На краю

— Сакура-сан! — звенел голос из-за спины много лет назад, и рука в тесной защитной перчатке била с разворота. Противника, как тряпичную куклу, отбрасывало на несколько метров и впечатывало в стену. По земле тянулся взрыхлённый след. *** — Сакура, — говорит тот же голос сейчас, гораздо тише. Из-за ресниц не видно радужки — Ли будто рассматривает её подбородок. Но он и вправду может, чем веселит и ускоряет стук в груди, придвигаясь и нависая с вечным ароматом лекарств. Благодаря Сакуре — с этой горечью, порошками и травами, приготовленными специально для него. Крепкий запах впитался, сжился с Ли. Что-то, созданное её руками. Чем она может гордиться. Что дарило Ли воспоминания. Ей нравится, что он неопытен — из-за этого высушенные дыханием губы оказываются в самых неожиданных местах. Целуют косточки на щиколотках, колени и бедра, щекоча и вызывая мурашки. Он ещё сдерживается: заметно по учащённому дыханию и румянцу. Сакура, в отличие от Ли, уже перестала. Невиданная свобода расковала руки, контрастно-бледные, и Сакура вытворяет ими, что хочет: с размаху запускает в волосы, подтягивает, ощутимо цепляет плечо. Ли следует за движением и, подняв голову, спрашивает «как?». «Как ты?» или «Как тебе?». Непонятно, что он имеет в виду. Всё равно — кивает, и Ли светится от счастья, и невольная улыбка наползает на губы Сакуры. Она не видит — чувствует, как сияет, отзываясь на его касания, рождающие крохотные пожары на коже. Её мечта погрузиться в нежность, прижаться к телу близкого человека наконец начинает сбываться. Подумать только, тот, о ком тосковало её сердце, всегда находился здесь, в Деревне. Невидимый на фоне травы из-за зелёного костюма, прожигающий издали смолисто-тягучим взглядом. «Ах, Ли, спасибо тебе». Ей нравится, что он не стесняется наготы, и, глянцевый в свете ночника, распластывается перед ней. Широкоплечий и стройный, тени очерчивают сухой рельеф мышц, а кожа такая натянутая — не ущипнуть, но Сакура пытается, и, с придыханием, стекает ладонью вниз, по каменному, раскалённому животу. Ли с хитрой полуулыбкой просит подождать, по-видимому, что-то задумав, и она нетерпеливо сжимает его упругие бёдра, огибает, ноготками водит по ягодицам. Она не была такой страстной, не поддавалась эмоциям так, как с Ли. Но он не мешает Сакуре быть собой, и на него можно положить ладони и закинуть ногу. Потереться, до болезненного жара в паху. Ощутить жёсткие шрамы. Без них кожа Ли была бы такой же гладкой, как у неё. Покрываясь испариной, Сакура вдруг вспоминает, как на привале умывалась у ручья, и вышел Ли, только сменивший костюм, с налипшими на лоб волосами. Блестящий, как сейчас, и тогда ей стало дико интересно, какой же он без одежды. Безумно прекрасный. Кстати о воде, думает Сакура и рассеянно бормочет: — Нужно сходить к источникам… — Договорились, вместе туда сходим, — шепчет Ли, приближаясь к лицу. Тонкие губы, ложбинка и мягкий бугорок на верхней. Ей нравится его целовать. Получается так легко и непринужденно, что возникает ощущение, как будто они занимаются этим постоянно, как будто она приходит к нему уже не первый год, день за днем... — Обожаю твои обследования, — шершавыми кончиками он проводит по нежной коже между рёбер, опускаясь к солнечному сплетению, — когда ты делаешь вот так. Она вздрагивает от невесомого прикосновения и усмехается. Спрашивает, где он видел такие обследования, ничего не перепутал? Не ответив, Ли обхватывает губами сосок, подушечками обводит второй, словно втирая. Тихонько стонет, когда Сакура выгибается навстречу и закрывает глаза от дурманящего блаженства, растекающегося по телу. Сквозь