На половине пути я остановлюсь
10 марта 2023 г., 18:29
Всем известно, что в двадцать первом веке уже не принято являться на порог к кому бы то ни было, не оповестив о своём визите заблаговременно с помощью доступного средства связи.
— Дазай? — удивлённо моргнул Одасаку, делая шаг в сторону, чтобы впустить неожиданного гостя в прихожую.
— Я писал тебе, — Дазай в точности повторил тот удивлённый тон, которым его поприветствовал Одасаку.
— Когда?
Закрыв за собой дверь, Осаму равнодушно пожал плечами.
— Минуты три назад…?
Одасаку почесал затылок. На его взгляд, Дазай оперировал слишком краткими сроками.
— Дазай? — сидевший за столом на кухне Анго оторвал взгляд от экрана ноутбука. — Ты же был у нас вчера.
— Как быстро летит время! — весело воскликнул Дазай, сентиментально прищурив глаза. — Анго, скажи честно, ты по мне соскучился?
Лицо Анго оставалось безучастным, но его взгляд потеплел. Золотое время, когда их троица могла проводить вместе каждый божий день, закончилось с выпускными экзаменами, оставив лёгкий шлейф ностальгии. Сейчас их жизни были слишком разными, да и квартира, которую снимали Анго и Одасаку, находилась на другом конце Йокогамы, поэтому редкие встречи были самым удобным форматом, позволяющем бывшим одноклассникам поддерживать дружбу.
Раз Дазай приезжает второй день подряд, ещё и в таком приподнятом настроении, значит, у него что-то произошло. Что-то, что выбило его из колеи.
— Твоя жизнь стала на удивление насыщенной в последнее время, да? — Анго решил не задавать вопрос прямо, зная, что Дазай бывает как очень открытым, так и очень ревностным по отношению к своим личным границам, и пока невозможно было понять, в каком состоянии он находится.
— Всё в порядке? — Одасаку не стал искать обходные пути.
— Абсолютно, — широко улыбался Дазай. — Я просто подумал, — чуть смутившись, Осаму пригладил волосы на затылке. — Вы не против, если я у вас поживу какое-то время? — на этих словах Дазай эффектно вытащил из кармана куртки свою зубную щётку.
На некоторое время повисла тишина. Анго перевёл взгляд на Оду — он решил предоставить тому честь отреагировать на эту новость первым. Сакагучи знал, что Одасаку, как правило, с максимальным принятием относится к тому, что творит Дазай, но даже у его толерантности должен быть потолок, верно?
— Ты без пижамы? — наконец заговорил Ода. — Я отнёс свои старые вещи в социальную службу вчера, а пижамы Анго будут тебе по лодыжки… Надо посмотреть футболки.
— Одасаку! — возмутился Анго. — Тебя правда ничего больше не смущает в этой ситуации??
— Анго! — Дазай перешёл в контрнаступление. — Ты вечно не спишь допоздна, поэтому я поживу в твоей комнате, хорошо?
Анго вздохнул и поправил очки. После этих слов он сообразил, что Дазай просто дразнит их, и на самом деле останется только на одну ночь.
— Я поставлю чайник, — Анго поднялся из-за стола. — И ты нам всё расскажешь.
Спустя минут пятнадцать Дазай рассеянно смотрел в свою наполовину полную чашку, пока Одасаку и Анго переваривали услышанное.
— Я так понимаю, нет смысла спрашивать про твои дальнейшие планы? — осторожно уточнил Сакагучи. — В противном случае ты бы здесь не сидел.
— Почему у пьяных поступков должны быть последствия? — бубнил Дазай. — Разве люди не должны забывать о них на следующее утро?
— Неосторожность в словах вышла тебе боком, — подытожил Одасаку, и Дазай поднял на него глаза в удивлении.
— Не сам поцелуй?
— Если бы Дазай не сказал ту фразу про «наслаждаться», за которую зацепился Достоевский, Чуя не решил бы доказать обратное, — продолжил Одасаку, словно рассуждая вслух сам с собой. — Дазаю придётся особенно осторожно отвечать на вопрос Чуи теперь, потому что Чуя поставил себя в ранимую позицию. Вот уж чей пьяный поступок обречён на последствия похлеще твоего.
— Ненавижу это, — тихо произнёс Дазай, снова опуская взгляд в чашку с остывающим чаем. — С Достоевским на посвящении было проще.
