сагамихаре, у Акутагавы и Ацуши появились новые друзья. Сколько часов Акутагава и Ацуши провели за латынью — невозможно посчитать, но Ацуши определённо делал успехи, хотя Рюноске и избегал ему это говорить до зачёта. Как бы Акутагава ни любил заявлять о том, что на кону стоит его репутация как дрессировщика, за напускной небрежностью он очень гордился тем, как сильно вырос Ацуши. И переживал, что этого всё равно недостаточно для высокой оценки на зачёте. Ацуши очень старался, и его усилия должны быть оценены по достоинству, но что делать, если они не будут?       Акутагава знал, что есть пределы тому, что может сделать человек, и момент капризной удачи нельзя списывать со счетов.       Каждое занятие в их с Чуей комнате, заканчивающееся поощрительным просмотром аниме, все неловкие прикосновения ладоней, и каждый раз, когда лоб Ацуши касался плеча Акутагавы, — сейчас это всё сплелось в одно общее многогранное воспоминание, которое так сильно заставляло Акутагаву скучать по Ацуши, что хотелось выть.       Акутагава не знал, сможет ли он повернуть время вспять, но мысль о том, что он даже не попробует и из-за этого потеряет главный источник серотонина в своей жизни, вызывала скрипучую злость.       Когда Рюноске переступил порог блока, из соседней комнаты на звук открывшейся двери неожиданно вылез Ацуши.       — Ты так внезапно ушёл, — растерянно произнёс он.       — Я не любитель пьяных компаний, — пожал плечами Акутагава, отводя взгляд.       Ацуши некоторое время нерешительно наблюдал за тем, как Акутагава разматывает шарф, вешает на крючок куртку, снимает ботинки.       — Ну, ладно, — пробормотал он и развернулся, чтобы пойти обратно в свою нору.       — Накаджима, — окликнул его Акутагава, и Ацуши остановился.       Акутагава не колеблясь смотрел тигру прямо в лицо.       — Что мне сделать? Как мне… — Акутагава чуть замешкался, пытаясь найти слова, бессмысленно завидуя красноречию Дазая. — Исправить… То, что я сказал тебе?       Глаза Ацуши расширились от удивления.       — Ты правда хочешь?       Акутагава почувствовал, как начинает закипать.       — А почему бы мне не хотеть?       — Потому что я… — Ацуши почесал затылок, — тебя разочаровал, да?       — Ты идиот? — прищурился Рюноске. — Не вздумай так говорить никогда.       Жизнь Акутагавы дала ему достаточно опыта, чтобы он узнал, каково это — быть разочарованием. Он не хотел, чтобы Ацуши когда-либо испытывал это горькое и бескрылое чувство.       Накаджима обхватил себя руками. Это было самое ближайшее к полноценному разговору, что они имели с Акутагавой за последние шесть дней, и ему не хотелось всё портить.       С другой стороны, это также был и шанс прояснить все недосказанности, и не воспользоваться им означало обречь отношения на провал.       — Ты знаешь… — Ацуши старался быть смелым, поэтому поднял глаза и посмотрел в лицо Акутагавы. Серые глаза Рюноске смотрели строго, и Ацуши не чувствовал в них поддержки. Из-за этого говорить было трудно, но не сказать было нельзя. — Когда люди много ждут от себя, они обычно много ждут и от других. Ты… твоя планка слишком высока, — Ацуши сглотнул. — Я не дотягиваю.       «Он хочет уйти, он точно уйдёт», — пронеслось у Акутагавы в голове. Эта мысль так часто посещала его при малейших подозрениях о том, что всё идёт не так, как должно быть, что стала почти привычкой. Однако Рюноске всегда был внимателен к словам Дазая, и поэтому сейчас его обыкновенный страх потери Ацуши сменился осознанием того, что тигр «теперь думает, что был опытом в дрессировке больше, чем объектом нежных чувств».       