тонкие веки она видит белое — то ли небо, то ли плитку в больнице. Вспоминается завтрашняя операция, но ей не страшно, как было, когда она узнала. Теперь пациент рядом, у неё под контролем. Думает об улицах, по которым бродила, чувствуя себя неприкаянной. У Саске была причина, а Сакура — бессмысленно кружила. Грезила о принце. Убегала. Для Ли она всегда была желанной. Что-то мажет живот — тепло и холод — его губы. Посмотрев, не может сдержать изумленный выдох, когда Ли отводит её ноги за спину, устраиваясь поудобнее. Вот почему он просил подождать. Тело немеет. Понимая, что Ли вполне мог представлять её такой, как сейчас, и фантазировать, Сакура вдруг смущается. Щёки обдаёт кипятком. Ли часто моргает, но владеет собой; для него проявления любви не считались постыдными. Говорил об этом, когда они были просто друзьями, а все её мысли занимал Саске. Осоловевший Ли прижимается щекой к нежной коже бедра и возбуждённо краснеет. Сакура осознаёт причину нахлынувшей стыдливости — не пробовала эту позу раньше; не сложилось, она не задумывалась. Всё, чего она хотела в последнее время, это… Не класть руки на стену. Травма, пустившая корни, шевельнулась вновь. — Покажи, пожалуйста, как… нужно? Спрашивает так мягко и так серьёзно, что она перестаёт стесняться. Опираясь на локоть, тянет кисть, двигает, сначала медленно, но всё больше распаляясь. Тепло разбегается лучами вниз, а нервные касания заставляют приподнять таз. Как же мучительно, как горячо. И не понять, что заводит больше — собственные руки или дыхание Ли, тяжелеющее с каждым движением её пальцев, скользящих смелее, покрывающихся влагой. Ли пробивает дрожь — томные глаза обращаются к ней, распахиваются, блеснув, как на тренировочном склоне, и опускаются снова. — А ты… трогал себя? — Да, — говорит еле слышно. Кожа на голове тут же вспыхивает, а волосы по ощущениям уже не розовые — пурпурные. Да, чёрт возьми. Да. Она этого не вынесет. Его стоны в тишине... о ней? Она обязана знать. — И… ты… думал обо мне? — Д… Да. Я… всегда... В конце срывается на хрип, не в силах больше сдерживаться: прихватывая на сгибах вспотевшими ладонями, разводит её ноги и наклоняется, приоткрыв рот. О, всемогущий Ками. Жаркое давление его языка повторяет движение пальцев, но настойчивее, так что Сакура изгибается в спазме, запускает пятерню в блестящие волосы Ли и со стоном выдыхает. Он представлял её, только её, чёрт, как же приятно об этом думать и как, чёрт возьми, горят щёки от искреннего, почти ожидаемого ответа. Голова кружится, дуреет. Звёзды расцветают на потолке, а руки направляют, пропускают вороные пряди, ногти царапают податливые мышцы Ли, который с трудом открыл ей тайну о Вратах чакры. Но сейчас — интуитивный, лёгкий с ней, лучше самых смелых фантазий. И Сакура открытая перед ним. Она мечтала об испепеляющей сердце близости, о пламенных чувствах, и разве не о том же мечтал Ли, кроме как стать сильным. Ли переносит вес на плечо, освободив, обводит подушечками клитор, неумело, но ей уже не важно, в беспамятстве она почти насаживается на его скользкие пальцы, быстрее, быстрее, Ли, ещё — Ох ты, чёрт! Резко отняв кисть, кусает запястье, заглушая прерывистый стон. Отчего-то пахнет данго; озноб поднимается от коленей вверх и ноги дрожат после сильной разрядки, а волны наслаждения разбегаются по телу, словно круги по воде. Сакуру снова захлёстывает нежность. За один вечер с Ли она испытала больше нежных чувств, чем за весь прошлый год. — Вот ты где, иди сюда, — приподнявшись, увлекает его за собой, всклокоченного и счастливого. Перед глазами всё плывет, но, повозившись, Сакура находит-таки его губы