— Потому что ты знал, что вам обоим всё равно? — то ли спросил, то ли объяснил Одасаку.
Дазай промолчал. Настроение стремительно летело на дно. Он даже не стал рассказывать про странный сон, который приснился ему под утро перед Йокогамой, хотя изначально планировал.
— Сам ты какой расклад хочешь? — Анго ковырял ложкой гущу из-под кофе.
— Чтобы всё было, как раньше, — после короткой паузы сформулировал Осаму.
Мозг Анго отправился искать решение для поступившего запроса.
— Думаю, если Чуя сделает вид, что он ничего не помнит…
— Чуя не умеет делать вид, — перебил его Дазай.
— Но прятаться — точно не выход, — заметил Анго.
— Дазай пришёл сюда не прятаться, а собраться с мыслями, — подал голос Ода. — Только ты ошибся в выборе собеседников, — Одасаку повернулся к Дазаю. — Тебе нужны бумага и ручка.
— Бумага и ручка? — растерянно переспросил Дазай.
Одасаку, молча кивнув, встал из-за стола и ушёл в соседнюю комнату. Через несколько секунд он вернулся, держа в руке среднего размера тёмный блокнот с твёрдой обложкой и самую обычную шариковую ручку.
— Я сказал, что Чуя поставил себя в ранимую позицию, но ведь то же самое можно сказать и про тебя, — пояснил Сакуноске, и плечи Дазая чуть дёрнулись. — В разговоре с нами ты скользишь по поверхности. Чтобы найти ответ, что делать дальше, тебе нужно идти глубже. Нужно быть откровенным. Не с нами, — Одасаку положил блокнот и ручку на стол и пододвинул их к Дазаю, — а с бумагой.
Дазай смотрел на лежащие перед ним предметы и думал, что Одасаку, по сути, всего лишь предлагает ему метод, который безотказно работает для него. У Сакуноске Оды — душа писателя, для него марать бумагу чернилами — самая эффективная терапия.
Однако, Дазай не был бы филологом, если бы не верил в то, что слова действительно обладают скрытой силой.
— Я приеду вечером, — бросил он и, схватив блокнот и ручку, вылетел из квартиры.
Анго шумно вздохнул и снова открыл крышку ноутбука.
— А ведь мне казалось, Дазай из тех людей, которые всегда знают, что делать, — задумчиво произнёс он.
— Человеческие отношения такого плана — это новая для него территория, — невозмутимый Одасаку потянулся к чайнику, чтобы долить кипяток в свою кружку. — Дазай в процессе эволюции.
***
В парке Ямасита, таком огромной и гостеприимном, есть чудесное место, с которого открывается прекрасный вид на Токийский залив. Усталые путники могут дать отдых гудящим ногам, опустившись на одну из скамеек, и наполнять душу всем, что может бескорыстно предложить набережная портового города — голосами прохожих, смехом детей, гудками пароходов, успокаивающей глаза синевой. Заняв место на скамейке, Дазай положил блокнот рядом. Он думал, что это живописное место расслабит его разум достаточно, чтобы он открылся страницам, но сильный холодный ветер заставлял прятать руки в карманах пальто, и писать было невозможно. Дазай смотрел на тонкую линию, где небо погружалось в водную гладь, и думал о том, как ещё каких-то двести лет назад (а что такое двести лет для истории?) на месте Йокогамы находилась самая обычная рыбацкая деревушка. Пройдёт ещё несколько тысяч лет, и на месте парка Ямасита снова будет простираться равнина, чью тишину не потревожит ни один человеческий голос. Такие мысли успокаивали Дазая, ведь что такое наши проблемы в контексте вечности? Не более чем утонувший в воде за секунду солнечный блик. Когда его разум стал готов, Дазай поднялся и направился в сторону ближайшего кафе. Соблазн удовлетвориться парком и поехать к Одасаку с Анго был велик, но Осаму всегда больше доверял голове, а она упрямо твердила, что пускать на самотёк в этот раз ничего нельзя. Людей в кафе было очень много — видимо, многие любители выходных прогулок по набережной не совладали с резким ветром. Отыскав свободный столик в углу зала, Дазай заказал эспрессо и тут же открыл блокнот. Не терпелось начать, однако, возникло новое препятствие. Дазай понятия не имел, с чего ему начинать. Разум был спокоен, но слова не приходили. В ожидании