На краю

Притворялся, пока она комкала слова, хотел услышать сам. Хитёр. Мысль о Вратах не отпускает: каждый вдох даётся с трудом, разбиваясь на мелкую дрожь, а вспотевшая ладонь прилипает к ограде. Но Рок Ли стоит напротив, босиком, с растянутыми рукавами, всплескивает руками, точно стряхивая воду, перебегает взглядом от губ к глазам, любуется Сакурой в золотистом свете лампы, не даёт оторваться и хочется смотреть на него, смотреть… Затылок щекочет, поднимая нижние волоски, забытое, давнее чувство из сумрака больницы. Сжав перила, Сакура раскачивается, плавно — носок-пятка, наблюдает, как эмоции сменяют друг друга на лице Ли. Ярко, до смешного. И легко отвечать ему без слов — напрямую, не убегая, как мечтала. — Когда ты сказала, что хочешь прийти, я не думал ни о чём другом, — говорит еле слышно, начиная запинаться, — Сакура, ты… ты… я правильно понял? Ты действительно… — Ли, — Харуно улыбается и осознаёт, что ещё недавно серьёзный Рок вот-вот подскочит и сгребёт в охапку до хруста в костях, — ну что за вопросы? Мне казалось, ты сразу сообразил. — Да… Просто чувствую себя… как во сне… хотя знаешь, Сакура… я заметил, что ты… изменилась… на пробежке. «Только не это». — Ну, кхе-кхе, может и раньше. Всё произошло так внезапно. — Рок теряет контроль, группируется, как перед прыжком, и похож на Ли-подростка, что вечно куда-то рвался. — А теперь и ты знаешь. Не хочу, чтобы у нас оставались секре… Махнуло веером — рука без бинтов касается запястья Сакуры. Большим и указательным прихватывает, снимает и невесомо, кончиками пальцев, отводит прядь назад, открывая раскрасневшееся ухо. — У нас… — повторяет Ли и наклоняется. Успела сделать вдох и держит нить воздуха к лёгким, а лицо Рока — какие крупные черты вблизи, какой большой рот — над её губами, и снова медлит, и снова не решается, и какого чёрта, ничего не осталось вокруг, Деревня, ночь, — всё сгинуло за балконом, никто не смотрит, никто не осуждает, давай, Ли, целуй По щеке прошуршал большой палец. — Хочешь остаться? Ух ты. Как просто озвучил мысль, не дававшую покоя с утра. Харуно ждала расспросов. Боялась, что «А как же Саске-кун?» отбросит назад, к травме, на вид ничтожной, но цепляющейся корнями глубоко, за нервные окончания. Напомнит, какой Сакура была раньше, и как вчера сидела на скамейке, молчала и мучилась. Зря волновалась: вопрос не прозвенел. Лавина не сошла. Ничем не омраченная, свобода растеклась по телу, бросая в жар — и захотелось стащить с себя ципао, а с Ли — этот чёртов костюм. Чувствует ли Рок то же самое? Не понимая его намерений, Сакура не скрывает своих: — Я не уйду. — Голос понижается, сквозит игривыми нотками. — Забыл? У кого-то завтра операция и ему нужны лекарства и поддержка. Говорит и вздрагивает — с ним никак не привыкнешь: закинув локти за голову, Рок вертится волчком, не справившись с наплывом эмоций; резко тормозит и смеётся, качая головой, точно до сих пор не верит, что она остаётся на ночь. Сакура вздыхает — под ложечкой тянет до жжения сладкое чувство, вызывая улыбку. «Никогда не меняйся, Ли». Вернувшись в комнату, смотрит на часы в простом пластиковом корпусе — похожие висели у них в классе — десять. Ночь опустилась на Лист, приклеилась к стеклу; выход на балкон закрывать не стали, и из темноты налетели мотыльки, шлепаясь о раму, как запущенные в окно оригами. Понять, где хранятся лекарства, нетрудно — травянисто-коричный запах исходит от шкафа в