и, чуть прикусив, оттягивает, возвращая ласку. Внезапно звуки за окном становятся отчётливее: приближаются чьи-то шаги, звякает фурин и начинает скрести метла, совсем рядом — в лавке по соседству. Прелести жизни в центре Листа. Сплошной шум вместо уединения. Тяжело дыша, Ли выпрямляется. Встаёт на колени, задевает напряжённым членом, притирается тугими бёдрами — к её. Гладит, достаёт упаковку, спрашивает, почти до смешного вежливо, не против ли Сакура. Она снова заводится, откликаясь на сосредоточенно-знающий взгляд, на проступающие под тонкой кожей вены, набухшие от усиленных тренировок. Ноги нетерпеливо стискивают торс, и Ли наклоняется к ней, навстречу, ближе. Он не смог продержаться долго в первый раз, расплакался от переизбытка чувств — не зазорно, они видели слёзы друг друга. Но для Ли осадок остался. И сейчас, растянувшись над Сакурой и заглядывая в глаза, он явно пытается уловить оттенки тщательно скрываемого «Я не могу не сравнивать тебя с Саске». Он ведь не думает, что эта мысль имеет для неё значение? Во всяком случае, теперь? Ли ведь знает, что значит для неё он сам? Она смогла признаться? Мозолистые, тёплые руки, погладив грудь, опускаются к талии. Сакура расслабленно выдыхает, ощущая давление в промежности, когда Ли входит — наполовину. Больше — во всю длину члена. Толкается, бережно. Ловит ритм, не отводя лица в диковатом исступлении, и комната постепенно светлеет, будто собирается вспыхнуть перед глазами. Ладони Сакуры накрывают каждую шероховатость на коже, ложатся на твёрдые от усердия плечи, и как он может считать, что ей есть дело до Саске, когда Ли сейчас прямо на ней, живой и горячий, своей страстью заставляющий её осознать, что с ним она всегда будет желанна и не одинока. Шаги за окном не смолкают, и Сакура еле сдерживает стон, высокий, вопросительный, услышав который, Ли разводит брови, удивляясь и торжествуя. Она притягивает его к себе, держит за шею, яростно, выше — там, под жёсткой щеткой волос проступает шрам, ниточка, сводящая с ума. Движения Ли меняются — навалившись, издаёт негромкое «ха-а-а». Вбивается резче, быстрее; изголовье кровати стучит в стену, грозя всех перебудить. — Ах… Ли… соседи… — На… миссии, — поправляет её ноги, льнёт к губам. Отчаяннее. Жарче. Там, где соприкасаются кожей, где спина натирает простыню. Сакура запрокидывает голову, не в силах сдержать «ммм», пропетое сквозь губы, плотно сжатые зубами. Но сейчас ей важно не отрываться, важно видеть Ли. Находит и улыбается ему, тонет в чёрных озёрах, отражающих её собственные — зелёная вода у берега, наконец-то. Только бы он не вздумал соревноваться с Саске или с собой. Ли её любит, разве этого не достаточно, разве не достаточно — Скажи… — прогибается в позвоночнике, липнет ладонями, выдыхая, — …кто я? — не может не спросить, услышать — от него — заветное: — Любимая… — всхрипывает Ли, — Сакура… Прикрывает глаз и выглядит нелепым и чудесным. В ушах эхом отдаются его слова, когда Сакура обхватывает Ли за шею. Волосы попадают ей в рот, но она целует, без разбора — без мыслей — лоб и брови, куда-то возле носа, губы — влажные, задыхающиеся — в порыве ответной нежности. Никогда она не испытывала ничего подобного. Сладко-ноющее чувство под животом, достигнув предела, разливается по телу, и комнату заволакивает белесая дымка. Сакура не видит, лишь кожей ощущает сильные руки, что поддерживают, несмотря на темп, осторожно и трепетно. И вдруг поднимают над постелью — это Ли, придя в неистовство, выпрямляется, вскидывает перед собой, вот так, не пытайся превзойти его, не нужно, ты — что-то грохнуло об пол — это что, портрет. Охнув, Ли