Дазай стал украшать пустую страницу карикатурными виселицами. Нарисовав около двенадцати столбов с перекладиной, Осаму резко перевернул страницу и записал первое предложение: Буря, что ищет покоя. Буря, что ищет покоя. Тогда я, получается, катализатор бури? Или громоотвод? Не скажу, что любой из этих вариантов звучит почётно, но я чувствую себя живым каждый раз, когда мне выпадает честь побыть в этой раздражающей роли. Ах, те летние цветы в маминой деревне! Кончики пальцев помнят как вчера нежность лепестков. Эти пальцы впитывали в себя цветочный запах, мяли тонкую плоть, растирали её, превращая в комочки, которые можно было разжевать и выплюнуть. Я так любил аромат, что не мог оставить цветок в покое. Я абсолютно не умел беречь то, что затронуло мою душу. И не научился. В неравнодушии я бездарность, чего уж тут скрывать? Привлечь прохожего теплотой костра, который погаснет, как только путник потеряет бдительность — даже для меня это слишком подло. А если прохожий — я? И я не знаю, догорит ли чужой костёр до рассвета? Я ненавижу ночные кошмары, но как здесь уснёшь спокойно? Влюблённость отменяется. Расходимся, господа. А буря, о которой я писал до того, как опять начал строчить о себе — это лучшее, что есть у стихий. После неё так легко дышать! Я так хочу играть с ней и дальше. Принесли эспрессо, и Дазай остановился. В его памяти проигрывался их последний поцелуй, мягкая кожа губ и яркие глаза. Если бы Чуя ответил ему взаимностью, было бы славно получать от него такие поцелуи каждый день. Следующие записи получились более резкие и обрывистые. Чуя слишком умный. И он меня знает. Он не пойдёт на это. Зато сердце друга не остынет, уж это мы можем дать друг другу. А что до остального, это был сон, где я позволил себе лишнее. Если Чуя со мной заодно… Конечно, если бы Чуя ответил ему взаимностью, было бы славно дарить ему такие поцелуи каждый день. Но в долгой перспективе игра не стоит свеч. На половине пути я остановлюсь. Цветок пропал, развеян запах сладкий, И полотно горит, как часть души. Я всё ещё смотрю в глаза украдкой, Но для меня впредь это миражи. Критически взглянув на четверостишие, Дазай захлопнул блокнот. Одасаку был прав. Действительно полегчало. Приступив к эспрессо, Дазай обвёл взглядом незнакомых людей в зале кафе и подумал, что они все выглядят похоже, словно одно и то же стихотворение на разных клочках бумаги.***
На следующий день было воскресенье, поэтому Дазай решил отложить своё возвращение в общежитие ради визита в мастерскую Шибусавы. Для этого ему пришлось занять денег у Одасаку, потому что, что ни говори, а юные светила филологии из Йокогамы покутили в Киото довольно знатно. Пройдя в комнату отдыха, Дазай настороженно прислушался — из мастерской доносился знакомый весёлый голос, который он совсем не ожидал здесь сегодня услышать. — Господин Шибусава, посмотрите! У меня получается? — вопрошал Ацуши Накаджима. — Ты всё делаешь верно, — снисходительно отвечал художник. Шибусава работал за мольбертом и не стал поднимать взгляд на вошедшего. Дазай сразу же отыскал глазами Ацуши, который, сидя на полу, увлечённо растирал пестиком какую-то тёмную кашицу, периодически подливая в ступку воду из стоящего рядом стакана. Кроме них в комнате находился ещё Достоевский. Лениво листающий художественный альманах Фёдор был первым, кто заметил Дазая. — Осаму, ты как раз вовремя, — язвительно улыбнулся он и кивком показал на Ацуши. — У нас в разгаре лайфхаки для тех, кто в тяжёлой финансовой ситуации. — Дазай! — поднял голову Ацуши. — Господин Шибусава учит меня, как из высохшей туши снова сделать рабочую. — Зомби-тушь? Это интересно, — сказал Дазай и подавил зевок. — Заведи тик-ток, Ацуши. И в следующий раз уже ты научишь Шибусаву чему-нибудь, — Осаму приземлился рядом с Ацуши. — Ты вообще какими судьбами? Разве ты не должен накануне зачётной недели закопаться в распечатки? — Акутагава дал мне выходной, — приостановив работу, объяснил Ацуши. — Зачёт по латыни завтра, и