Акутагава должен был это исправить.       — Прости, что заставляю тебя так думать, — взгляд Рюноске смягчился, и у Ацуши дрогнуло сердце. — У меня нет никаких планок для тебя, честно. Я просто хочу, чтобы тебе было потом легче жить. Если я перегибаю, — Акутагава вдохнул поглубже, — извини.       Повисла небольшая пауза, во время которой Ацуши пытался поверить в происходящее.       — С-спасибо, — пролепетал он, чувствуя, как радостно начинает трепетать душа. Всё налаживается. — Тогда я тоже скажу, — увидев, что Акутагава приготовился внимательно слушать, Ацуши едва заметно улыбнулся. — Я дурак, знаешь? — Ацуши думал, что Рюноске кивнёт, но никакой реакции не последовало, и Накаджима продолжил, — Я меньше всего на свете хочу доставлять тебе неприятности, но если у меня не выходит — я понимаю только тогда, когда мне говорят прямо. Поэтому когда я задеваю тебя, не мог бы ты говорить мне, что именно я сказал?       Ацуши ожидал мгновенный положительный ответ, но Акутагава почему-то молчал, и с каждой секундой тишины тигру всё больше казалось, что он опять сказал что-то не то.       Акутагава молчал, потому что ему было страшно. Раскрываться перед кем-то, рассказывать, что его задевает, означало показывать свою слабость, а всё, что делало его слабым, Рюноске считал отталкивающим.       Но, возможно, от ответа Акутагавы зависела их с Ацуши дальнейшая совместная судьба. Ацуши покорно ждал, что ответит Рюноске, уже мысленно жалея, что не может вернуться назад и задать вопрос по-другому.       Акутагава не мог соврать, даже если бы захотел.       — Это сложно, — наконец ответил он и посмотрел на дверь своей комнаты.       Сейчас всё будет кончено. Ацуши скажет, что тогда они не смогут быть вместе.       — Тогда… — задумчиво начал Ацуши.       «Вот сейчас», — подумал Акутагава.       — …мне придётся регулярно просить консультации у Дазая.       Рюноске удивлённо поднял глаза.       — И однажды ему это надоест, — улыбаясь, продолжал Ацуши, — и он посоветует мне какую-то дичь, а я не почувствую подвоха и с энтузиазмом воплощу её в жизнь, и ты пожалеешь, что выбрал меня.       — Почерк Дазая я узнаю всегда, — хмыкнул Акутагава. Он почувствовал, как с его души упал камень размером с Канагаву. Ацуши принял его, несмотря на то, что Рюноске не смог согласиться на его условия.       Не отрывая взгляда от лица Ацуши, Рюноске медленно приблизился к нему, и тигр слегка попятился назад.       — Что… Да не пил я! — возмутился Накаджима, когда Акутагава наклонился очень близко. Ему показалось, что Акутагава хочет проверить его дыхание.       — Заткнись, — спокойно попросил Рюноске, — и закрой глаза.

***

      Когда чужие губы касаются медленно и нежно, поцелуй можно пить, как нектар. Можно растворяться в касаниях тонкой кожи, задыхаться от того, как прерывист поступающий кислород, и, сжимая руки вокруг плеч другого, чувствовать себя где-то на уровне сердца (на той глубине, которую не трогают иллюзии и искажения) крепко любимым.       «Я буду беречь тебя», — без слов говорил Акутагава. Это отчаянно обещало всё его существо, и Ацуши ему верил.       Но Ацуши не знал, как донести до Рюноске то же самое.