углу, где Сакура садится и, отодвинув дверцу, закашливается от взметнувшейся пыли, что когда-то была раствором. — Собирался прибраться, не было времени, извини, — радостно восклицает Ли, поставив рядом новый чай и устроившись спиной к дверце — лицом к ней. — Не утруждай себя, — усмехается по привычке, чувствуя, как вымоталась за день. Отхлебывает из чашки — очень крепко, очень горько, но сегодня в самый раз — и начинает выкладывать склянки. Пальцы натыкаются на коробочку, едва не прихватив следом за последней бутылью. Вовремя отщелкивает ногтем, сглотнув вязкую слюну — не увидел. Расставив пузырьки, объясняет, когда и зачем принимать. Заставляет выпить кроветворное сразу, и воздух насквозь пропитывается корицей. Прижав запястье к губам, Рок кивает, не поморщившись, и вновь замирает перед Сакурой. Минуты бегут, Харуно говорит о лекарствах, и незаметно внимание отделяется, скользит по плакатам в рамках, стекляшкам, поблескивающим в темноте шкафа, обращается к Ли. Прикрыл глаза. В свете лампы ресницы длиннее, пушистее, и Рок кажется почти красивым, приобретает мечтательный вид. Ничуть не смущаясь, водит взглядом по её губам, шее, и, беззастенчиво — ниже, отчего платье мнётся и липнет, а в слова вклиниваются еле сдерживаемые, пока ещё через нос, вздохи. С опьяняющей лёгкостью в голове, Сакура не уступает — рассматривает изгибы ключиц, мышцы плеч и груди, отчётливо выступающие сквозь ткань: с тем же успехом Ли мог ходить голым. Его несложно представить без одежды — увидеть знакомые белёсые отметины на загорелой коже и невольно задуматься, кто знает шрамы Рока лучше неё. Чьи пальцы рисовали их вновь и вновь, пока никого нет рядом, распаляя до темноты в глазах и дрожи, бьющей всё тело, отключающей рассудок? Кусает губу: вероятно, ничьи. Ли не пользовался популярностью. По крайней мере, раньше, когда все слетели с катушек, настигнутые половым созреванием. Вытянувшиеся, с расхлябанными, как на шарнирах, руками и ногами, парни вели себя громче обычного, без устали преследуя не только куноичи, но и простых жительниц Деревни, оказавшихся поблизости. Спокойные — как Неджи — ненавязчиво заводили беседы, и за такими бегали девушки, а Сакура начала носить мини и тосковать о Саске как никогда прежде — с тупой резью в груди, мешающей спать по ночам. В те годы Ли, ставший на редкость крикливым, на пару с Наруто маячил в её поле зрения, но отлупить хотелось лишь Узумаки. Возросшую пылкость не могли остудить даже миссии, и появился новый способ разрядки — «кидать кунай», дурацкое название, означавшее уединиться среди густых деревьев восточной площадки. Граничащая с Лесом Смерти и оттого пустынная, местность как нельзя лучше подходила для тайных встреч, и вскоре там побывали все, кроме Хинаты. И Ли. Сходить «покидать» с кем-то «кунай» ему не довелось; но никто и не предлагал, как знала Сакура, из любопытства поинтересовавшись у знакомых. Может, дело было в одежде, в странноватой причёске или воплях «сила юности!», но у девушек Рок не вызывал сердечного трепета. Только смех, который благополучно отскакивал, не причиняя вреда, и Ли продолжал быть собой, а Сакура — безотчётно за ним приглядывать, не замечая, как со временем пробуждаются не по-дружески тягучие чувства, что она принимала за отчаянную попытку заменить Саске. — Теперь самое интересное, Ли, слушай, — говорит тише, приноравливаясь к темноте за окном и томному взгляду, следящему за ней, почти