Акутагава сказал, что в последний день мне лучше расслабиться. Он сам предложил мне сходить порисовать. Дазай наблюдал, как руки Ацуши работают над созданием зомби-туши, и не мог отделаться от мысли, что Акутагава развивается быстрее, чем от него ожидалось. Если так пойдёт и дальше, и если Ацуши не будет отставать, то за их отношения можно быть спокойным. — Акутагава прав, — Дазай подвинулся поближе к дивану, чтобы опереться на него спиной и вытянуть вперёд ноги. — Я знал, что это дитя возьмёт от своего сэмпая только самое лучшее. Бросив взгляд на Достоевского, всё так же занятого альманахом, Дазай шумно вздохнул. — Господин Шибусава, — капризно протянул он, закрыв глаза, — если я когда-нибудь начну приходить в мастерскую для того, чтобы просто полистать журнальчики, будьте добры, гоните меня отсюда ссаными тряпками. Достоевский усмехнулся. — Я должен был сегодня завершить с тушью и начать заливать акварелью, — пояснил он, переворачивая очередную страницу. — Но тушь, которая есть в мастерской, оказалась неводостойкой. Ацуши предложил мне свою, но, как видишь, её нужно сперва реанимировать. — Я одолжил её у Кёки, но она предупредила, что очень давно ей не пользовалась, — добавил Ацуши. Дазай некоторое время смотрел на Шибусаву. Художник работал неторопливо и сосредоточенно, но в движениях его рук напрочь отсутствовало напряжение. Наблюдение за ним можно было бы считать медитацией. Впрочем, деньги Одасаку были потрачены сегодня не для этого. Сделав над собой усилие, Дазай оторвался от пола и пошёл искать свою не так давно начатую картину на стеллажах. Картина, к слову, до сих пор была на стадии карандаша. — Фукучи ещё не выходил на связь? — скучающим голосом спросил он у Достоевского. Фёдор покачал головой. — Эта весёлая часть ещё впереди. — Ты не думал, что у Гоголя тоже будут проблемы? — в Киото шалость Достоевского впечатлила Дазая в хорошем смысле, но сейчас ему почему-то дико хотелось найти в ней изъян. — Мне известно, что он собирается отчисляться, — сообщил Достоевский. — Он собирается отчисляться с первого курса, — вызывающе напомнил Дазай. — Он не отчислится, потому что знает, что его дорогой друг Фёдор Достоевский будет скучать по нему. Достоевский внимательно посмотрел на Дазая, который, отыскав свою картину и захватив инструменты, переместился к свободному мольберту. Фёдор чувствовал, что Дазай сегодня чуть более враждебен, чем обычно, и это ему льстило. — Николай из тех, на кого я могу положиться в любое время года и суток, — мягко произнёс он, закрывая журнал и проводя ладонью по гладкой обложке. — Это нечасто встретишь, и это ценно. Если даже он перестанет быть моим соседом, в нашей с ним дружбе ничего не изменится. — Могу поверить, — Дазай бросил на Доста быстрый взгляд через плечо. — В поезде он так мило спал, уткнувшись в твоё плечо. Могу показать фотографию, — увидев, что Достоевский прищурил глаза, Дазай воодушевился и его понесло. — Кстати, когда у Гоголя будет день рождения, я могу подговорить Чую и мы поставим парные авы с этой фотографией. Как тебе идея? — Отвратительно, — улыбнулся Достоевский. — Мне кажется, готово! — Ацуши протянул ступку с зомби-тушью Фёдору. — Благодарю тебя, Ацуши, — Фёдор аккуратно взял ступку и принялся изучать результат. — Я помню, Осаму, как ты говорил, что территория романтических чувств для тебя загадка. Что-то изменилось после Киото? — Нет. С чего бы? — Дазай удивлённо вскинул брови. Ацуши напряжённо перевёл взгляд с Дазая на Достоевского и обратно. Юный тигр не был лишён проницательности. «Достоевский на что-то намекает», — догадывался он. — «Дазай что, кого-то встретил в Киото? Мы ведь с ним ещё не общались на тему их поездки…». Впрочем, представить Дазая заинтересованным кем-то романтически было довольно сложно. Да и удивился он словам Достоевского вполне искренне. Или нет?.. Не обращая больше внимания ни на кого, Дазай занялся картиной. На холсте была изображена изящная маленькая канарейка за решётками старой, поржавевшей