подаётся вперёд, едва не обрушиваясь на Сакуру всей тяжестью. Врезается локтями в матрас, впечатывается носом в лицо. Целует, тянет струнку слюны и мягко выскальзывает, оседая рядом. Дышат то вместе, то поочерёдно, пока тишина не перекрывает всё вокруг. Обернувшись, встречаются взглядами. На мгновение Сакуре кажется, что Ли прекрасен, до боли. Что же говорить о ней. Она могла бы признаться себе в любви. — Саку… я сейчас. Поднимается и убегает в ванную. Шипит душ. Сакура лежит, пытаясь выровнять дыхание. Вспоминает о портрете и рассеянно оглядывает пол в поисках осколков. Их нет. Даже если стекло треснуло, упав, рамка повалилась на разодранный костюм Ли, и это её спасло. Хорошо. В глубине души Сакура беспокоилась за фотографию, считая падение в такой момент недобрым знаком. Повернув голову, смотрит на стену, но гигантский Гай-сенсей на месте. Значит, упал простой плакат. Ладно. К каждой руке и ноге будто привязаны грузы. Да и мысли тяжелеют, так что она может думать только об окружающих предметах. Одеяло сползает; Сакура подтягивает его, прячась от прохлады, неизбежной после охватившей всё тело горячки. Голова проясняется. Возникает запоздалое смущение от вопросов. Спрашивала о себе, всё время о себе — искала подтверждения, что её любят. Ли отдавал, а она требовала снова. Подчинялась внутренней пустоте, которая не была связана с Саске. Нет, нет. Её отношение к нему трансформировалось, больше нет отупляющей боли в сердце. Только дружеские чувства, которые не мешают смотреть на Саске чистыми глазами. Чувства к Ли изменились тоже. «Какого чёрта я не могу сказать ему? Что мне мешает?» Размышления прерывает шлёпанье босых ног. Ли выходит из душа полностью голый и, красуясь, поправляет полотенце на шее. Россыпь невытертых капель сбегает вниз — ожившая картинка из эротических журналов. Сакура глубже зарывается под одеяло. Оглядев Ли, усмехается, и он вдруг вскрикивает «ой!» и обматывается полотенцем, прикрывая пах, чем окончательно веселит Сакуру. Смутился, после всего, что между ними было. Смешно. Всё слишком смешно. Отводит взгляд и спрашивает, нет ли для неё одежды. Ли извлекает из-под кровати аккуратно сложенную серую накидку, блестящую, тонкую и церемонно передаёт в руки. Нечто, напоминающее по крою хаори, но вместо хаори-химо — завязка сбоку из той же ткани. Спереди, возле плеч, сплетение нитей меняется, образуя символы Листа. На ощупь как шёлк, выскальзывающее из рук изящное одеяние оказывается пижамой — подарком сенсея по случаю устройства в Академию. Глядя на сияющего Ли, Сакура спрашивает себя, что бы он носил, если бы не Гай. Вспоминает сенсея, дрожащую от слёз Тен-Тен и тяжело вздыхает. Ли не был до конца честен с ними, но объясняться придётся, и лучше сделать это после операции. Выйдя из душа, она облачается в пижаму — в просторную сорочку, оставив штаны — не хакама, более узкие — для Ли. Рубашка надувается, будто парус, пропустив воздух по телу, чтобы затем упасть мягкими складками, превратившись в подобие короткого платья. Стоит признать, Гай знает толк в комфортной одежде, думает Сакура, ложась в нагретую постель. Жарко, снова. Овевает дыханием. Привыкший занимать всю кровать, ненароком толкает плечом, будоражит нервы, сбивая сон. Она никогда не ночевала с кем-то, как сейчас. Не с другими шиноби в спальниках возле догорающего костра. Не на девичнике, бок о бок с Ино, что вечно отбирала одеяло. Не из необходимости, а потому что хотела — с другим, вместе. С Саске её мечты постепенно сузились до отрицаний. «Только не это». Близость начала восприниматься как взгляд украдкой скорбных глаз прежде, чем она отвернётся и… Да