не мигая. — Про твою операцию. — Хорошо. — Придвигается ближе, прижавшись коленями. «Чёрт, как же жарко». — Ты будешь спать и ничего не узнаешь, но это увлекательно, поверь, — глазами вниз — и на него, неуловимо быстро. — Костные клетки вытягиваются через процедуру извлечения. — Извлечения, — машинально повторяет за ней. — Да, — получается только шёпотом: голос сдавливает выражение лица Ли, приоткрытые губы с ложбинкой на верхней цепляют внимание, и мысли начинают путаться. — Для этого в твоем теле сделают пять отверстий. Их не видно невооруженным глазом, и ты ничего не почувствуешь. — Ладно, — Ли наклоняется, стирая расстояние, и Сакура, не скрываясь, рассматривает не видимые в свете дня карие лучи вокруг зрачков. А казались полностью чёрными. — В каждой ноге и руке — вот здесь, — указательным проводит по ямкам на сгибах, чувствуя жжение чакры, перетекающее от фаланг к кончикам, слегка надавливает и застывает, услышав — Четыре. Откуда этот тон? В памяти всплывает разговор на склоне, тот же низкий голос, и ноги мгновенно слабеют, а невидимые крючки тянут под кожей живота, спускаясь вниз. Переведя дыхание, Сакура встречает взгляд Ли из-под прикрытых век. Смотрит на губы. — Пять, — Сакура произносит одним воздухом, скользящим из гортани мимо не желающего слушаться языка. Пальцем едва нажимает на сплетение, с удовольствием видя, как Ли вздрагивает и — И всё, — наклоняет голову; запах лекарств прокатывается горячей волной по губам, испаряя мысли, — это не больно… Горькие, но мягкие: легко обхватить нижнюю и втянуть, слегка увлажнив, перемешивая с терпкостью выпитого чая; отпустить и проделать то же с верхней, пока стучит в ушах, в груди, в горле, и застывший Ли отстраняется на долю секунды, отражает зелёный блеск. Закрывает глаза. Касается, прикусывает своими, осторожно повторяет её движения. Кидает взгляд — и Сакура, чувствуя, как убыстряется дыхание от этой первой, неумелой ласки, запускает пальцы в жесткие пряди за ухом, другой рукой обнимает за шею, трется носом о щёку. Ли выдыхает в уголок рта: «Са…?», как будто недоумевая, и ей хочется смеяться. Не представляла, что с ним будет — так. Не представляет и сейчас: в голове лишь шум, как дождь, барабанящий по перепонкам. Ещё. Приближается к его губам, и Ли быстро учится: прихватывает, слизывает, раз за разом, входит в исступление, разрывая поцелуй, вжимаясь вновь. Размыкает, пропускает язык — горько-сладкий — Сакура поддаётся, поглаживая, дразня своим, и Рок скользит у неё во рту, смешивая их дыхание, вяжущее, обжигающее зудящие от поцелуев губы. Зазвенели упавшие склянки; не разбились. Руки в шрамах, невидимых, но ощутимых кожей, обвивают Сакуру, пальцы левой движутся по впадинке шеи, вплетаются в волосы, правая — обхватывает талию, словно держит над пропастью, спускается ниже — крючок под животом исчезает, сменяясь ноющим, болезненным напряжением — поддевает, переносит к нему на колени. Захлебываясь прикосновениями, жаром тела, запахом, обволакивающим всё вокруг, легонько шлёпает по щеке, и Рок, почувствовав, звучно прерывает поцелуй. Возвращает в реальность. — Это было… — пытается выровнять дыхание, пока под вспотевшим платьем щекочет наслаждение на границе с эйфорией. Происходящее ощущается как гендзюцу — слишком страстно, слишком нежно, чтобы быть правдой. Однако, вот он, зацеловавший до полуобморока Ли — перед ней. Точнее, вокруг — обнимая, так и держит Сакуру на