клетки. Вокруг клетки было темно, и лишь маленький круг вверху отражал кусочек неба. Приглядевшись, можно было обнаружить, что клетка с запертой птицей находилась на дне глубокого высохшего колодца, и тогда сердце непроизвольно сжималось от страха за живое существо. Дазай был занят работой около десяти минут, когда внезапно за спиной раздался тихий голос Достоевского: — Я чувствую эту птицу. — Может, сделать дверь клетки открытой? — предложил Ацуши, тоже подошедший поближе. — Чтобы она смогла улететь. — Мальчик прав, — усталый взгляд Шибусавы чуть оживился, стоило ему пробежать по холсту Дазая. — Если ты сделаешь дверь открытой, но нарисуешь её за спиной птицы… Тогда получится, что птица знает, что выход есть, просто она не хочет улететь. Или не может. — Благодарю вас всех за экспертное мнение, — громко заявил Дазай, прикрыв глаза, чтобы сдержать раздражение, — но дверь останется закрытой. — Сколько времени у тебя уйдёт на заливку? — Ацуши сел на стул рядом, изучающе подперев ладонями скулы. Дазай равнодушно пожал плечами. — Трудно сказать. Я не могу даже гарантировать, что в следующее воскресенье этот рисунок не окажется в мусорке. — Отчасти понимаю, — кивнул Ацуши. — Мне всегда трудно отрывать себя от рисования, потому что я всё время ищу, что улучшить. В моей голове рисунок всегда лучше, чем в реальности. Это выжимает. — Для этой напасти есть только одно решение, — произнёс Шибусава. — Ты должен полюбить процесс больше конечного результата, потому что результат всё равно никогда не удовлетворит тебя полностью. — Вот как, — задумчиво протянул Ацуши. Ему понравился совет. — Спасибо, я учту. Дазай молчал, мысленно поставив себе галочку — сжечь при первой возможности свои вчерашние записи.***
Время всегда беспристрастно. Не важно, ждёшь ты какой-то день или замираешь перед ним от страха, время всё равно сведёт вас именно тогда, когда положено по календарю. Ацуши, одетый в белую рубашку и чёрный костюм, напряжённо смотрел в распечатанный список грамматических вопросов. Они с Акутагавой прошлись по каждому пункту, но, во-первых, зачёт состоял не только из грамматики, а во-вторых, сейчас в голове был туман и Ацуши не был уверен, что смог бы сходу назвать даже все склонения существительных. Акутагава стоял в прихожей блока рядом с Ацуши. В отличие от своего молодого человека, Акутагава был одет в пижамные штаны и футболку — у его группы зачёт по латыни начинался после обеда. — Куникида сказал, что к Йосано лучше заходить в числе первых, — прочистив горло, сообщил Ацуши. — Чем дальше идёт зачёт и чем больше тупят студенты, тем сильнее у неё портится настроение. — Иди первым, — отрезал Акутагава. — Ага. — Ты готов. Ацуши сглотнул и кивнул. Вчера вечером, после возвращения из мастерской, на него всё-таки напала предзачётная паника, в результате чего он посвятил остаток дня штудированию билетов, выбрав в качестве своего места силы, пристанища и духовного центра комнату Акутагавы и Чуи. В полночь Чуя прогнал его, заявив, что самая важная вещь накануне любого зачёта — это хорошенько выспаться. Акутагава ушёл следом. Ещё три часа они просидели в рекреации. На удивление, утром Ацуши выглядел довольно свежим и выспавшимся — волнение заставляло его быть сфокусированным. — Мы шли к этому два месяца, — подчеркнул Рюноске и немного нахмурился. — Хотя, конечно, та неделя, когда ты готовился без меня, могла вызвать откат назад. — Эй, — хотел возмутиться Ацуши, но Акутагава его перебил: — Вот и докажи сегодня, что я не прав. Хоть голос Акутагавы и звучал строго, его глаза смотрели тепло и даже нежно, и Ацуши со вздохом уткнулся лбом в его плечо. — Вот увидишь. Тихо улыбнувшись, Акутагава наклонился. Едва только кожа его губ коснулась волос Ацуши, как дверь в блок распахнулась и на пороге появился Дазай с пакетом в руках. Рефлекторно Акутагава и Ацуши отскочили друг от друга, но было уже поздно. — Ох, как неловко! — запричитал Дазай, изображая смущение. — Прошу прощения, я совсем