***

      Дазай умел так быстро брать себя в руки, что это граничило с суперсилой. К тому же, звонок Акутагавы здорово помог ему отвлечься и на самом деле оказался нужен самому Дазаю не меньше, чем Акутагаве.       Когда Дазай переступил обратно порог бара, он уже был полон решимости продолжать то, чему было бодро положено начало два с половиной года назад. Пусть ему и не светит взаимность (и Дазай не стал разбираться до конца, хорошо это или плохо), но было то, что у него не смог бы отнять никто — это наслаждение от реакций Чуи на его провокации.       — Чёртов Дазай, это был мой шот! — завопил Чуя, когда Дазай залпом опрокинул в себя поданную Накахаре «Рыжую собаку».       — Ты не протрезвеешь до поезда, — прокашлявшись от остроты, выдавил из себя Дазай, — если будешь пить в таком количестве.       — А если ты будешь пить в таком количестве, ты не протрезвеешь до зачётной недели, — кипел Чуя. — Возмести мне ущерб, сволочь!       — Спорное утверждение, — Дазай вытирал выступившие на глаза слёзы от табаско. — Я могу стать трезвым по своему желанию. Веришь?       — Надеюсь, тебя вышвырнут из поезда, — прищурился Чуя.       — У нас осталось довольно мало времени, — вклинился в беседу Достоевский. — Предлагаю пойти в четвёртый бар.       — Отличная идея! — Гоголь, которого начинало клонить в сон, радостно подскочил в направлении двери.       — Твои карманы потянут четвёртый бар? — с притворным волнением поинтересовался Дазай, и Чуе показалось, что никогда прежде Осаму не раздражал его так сильно.       — Ты должен мне шот! — перекрикивал он шум, пока они двигались к выходу. — Так что думай о своих карманах, ясно?       — Боюсь, мои сбережения тоже иссякли, — голос Дазая звучал слишком довольно для кого-то, кто признавался в банкротстве. — Так что с днём барной воды тебя, Чуя.       — Ах ты!!! — Чуя попытался пнуть Дазая, но Осаму уклонился. — Сюда иди, придурок!       — Чуя, — Достоевский успокаивающе положил руку Накахаре на плечо, — пусть эта ночь будет не для войны, а для любви.       — И ты туда же??? — возмутился Чуя.       Достоевский вопросительно наклонил голову набок.       — Туда же?       Мысли, которые Чуя, вернувшись с перекура, упорно пытался отогнать из своей головы, после случайных слов Достоевского завершили оккупацию с ошеломительным успехом.       Компания наконец добралась до улицы, где Николай в ожидании своих товарищей задумчиво изучал взглядом беззвёздное городское небо.       — Ладно, — выдохнул Чуя, игнорируя вопрос Фёдора. — Раз уж вы об этом заговорили, то… — Чуя сделал короткую паузу, словно сомневаясь на пару секунд, стоит ли ему продолжать. — Дазай, какого чёрта ты имел в виду под «не должен был этим наслаждаться»???       Дазай почувствовал, как вдоль его позвоночника быстро пробежала дрожь.       — Ты почему до сих пор об этом думаешь? — воскликнул он.       — Прекрати уходить от ответа! — Чуя злился.       — Минуточку, — встрепенулся Гоголь. — О чём речь?       — А это занятно, — Достоевский насмешливо переводил взгляд с Чуи на Дазая. Он явно делал какие-то выводы, и Осаму это раздражало.       — Меня напрягает, когда ты называешь что-то «занятным», — обратился он к Фёдору с ласковой улыбкой. — Обычно это означает, что ты записал кого-то в личные экспонаты лаборатории имени Достоевского.       — Как прямолинейно! — воскликнул Достоевский и повернулся к Накахаре. — Что ж, Чуя, вот тебе и ответ. Осаму, конечно же, всегда имеет в виду именно то, что он говорит, без исключений.       — Пойдёмте в бар, — Гоголь уже нашёл на онлайн-картах последнее заведение в их списке.       — Сначала Дазай ответит на мой вопрос, — стоял на своём Чуя.       — А если не отвечу, то что? — Дазай задумчиво погладил подбородок. — Мы пойдём отсюда в бар, а ты сразу на вокзал?       — Он не ответит тебе, — сделал вывод Достоевский, и Накахара раздражённо отвернулся.       Уклоняясь от ответа, Дазай давал самому себе время подумать. Его мозг лихорадочно искал решение. В общении с Накахарой Дазай, безусловно, любил ходить по краю, но он никогда не пытался нарочно переступить за грань. И сейчас, прощупывая почву своими издевками, он упорно не мог понять, насколько Чуе важно получить ответ. Судя по его настойчивости — очень важно, но ведь Осаму выяснил, что сам Чуя тоже не наслаждался поцелуем. Он всего лишь подыгрывал. Тогда какой вообще смысл в этом вопросе?       