коленях. — Да, — выдаёт, обращая к ней сияющий взгляд, заставляя невольно любоваться собой, небрежным, растрепанным — из-за Сакуры. Силится что-то сказать, бегая радужкой по лицу, но лишь кончиком пальца снимает приклеившуюся ко лбу розовую прядку. Подув, мажет губами открывшееся место. С неё хватит. — Пойдём. — Желание становится невыносимым, сбивает предложения до коротких, нетерпеливых приказов. Ответом — из-под чёлки — далёкая вспышка молнии; подняв Сакуру, встаёт и несёт к кровати, откуда она совсем недавно вскочила словно преступница, пойманная с поличным. В голове туман, не просится сравнение, но кожей ощущается — Ли много: голые полоски, не скрытые ципао — как нагретые камни от его рук, непохожих на выверенные и точные прикосновения, к которым привыкла с Саске. Говорил — как во сне — и был прав. Сейчас она падала, не просыпаясь — проваливалась в мягкое, исполняла мечту, оказавшись внутри объятий, поглаживаний и пощипываний, пробужденных одним поцелуем. И наступило молчание — Ли поймал трепещущие блики зелени и зажёгся, нырнул в свою стихию, движениями и касаниями выражая больше, чем позволяли слова. Лёгкий ветер врывается в комнату волной мурашек. Сидят на постели в свете ночника; Сакура — сверху. Теряя остатки терпения, сжимает бёдрами, руками, выгибается, теснит. Ещё немного — и сила, накопленная с чакрой, начнёт выплёскиваться, но Ли безмятежен: накрывает лопатки ладонями, водит носом по шее, догоняет языком, чередуя жар и озноб, заставляя изнывать, глаза — слезиться и блестеть диковатым блеском, отражаясь в ночном окне. Дышать. Зарывается лицом в его волосы, как смоль: неужели эта макушка виднелась из-под одеяла на каждом привале? И это руки Ли, которые сканировала сотни раз Шосен дзюцу, сейчас скользят вдоль позвоночника? Вниз, сквозь шёлк округло обхватывают ягодицы и, чуть приподняв, отпускают. Ох, чёрт. От резкого столкновения слетает дыхание. Сакура смотрит в глаза-полумесяцы в обрамлении ресниц. Ли шепчет: — Можно…? — Пальцы цепляют застёжку; судорожно кивнув, Харуно прижимается к распухшим от поцелуев губам, помогает с рукавами, и липкая ткань сходит, пока не становится холодно — лишь на мгновение: шершавые кончики пальцев возвращаются, чертят полоски, рисуют хрупкие, выступающие косточки на спине, обогнув плечи устремляются к ямке между ключиц и вниз, всеми подушечками сразу. Ли закрывает глаза, и сердце Сакуры тонет в его, в своей невыносимой нежности, а в голове бьётся мысль — как можно было отрицать. «Ли, я…» — Сакура, пожалуйста, сними его, — почти умоляет Рок, пока они прерывисто дышат, касаясь носами, обнимаясь во взбитой воронке одеяла. На полу, на кровати — повсюду разбросана одежда: ципао, легкие нижние брюки в заломах и складках, протектор; рядом со столом, на татами — улетевший в порыве страсти бюстгальтер. Сакура осталась лишь в трусиках. Вжимается животом, сосками, затвердевшими от долгих ласк, успокаивает стук, чувствуя ответный, близкий — у Рока. Он по-прежнему в трико и пахнет, как на тренировке, и окутывает парами корицы, и сводит с ума. Сакура шутливо выдыхает: — Твой костюм, ты и снимай, — игривый смешок сотрясает плечи, когда слышится серьёзное: — Только ты можешь его снять, потому что ты сильная, — ждёт, пока Сакура водит по его губам пальцем. — Это новый усовершенствованный крой. Сзади есть участок, который нужно потянуть. Давай, попробуй, — конец фразы теряется в кашле от сбивчивого дыхания, а