забыл постучать. А вообще, постыдились бы, — внезапно извинения сменились на нотации. — А если бы вышел Куникида? Вы представляете, в каком шоке ему пришлось бы начинать зачётную неделю? А это, между прочим, плохая примета. Как начнёшь, так и… — Хватит, — мрачно сказал Акутагава, и Дазай, мгновенно став серьёзным, повернулся к Ацуши. — Ацуши. Это всего лишь зачёт в потоке других таких же зачётов. Ни один из них не имеет большого значения. К тому же, — его голос повеселел, — всегда есть пересдача. — Спасибо, Дазай, — Ацуши глубоко вдохнул и выдохнул. — Ну, я пойду. Ацуши покинул прихожую, и Акутагава призвал все свои внутренние силы, чтобы вынести грядущие самовосхваления Дазая по поводу его экспертных советов в сфере отношений. Однако, его опасения… — Чуя у себя? — спросил Дазай. …не оправдались. Акутагава удивлённо посмотрел на Дазая, и Дазай всё понял. — Ну конечно, — Осаму закатил глаза. — Ты ожидал каких-то пространственных комментариев про ваше примирение? Мне правда стоит объяснять тебе, что твои отношения интересуют меня только тогда, когда ты сам мне о них рассказываешь? — Я… Извини, — буркнул Акутагава. — Чуя договорился о подработке и ушёл в «Чёрные ящеры» к открытию. Настала очередь Дазая удивляться. — Разве у него сегодня не зачёт по переводу? — Он сказал, что не пойдёт на зачёт со своей группой, потому что у него автомат, — пояснил Рюноске. — Он получил разрешение проставить его после обеда, когда будет зачёт у твоей группы. — Вот как, значит, — Дазай задумался. Вчера вечером Дазай и Чуя ни разу не пересеклись. Куникида уже третий год верил в примету, что вступать в зачётную неделю с чистой комнаты — самая верная затея для того, чтобы удачно прошла вся сессия. В результате вечером воскресенья Куникида заставил Осаму (иммунитет которого против уборок закончился вместе с признанием Акутагавы) заняться чисткой комнаты (Ацуши было разрешено уйти готовиться к латыни с Акутагавой). К тому моменту, как они закончили, социальная батарея Дазая ушла далеко в минус. Остаток вечера он провёл в наушниках с книгой, втайне радуясь, что в их маленькую обитель не вторгаются никакие посторонние силы, чтобы обсудить произошедшее в Киото. И даже Ацуши, который мог подцепить какие-то любопытные сомнения из их разговора с Достоевским сегодня, был слишком занят грядущим зачётом, чтобы задавать вопросы. Однако сейчас, этим утром, Дазай чувствовал, что откладывать разговор с Чуей больше было нельзя. Лук ожидания грозы уже был натянут до предела. Дазай небрежно положил пакет на пол: — Будь другом, положи в холодильник всё, что внутри. Акутагава не успел спросить у Дазая, куда он так рванул.***
В утро понедельника посетителей было немного, и Чуя использовал имеющееся время, чтобы готовиться к завтрашней лексикологии. Однако, в голове у него была далеко не семантическая структура слова. Чуя видел глаза Дазая в Киото. И ему упорно казалось, что там было не только удивление. Хотя нельзя было исключать, что его мозг был слишком затуманен алкоголем, и поэтому он всё помнит в несколько искажённом виде. Чуя никогда не был из тех, кто мог бы с кем-то целоваться по пьяни. Пытаясь найти логическое объяснение своему поступку (помноженному на два), Чуя приходил каждый раз к одному и тому же выводу: в последнее время они с Дазаем много выручали друг друга, и этот поцелуй, ну, первый из них, был тоже по своей сути выручкой. А второй был попыткой заставить Дазая наслаждаться, и это, возможно, было перебором. Так или иначе, ни в первом, ни во втором не было ничего серьёзного. И, насколько Чуя мог судить, все приятные ощущения во время поцелуев тоже могли быть обострены и приукрашены алкоголем. В действительности Чуя же был абсолютно беспристрастен. И в трезвом состоянии он бы никогда это не повторил. Дазай, вероятнее всего, это понимает. Понимает же? «Если он вздумает шутить об этом», — думал Чуя, прожигая взглядом список видов полисемии, — «Я его уничтожу». Его раздражало, что при мысли о том, что