Если Чуя так сильно хотел узнать ответ — абсолютно не понятно, почему, но пьяные люди не всегда логичны — Дазай мог ему это дать. В конце концов, не он ли полчаса назад объяснял Акутагаве, что коммуникация — это ключ?       Однако, дать ответ означало бы в определённой степени стать искренним, а это не то, что Осаму был готов сделать ради чьей-то пьяной прихоти.       — Больше всего на свете люблю, когда отвечают за меня, — вздохнул Дазай. — Это экономит мне напряжение лицевых мышц.       — Прошу прощения, — ухмыльнулся Достоевский. — Мне показалось, что ваши кошки-мышки слегка затягиваются, а ведь у нас ограниченное время на киотские барные достопримечательности.       — Понимаю, будет очень обидно не допить одну стопку, — кивнул Дазай. — Чуя, — Осаму повернулся к Накахаре. — Если ты повторишь свой вопрос завтра, когда проснёшься, я отвечу. Идёт?       — Он забу-у-у-дет, — издевательски протянул Гоголь и двинулся вперёд, приняв решение больше никого не ждать.       — Чёрта с два, — возразил Николаю Чуя.       Дазай усмехнулся. Даже если Чуя не забудет о своём вопросе наутро, скорее всего он будет слишком трезв, чтобы беззастенчиво его задавать, а значит, Осаму и его душа были в безопасности.       — Чуя, Чуя, — произнёс Дазай с интонацией сочувствия, — ты так много придаёшь этому значения, что ещё немного, и я подумаю, что ты не просто подыгрывал мне.       — Кому не плевать, что ты подумаешь? — пожал плечами Накахара, думая, что на этом тема будет закрыта.       Мысленно Чуя ликовал. Очевидно, тогда, на крыльце бара, Чуя звучал настолько убедительно, что ему удалось обмануть самого Осаму Дазая. Этот день поистине может считаться историческим.

***

      — Вот что интересно, — протянул Гоголь. — Получается, я единственный из нашей компании, кто ещё не целовался с Дазаем?       Чуя поперхнулся, и вода, которую он пил из бутылки, полилась у него из носа.       — Не думаю, что тебе это светит в ближайшем будущем, — довольно прищурил глаза Осаму.       — Боже помилуй! — улыбнулся Достоевский. — Коля, ты не захочешь потом узнать, что единственным, кому эта процедура доставила удовольствие, был ты.       Фёдор не поворачивался к Дазаю, но он прекрасно представлял себе его глаза сейчас.       — Прошу прощения, — возмутился Гоголь, — но я уверен в своей технике.       — Ты оскорбил Накахару сейчас, ты в курсе? — спокойно заметил Достоевский.       — Ой, — Гоголь оглянулся на шагающего немного позади Чую. — Я не хотел.       — Учитывая, что он идёт совсем рядом, — продолжал Фёдор, не оборачиваясь, — то это вдвойне неловко.       — Заткнитесь оба, — воскликнул Чуя. — Это была игра на публику, ясно?       — Понимаю, — кивнул Фёдор. — Когда играешь на публику, то там уже не до качества.       Чуя медленно остановился.       — Что такое? — Дазай, который шёл чуть позади, тоже замер.       — У меня возникло резкое желание покурить, — Чуя полез в карманы.       Гоголь, который вместе с Фёдором шёл впереди, оглянулся.       — Мы их подождём? — спросил он Достоевского.       — Не-а, — не колеблясь ни секунды, ответил Фёдор. На его губах играла еле       заметная хитрая улыбка. — Догонят.       — Знаешь, решение процитировать меня перед всеми было гениальным, — начал ворчать оставшийся с Чуей Дазай, но договорить ему не дали.       Чтобы дотянуться до губ Дазая, Чуе пришлось встать на цыпочки. Всё время, пока Чуя, чувствуя лёгкое головокружение от алкоголя и неустойчивость своего положения, старался впечатлить Дазая хотя бы в этот раз, заставить его наслаждаться тоже, исправить то, что у него, по-видимому, не вышло ранее, Осаму боялся вдохнуть. Всё было слишком неожиданно, быстро, он не был готов, его пугало собственное сердцебиение и отсутствие какого-либо понятия, что он будет делать тогда, когда Чуя закончит.       Лишь когда Накахара, не ощущая никакой отдачи, начал медленно останавливаться, Дазай словно проснулся. Его руки крепко обхватили Накахару за пояс, и он наклонился вперёд, продолжая поцелуй там, где Чуя почти остановился. Дазай всё ещё не знал, что он делает, но чувство того, как Накахара расслабляется под его руками, ощущение чужого дыхания на коже и то, сколько неистовой нежности было вложено в поцелуй другой стороной…       Дазай понимал, что это лучшее, что случилось с ним в Киото.