что с ней такое? Она простила Саске, она не держала зла, но его имя мерещилось в чужой речи и преследовало её весь вечер. Обманывала себя, что избавилась от навязчивых мыслей, но они не уходят, как бы она ни пыталась… — Сакура, — раздаётся над ухом. — Мне что-то нужно делать завтра? «Забыла. Обещала же рассказать». Взглянув на него, давит подобие ободряющей улыбки, которую всегда припасала для сложных больных. — Ты уже сдал все анализы, так что мы тебя только просканируем, измерим пульс и давление. И перед наркозом нужно будет полежать немного, минут десять. Вот и всё. Ах да, Ли, не делай с утра ничего — не тренируйся, не ешь, ни в коем случае не пей, даже воду… — А сакэ? — Ну, для храбрости можно. Разрешаю. Шутка, нет, — говорит Сакура, они с Ли смотрят друг другу в глаза и вдруг срываются на глуповатое, почти подростковое хихиканье, прямо как у тех куноичи на тренировочном поле. — Ты помнишь, что было в прошлый раз? — Хм. — Ли хмурится и чешет нос. — Тогда я проходил полный осмотр, с проводами и разными тестами, меня просвечивали… Сакура ловит себя на мысли, что перечисляет «спирография, экг, фгдс, узи, узгд точно было…» еле уловимо, одними губами, но Ли всё равно слышит и замолкает, заворожённо глядя на неё. — Что? — Ничего, — приподнимает краешек рта. Сакура старательно поправляет волосы: — Обследование сколько длилось, три дня? — Эээ… да. И ещё меня пару раз сканировали чакрой. Произнеся это, Ли содрогается, точно ему противно само воспоминание о процедуре. — Я думала, тебе нравится. — Да, но только когда это делаешь ты. — Зарываясь в розовые локоны, шепчет на ушко. — Перестань, — машет ладонью, смущаясь от щекотки, и рукав хаори сползает, холодя кожу. — Послушай, ты не думал рассказать обо всём… своей команде? Ли молчит, и она продолжает:  — Могу тебя поддержать. — Спасибо, Сакура, но я лучше сам. Гай-сенсей должен узнать лично от меня. Припечатывает решительностью. Почти жёсткостью, которая сквозила в его голосе каждый раз, когда он был в чём-то уверен. Тен-Тен и Неджи говорили так же — категоричность всегда отличала их команду, а в Ли проявлялась особенно ярко. — Но мне будет легче оттого, что ты знаешь тоже, — произносит более мягким тоном, и Сакура согласно кивает. Интересно, почему он всё-таки скрыл правду, крутится в голове, и Сакура потирает переносицу, слыша, как Ли ворочается — пружины в матрасе тихонько скрежещут. Хотелось докопаться до истины. Но здравый смысл подсказывал не напирать с расспросами, в благодарность за то, что Саске до сих пор не всплывал в их разговоре. Ложится на бок, случайно ткнув Ли в грудь. Горячий, неспокойный. — Как себя чувствуешь? — Хорошо. Совсем не устал, могу не спать до утра. — Ли… — тянется ладонью, но он перехватывает, сжав её пальцы в своих. — Придётся. Ты же после миссии. Тебе дали отдохнуть вообще? — Да, но я решил вернуться как можно скорее и бежал всю ночь. Во мне столько силы юности, что и на десяток грузов хватит. Опять за старую песню. Вздыхает, досадуя на его беспечность, хоть и понимает, что сердится зря. Повзрослев, он не стал осторожнее. Остался тем же неугомонным Ли, за которым приходилось следить, если поблизости не было Тен-Тен. Та всегда его стыдила, и всегда успешно справлялась с задачей — раскаяние отражалось на его лице явно и сразу, без полутонов. Вот и сейчас, лёжа перед Сакурой, Ли заметил, как она недовольна и виновато опустил уголки губ. Чересчур знакомый вид. Хватит осуждать себя, думает она, обращаясь не только к Ли. Он зашёл слишком далеко в своих тренировках, но, общайся они почаще, возможно, Сакура успела бы помочь. Возможно, всё было бы