может, ему самому смешно — руки Харуно вцепляются в воротник. — Так? — Да, — кивает, размашисто обхватив ладонями талию, обжигая нетерпением, — пожалуйста, быстрее. — Сейчас… — но ткань не поддаётся: словно сплетена из боевой лески. Если Ли решил, что она может с ней совладать — переоценил. Чувствуя, как скулы сводит нарастающая ярость, наклоняется к Року, задыхаясь вместе с ним, не понимает, как до такого дошло, и комната заволакивается пеленой из кожи и лекарств, а руки Ли — единственная связь с реальностью — впиваются в бока острыми каёмками ногтей, едва не царапают. — Чёрт побери!!! Оглушительный крик прорезает тишину. Хлынувшая сквозь запястья чакра расщепляется по костяшкам, дёргает и рвёт костюм пополам: с треском, оборчатый шов из торчащих ниток спускается вниз. Так ему! Смущенная и довольная, переводит дух, а Рок закашливается вновь и падает, тащит Сакуру за собой. Неожиданно — она еле успевает испугаться. — Что с тобой? — Пальцы, поднырнув, липнут к груди, проверяя пульс. Туман исчезает, предметы обретают чёткость, мысли несутся вскачь — круговертью вопросов и ответов. Делать, что делать… Сквозь шум дыхания и бешеное стрекотание сердца, вглядывается в лицо. Рок жмурится, подняв брови и наморщив нос. Но не от кашля. Смеётся. Хорош. — Ли! — сердитым кулачком стучит — ради приличия — пока беззвучный смех не накрывает и её. Сотрясает кровать. С облегчением, что всё обошлось, свешивается, щекочет болтающимися прядями, спрашивает: — Как тебе такой улучшенный крой? — Нравится. — Открывает глаза и выглядит спокойным, только уголки губ тянутся вверх. — Сакура. Я люблю тебя. Хлоп, хлоп — мотыльки бьются в окно, а по улице изредка шаркают дзори. Слышится тиканье часов. Тишина оседает легко, словно пыль на воду, накрывает слова Ли, пока Сакура смотрит в теплые блики его глаз. Как она могла сомневаться. Говорил ей и раньше. Всегда на «вы». Прибавлял «сан». Никогда не отвечала. Никогда не хотела ответить так отчаянно, как сейчас. «Прости, я …» Не может, но Ли и не ждёт, только часто дышит, мажет её, как кистью, подушечками между лопаток, взлохмаченный и нарочито-расслабленный. Утро, когда они держались за руки и смущались, как подростки, осталось далеко, в другой жизни. Что ей делать сейчас? Наклоняется — ближе к его губам, поочерёдно целует верхнюю, нижнюю, спускается к шее, вдоль венки — к ключицам в лопнувшей прорехе костюма; мимо шрама-коралла, где раньше проносилось только ирьениндзюцу, где не думала касаться, а в последнее время — старалась не думать. Рок глотает воздух, напрягается, раззадоривает своей чувствительностью, пока Сакура пробует на вкус ложбинки тугого пресса, неровности знакомых шрамов. Солёные. Ладонью вокруг пупка, к ветвящимся над резинкой трусов венам, где проступают очертания члена, обхватывает сквозь ткань, заставляя Ли выдохнуть с дрожью, вскинув бедра в еле заметном спазме. Невыносимо. Подцепляет эластичный край, сдвигает, открывая редкие темнеющие волоски, и торопливо спускает, обнажая напряжённо вставший член. Жаркая терпкость бросается в голову. Сакура поднимает затуманенный взгляд. Встречается с чёрными огнями, помутневшими от возбуждения. Размякшие, безумно притягательные губы почти сложились в слова. Он шепчет: — Сакура… Ты не могла бы меня… — Сжимает веки и проглатывает вязкое смущение, дёрнув кадыком. О Ками, он так прекрасно смущается. — Что такое, Ли-сан? — произносит и удивляется, как