то, что было в Киото, больше не повторится именно с Дазаем, на его сердце ложилась едва заметная тень печали. А ещё — с Дазаем он отныне не пьёт. Это решено. В открытую дверь зашёл посетитель, и Чуя нехотя оторвал взгляд от конспектов. Его глаза на секунду расширились от удивления, а затем снисходительно прищурились. — И что тебе здесь нужно? Дазай ожидал именно такую реакцию. — Мне сказали, у тебя автомат по переводу, — лениво объяснил он. — И ты поедешь его ставить после обеда. Я решил, что если отдам тебе зачётку, мне не придётся ехать на зачёт со своей группой. — Да? — Чуя закрыл конспект. — А может, это я тебе отдам зачётку, чтобы сразу поехать домой? Ты, кажется, всё ещё должен мне за «Рыжую собаку». — Разве ты не сам дал мне попробовать? — глаза Дазая смотрели максимально невинно. «Я был не настолько пьян», — чуть не сказал Чуя, но вовремя заметил ловушку, в которую мог попасть. — Допился до ложных воспоминаний, а, Дазай? — Чуя наклонился вперёд, подперев рукой скулу. — Возможно, — руки Дазая упирались в края прилавка, а в глазах загорелись лукавые огоньки. — Знаешь, какое ещё у меня есть ложное воспоминание? Скажем так, Чуя догадывался. — В любом случае, — выдохнул Накахара, откидываясь назад на спинку стула и пряча руки под прилавком. — Ты же не думал, что я забуду спросить, верно? — Забудешь спросить? — переспросил Дазай. — Об этом я не думал, но мне казалось, что твой вопрос потерял актуальность, нет? Чуя был в замешательстве. — С чего бы… — начал Чуя, но Дазай его перебил: — Я имел в виду, что тебе следовало быть осторожнее тогда, чтобы не увлечься процессом слишком сильно, — быстро выдал он заранее подготовленное объяснение, — я не очень хорош в том, чтобы соответствовать чужим ожиданиям. Пару секунд Чуя переваривал эту информацию, а потом закипел. — То есть ты испугался, что соблазнишь меня своими лобзаниями? Дазай, ты нормальный?? Осаму замер. Чуя сформулировал мысль слишком своеобразно. — Когда ты описываешь это такими словами, — Осаму старался, чтобы его голос звучал спокойно и равнодушно, — мне и самому начинает казаться, что я пропащий человек. «Мне и самому». Но ведь Чуе никогда (по крайней мере, всерьёз) не казалось, что Дазай пропащий человек. Он вспомнил, что слышал когда-то от Дазая что-то похожее. Как там Дазай сказал во время их ночёвки? «Пока не становится тошно от самого себя»? Если найти общий мотив за этими двумя случайными фразами, возможно, выражение «Я не очень хорош в том, чтобы соответствовать чужим ожиданиям» приобретёт новый смысл? Накахара был влюблён в поэзию и порой ему казалось, что, если весь мир — это текст, то всё живое — тексты поэтические. Сейчас ему подумалось, что до недавнего времени он читал Дазая как будто бы вслух, слушая исключительно ритмику и звуки. Теперь же он начинал читать его безмолвно, про себя, внимая образам и смыслу, а не форме. — Ну, на самом деле, — Чуя отвёл глаза, — это и правда было неплохо. Будь это не с тобой, я был бы не прочь повторить. Дазай фыркнул. — Но, Чуя, ты уже повторил это со мной. — Ты напросился на второй раз, — возмутился Чуя. — «Напросился» — плохой выбор слова. Мне же понравилось, — пожал плечами Дазай. — Такой себе филолог получается. Чуя собирался что-то съязвить в ответ, но не успел, потому что секундная тишина взорвалась чередой резких звуков. Леска порвалась под его пальцами, и множество маленьких бусин полетели под действием гравитации на керамогранитную плитку. Выругавшись, Чуя спустился под стол, чтобы собрать то, что ещё пару секунд назад было его браслетом. «Чёрт, теперь Дазай будет думать, что я так нервничал из-за этого разговора, что случайно порвал браслет», — злился он. Было ли это фактом — не Дазая дело. Часть бусинок разбежалась за прилавок, и Чуя не поднимая глаз знал, что Дазай молниеносно опустился на корточки и теперь тоже собирал беглецов. Это было ожидаемо. Куда менее ожидаемо было услышать тихий утешающий голос Дазая: — Ничего, я прямо сегодня сделаю тебе новый.