иначе, твердит внутренний голос, нагнетая тоску о потерянном времени. Целый год тишины. Целый год выветривались из памяти друг у друга. Высвободив кисть, Сакура отворачивается и рассеянно смотрит в потолок. — В последнее время я вела себя не лучшим образом. Даже здороваться с тобой перестала. — Понимаю, у тебя были причины. — Я… не очень хорошо себя чувствовала, — звучит, будто она оправдывается. Подавляет желание сказать больше. Ли не услышит о… нём. — Сейчас я в норме. — М… Сакура, я рад. — Из-за паузы складывается впечатление, что он ей не верит. Продолжает: — Если тебе от этого легче, не здоровайся и не общайся, когда не хочешь. Не бойся — я от этого не обижаюсь. И не волнуйся, может оно и к лучшему, что я никак не засну. Не хочу, чтобы этот день заканчивался. Пусть лучше завтра высплюсь на операции, а сегодня побуду с тобой подольше, и ты не услышишь мой храп, ха-ха. «Как ты это делаешь?» Снова Ли не стал задавать вопросов. Тактичный. Но ему удалось проникнуть в её переживания. Сказать — по голосу — улыбчиво жмурясь; показать, что понял её, не разобравшуюся в собственных чувствах. Решает ответить так же бесхитростно. — Ты удивительный. И вдруг — Ли накрывает её рукой. Перед глазами мелькает картина, как он душил в объятьях своих сокомандников. Её ждёт та же участь. Или нет. Поглаживает лопатки, легко скользя по шёлку, словно расправляя ткань пижамы. Для него Сакура всегда была особенной — трепетной юношеской влюблённостью, посерьёзневшей с годами, безнадёжной, светлой… Вздохнув, обнимает в ответ. Слова, не сдобренные вежливостью, задевают сильней. Разве что приукрашены самую малость. Стук шагов и шорох метлы внизу сменяются плеском. Воплощают представление Сакуры о близости. Источники. Они с Ли обязательно туда сходят. Сначала в больницу, потом — возможно — в Академию. Потом — всплеск — съездят в Страну Волн. Тадзуна давно звал её погостить, а сил на отговорки не осталось… — Сакура, я должен спросить. Получается, ты теперь — моя девушка?  — Хм, — наивная фраза вводит в ступор, отсылая её к экзамену на чуунина и звучит не слишком приятно, — я бы сказала, мы… в отношениях. Да, — зевает и оказывается прижатой к груди, успев повернуть голову, чтобы не задохнуться. «Я в отношениях с Ли». Произносит в мыслях несколько раз, пока скулы не начинает щекочуще покалывать. Усталость наваливается вновь: веки нещадно слипаются, а дыхание выравнивается, углубляясь. Заметив, что Сакура засыпает, Ли рвётся к выключателю, щёлкает — и желтоватый свет ночника сменяется на лунный. Тусклый, но не мешающий разглядеть мебель в комнате и беспорядок на полу. Ничего, приберётся, из последних сил думает Сакура. Видит, как Ли устраивается рядом и неожиданно для себя просит: — Поговори со мной. — А? Но ты же… — поняв, восклицает: — Давай расскажу про Академию! — Энтузиазм, как и в прошлый раз, бьёт через край. Явно излюбленная тема, и, с полуулыбкой, Сакура соглашается. — Только тихо. Упирается ладонью в плечо, чтобы избежать пышущих жаром объятий. Сквозь уплывающее сознание удается услышать, что в Академии теперь больше внимания уделяют тайдзюцу. Всё благодаря Четвертой Мировой и, конечно, Гай-сенсею — когда Ли устраивался на работу, Одзава-сэмпай понял, что нанимает себе в помощники ученика самого Гая и несказанно обрадовался. Вот такая сила авторитета сенсея, сила воли, которую унаследуют будущие поколения шиноби… На этом месте она теряет нить повествования и кладёт руку под голову. Ли снова прижимает Сакуру к себе и продолжает говорить. Про другие страны, осознавшие важность оттачивания тайдзюцу, про обмен опытом — в начале следующего триместра