развратно звучит, и насколько сильнее раскраснелось его лицо от этих слов. — Ты не могла бы меня… коснуться? Она с детства привыкла к звону его голоса. К жизнерадостному, яркому тону. Рычащему — в бою. А с ней — приглушённому, как разговаривают в темноте. Но сейчас в нём прорезались новые нотки — живой уязвимости, доверия. Глубокие, интимные, каких она раньше не замечала. Вызывающие жгучую потребность ответить. Подарить ему нежность, безграничную, как запас её чакры. — Конечно, — каждая гласная дрожит. Трепещут нескрытые чувства. Глаза Ли нетерпеливо блестят. Вожделенная эмоция, которую хочется пить с его губ, и Сакура тянется своими, сминает бугорок на верхней. Ли отвечает на поцелуй; увесистые, сильные руки ласково очерчивают подбородок, скулы, обвивают хрупкие плечи Сакуры. Просяще, почти требовательно. Не поспевая за улетевшим дыханием, она опускается к паху под несдержанное «да-а-а», раздающееся над головой. Ещё один выплеск в голосе, звучащий для неё впервые, переворачивающий всё внутри. Что будет, когда они дойдут до стонов. О, Ли. Оттенки пряности покрывают шею мурашками. Пальцы болезненно зудят, разогретые приливом чакры. Обхватив член, Сакура проводит подушечками по всей длине, очерчивает вену, поглаживает тонкую кожу мошонки, скользит вверх. Ли тут же судорожно выгибается, следуя за её рукой. Настолько тугой, отзывчивый на лёгкие касания, что сердце ударяется в рёбра. Колючий, влажный разряд пронизывает пах, пробуждая желание оседлать, прижаться, двигаться вместе. Мысли начинают путаться. Склонившись, Сакура греет дыханием набухшую головку и сходит с ума от осознания, что впервые кого-то хочет так сильно, как сейчас. Разве для неё существовал кто-то до Ли, разве могла она быть такой открытой, растворившейся в их общей неге? Шершавые пальцы вплетаются в её волосы, а хриплые вздохи становятся громче, и, когда язык Сакуры слизывает проступившую влагу, Рок издаёт стон. Ками-сама, его так легко заставить стонать. — Ах… Чёрт! Сакура, я… — превращается в умоляющее «я-а-а-а», когда её язык задевает уздечку, и голос Ли разносится по комнате. Самый чудесный звук, что она когда-либо слышала, а запах кожи, её солоноватый привкус напрочь выносят рассудок, и Ли всё глубже оказывается у неё во рту. Ладонь давит, мягко, на затылок. Он просит о большем. Сакура готова отдать ему больше — всю себя, превратившись в сплошное дыхание. Но разряды, простреливающие пах, мучительны. Ещё немного, и она начнёт умолять Ли перехватить инициативу. Прямо сейчас. Поднимает голову; за переплетением ресниц смутно ощущает, как Рок выскальзывает, садится. Она открывает глаза. Наблюдает, как Ли, налившийся краснотой, бесстыже-полуголый, стягивает обрывки трико и трусы. Обнажает тигриную грацию, закалённую многолетними тренировками. Мельчайшие сухие переходы, по которым можно изучать анатомию, ах, ей всегда нравилась анатомия. Но лицо восхищает сильнее. Уже повзрослевшее, растерявшее юношескую припухлость. Обращённое к ней. Кажется, знающее про Сакуру больше, чем она сама. Влюблённое в каждую клетку её тела. — Знаешь, Ли, ты очень красивый. — Если бы он мог, от этих слов сиял бы ярче луны. Его руки возвращаются, привлекают к себе, а сухие губы прижимаются так отчаянно, словно вновь и вновь признаются в любви с каждым трепетным, до мурашек, поцелуем. Сакура задыхается, откликаясь на его страсть. Спускает трусики, но Рок осторожно перехватывает запястье. Ох, как он может, как смеет сейчас останавливаться. Чуть отстранившись — ровно настолько, чтобы не задеть её лицо длиннющими ресницами — признаётся: — Сакура, я… Никогда раньше этого не делал. «О боги, я первая». Она была права — Ли всё упустил: игривые купания в жаркий день, «кидание куная» и укромные свидания в перерывах между миссиями. Посвятил жизнь тренировкам, не оставил в ней места для чувственности. Мог ли он все прошлые годы на что-то надеяться, вплетать Сакуру в эти надежды? Мечтать? Горло на мгновение сводит. Но Ли, такой неопытный, при этом естественный с ней, заставляет сердце биться чаще. Голос делается грудным, текучим, словно масло. — У тебя всё получится, не волнуйся. Сначала можешь… — со свистом воздух покидает лёгкие. — …Дотронуться. Ли кладёт руку ей на бедро, и Сакура слегка раздвигает ноги, приставляет его пальцы к насквозь промокшей ткани и трётся. Всемилостивый, секунды ожидания казались вечностью. Как же ей хорошо. Как сладко. Ли тихо вскрикивает «чёрт!». Сегодня он много ругается и стонет, и ей так это нравится, слушала бы и слушала. Ладони шершаво скользят выше, за лямки трусиков, и, прежде чем снять их, Рок смотрит ей в глаза. Во взгляде беснуется огонь, отражается стремление быть лучшим для Сакуры. Ну наконец-то. Чувства, которые он так долго подавлял, оживляют похорошевшее лицо. Сакура отвечает колотящимся сердцем, впивающимися губами всюду, куда может дотянуться. Свобода опьяняет. Кожа буквально тает от малейших прикосновений мозолистых, нежных рук. — Сними их, пожалуйста, — оторвавшись от Ли, мурлычет, мягко подталкивая его в нужном направлении и приподнимая ноги. Сперва мучительно-медленно, оставляя мурашки на бёдрах, он тащит на себя тонкие полоски ткани. В конце смелеет, сдёргивает разом. Разгораются искры в дрожащих радужках, а веки тяжелеют, придавая Ли почти опытный, будоражащий вид. Как пристально он смотрит, как разглядывает. Заворожённо. Внимание и чёрный блеск — всё только для неё. Обмякшая под этим натиском Сакура сводит колени и вздрагивает, почувствовав липкую влагу. Рок откликается прерывистым паром дыхания. — Ты прекрасна, — звучит полушёпот. Искренние, волшебные слова. Никто не говорит их так, как Ли — будто, стоя над обрывом, созерцает море живых лепестков. И она мгновенно оказывается в его руках, у него на коленях. Лицом к лицу, выгнувшись от очередной вспышки, скользким испачкав его бёдра. «Ох», — он выдаёт. Медлит, водит пальцами под животом, привыкая к бархатистой, всегда скрытой коже, задевая розовые волоски. Щекотно, горячо. Сакура понимает его нерешительность, но сжигает каждый нерв в ожидании последнего шага. «Ну, Ли». — Сакура, я очень хочу… — всегда начинает с имени, каждая фраза начинается с её имени. — Да-да? — разводит бёдра, подвигавшись на нём. — Чего ты хочешь? Напряжённый член упирается ей в живот, и Рок беззвучно вскрикивает, чёрт, как же давно Сакура не позволяла себе быть такой игривой. — Я очень хочу заняться этим с тобой, — выпалив, краснеет из-за того, как неловко прозвучали его слова. Ответный румянец покрывает её щёки. — Ли… Подожди… — не договорив, встаёт и тянется к сумке. На полу, в ней коробочка, которую принесла, смущаясь и оправдываясь перед собой тем, что забыла выложить после свидания с Саске. Нетерпеливыми пальцами достаёт презерватив, спешно вскакивает и ахает, когда оттаявший, вновь загоревшийся решимостью Рок притягивает к себе. Спускает ноги с кровати, и она уже сидит на нём, ловко пропуская член между ладонями, надевая презерватив. Жадно ловит быстрые вдохи и едва не плачет от непринуждённости. От возможности не прятать взгляд от Ли, которого когда-то считала просто другом. От бушующей радости и осознания, какой была глупой. Растопленный аромат корицы стекает из-под чёлки. Ладони Сакуры облипают его скулы, а Ли, легко подняв над собой, дразняще задевает влажные складки головкой, и тело бьёт первая судорога. Густые брови вдруг сводит беспокойством. С его губ капает, через равные промежутки: — Тебе… Не… Будет… Больно? Видно, как его мышцы пронизывают разряды, и набухают вены, колышется коралловый шрам, а он всё равно — беспокоится о ней. — Не-е-ет, — произносит нараспев и направляет его в себя. Неторопливо опускается, следуя за его руками. Туго, давяще, долгожданно. И так жарко, что на мгновение яркое солнце вспыхивает перед Сакурой, а язык прилипает к пересохшему нёбу. Тревога на лице расплывается, и Рок прищуривается. Выглядит отрешённым. Сильным и уязвимым — одновременно. Нравится. Как же ей нравится, Ками, что он доверился ей. Чёрт возьми, он даже не понимает, как ей важно — видеть. Купаться в его свете. Чёрт, они ещё не начали, а она уже улетела за горизонт, к дальним звёздам. — Ли, всё хорошо? — дрожащее горло мешает говорить. — Я… Сакура, это просто… это просто… Ругается, да так, что у Сакуры захватывает дух, а в голове проносится «как много я о тебе не знала». Крепкие словечки взвинчивают до предела. Она начинает двигаться, поднимаясь вместе с шершавыми ладонями, будто навсегда приставшими к бёдрам. О, да. Звонко впечатывается кожей, не веря, что наконец-то поддаётся плавящему простыни, текучему возбуждению. Ох, как она могла упускать такое. Пальцы сами не замечают, как вплетаются в волосы Ли. Тянут, заставляя его прикусить губу, потому что он сдерживается — ради неё. Она знает, что будет. Снова — хочет сберечь. Отпускает пряди и переносит ладони на плечи. Просит не подавлять эмоции, сквозь вдохи умирая с каждым движением. Сладостные судороги — чаще. Его глаза крепко сжаты, а рот наконец-то приоткрывается, всё больше от очередного толчка. Мелькает осознание — чёрт, он почти на вершине, его почти колотит в горячке. Как скоро. Его первый раз, и хочется, чтобы Рок горел вместе с ней. Хочется воздать ему доверием сполна, и Сакура отпускает контроль. Позволяет родным рукам со шрамами, которые лечила множество раз, яростно обхватить, и Ли вбивается изо всех сил, втягивая воздух громче. Быстрее. Она готова кричать. Придвигается вплотную, притирается твёрдыми сосками, чувствуя, как бёдра поднимаются сами собой, утыкается носом в изгиб шеи. На мочке уха — его губы, судорожно целуют, обжигают, произносят: — Са…ку…ра… — шёпот переходит в аханья и вздохи, трогательные в своей непосредственности. «Милый мой, милый, милый…» — Р-рок Л-ли, — еле дыша, выгибается и разводит ноги сильнее, пока внезапно прижатые к клитору обветренные пальцы не срывают с губ стон, и Сакуру бьёт крупная дрожь, и Ли двигается невероятными, быстрыми толчками и вдруг — застывает, запрокинув голову, и она не видит лица, только слышит, как бешено бьётся сердце и — Саку… Ах, — короткий звук ласкает уши, накрывая оргазмом, накатывающим волнами мурашек, тёплых, как обвивающие её руки, о Ками, она скучала по ним «Я всегда скучала по тебе». Чёрный взгляд возвращается. Видно, как капли блестят на ресницах.