прибудут генины из Страны Воды — не терпится увидеть их боевой дух в действии. Ну, а в здании Академии оборудовали новый зал для занятий. В нём больше места, поскольку навык уклоняться и изматывать соперника не менее важен, чем атака. Но самое главное — там могут заниматься ученики, учителя и помощники, словом, все в Академии — круглосуточно. Вот только Ли всегда предпочитал тренировки на свежем воздухе, на открытой местности, где можно наблюдать… На секунду Сакуре кажется, что она слышит свое имя. Неважно. Она пропустила почти весь рассказ — ровный шёпот над головой убаюкивал её, и слух то и дело отключался. Но даже половины хватает, чтобы она начала понимать, хоть немного — понимать Ли. Она решит с ним завтра, если только её отпустят… Но он не собирается: — Ну уж нет, Сакура-сан, вам так будет удобнее. «Ах, я опять Сакура-сан». — Тогда поцелуй меня, — ленивая просьба звучит томно, даже дерзко. Она ни разу не просила Саске поцеловать себя. Боялась, что откажет или ещё хуже — сделает одолжение. Дразнит приоткрытыми губами. Найдя её дыхание, Ли накрывает своими, обводит горячим языком и прихватывает, медленно, но от этого более чувствительно. — Сакура, — вдруг отстраняется, — о чём ты сейчас думаешь? «Снова волнуешься?» — О твоей… о нашей операции. Завтра я всё время буду рядом — буду следить, чтобы с тобой ничего не случилось. Уже слежу, заметил? — В доказательство открывает глаза и, привыкнув к темноте, различает взгляд — сплошные черные радужки без зрачков. На первом этаже воцаряется тишина. Остаётся секундная стрелка, что кружит с тихим цоканьем, приближая утро. Сакура устаёт бороться со сном. — Ли, я… в любом случае пришла бы. Без клеток, без всего. Это мой выбор. Просто знай… Балансирует на грани действительности, когда издалека звучит: — Спасибо. — Пальцы касаются щеки. — Разбужу тебя в шесть. — Зачем… так рано? — Пойдём к Гаю-сенсею, — голос всё дальше и дальше; его приносит ветром, без сомнения. — Никаких… тренировок… — Их не будет, не беспокойся, Сакура… Сакура… Сакура что? Заворачивается в пижаму Ли и засыпает.

***

Она попадает в странное место: насыщенный озоном холодный воздух щиплет кожу и переполняет легкие, отчего кружится голова. Сакура так высоко, что даже клубы облаков, проплывая мимо, оставляют на ней влажный след. Нескончаемые порывы ветра треплют волосы, мешая слезящимся глазам разглядеть, что впереди; лишь беспорядочные нагромождения в серой паутине появляются из ниоткуда и уходят к горизонту. Вскоре туман под ногами рассеивается и проступают деревья, снизу окружившие каменистую поверхность, на которой стоит Сакура. Догадка озаряет её: это скала Хокаге, ставшая непомерно огромной, протянувшись почти до неба. Деревня — внизу. Что она здесь делает? Холод и сдавливающий барабанные перепонки свист становятся невыносимее, пытая её осознанием собственной ничтожности, и сердце сжимается под ребрами, выстукивая одиночество… Где-то справа полощется ткань, хлопая на ветру. Похоже на плащ Саске. Обернувшись на звук, Сакура видит фигуру, уверенно приближающуюся из вихрящегося тумана. Первыми проявляются распахнутые глаза. Ли невозмутимо подходит к ней, не сгибаясь под порывами, и Сакура, до хрипа в голосе, пытается перекричать ветер: — Что ты здесь делаешь? Ты болен, Ли! Его улыбка пугает. — Знаю! Здорово тут, правда? — орёт в ответ, показывая большой палец. В этот момент — будто ток низкой частоты пропустили сквозь тело. Даже колющий ветер не в силах скрыть, заглушить крик, раздающийся снизу, из леса. Отчётливый, словно зовут совсем рядом. Зовут Ли. Обернувшись на звук, он оживляется: — Я иду, Гай-сенсей! «Это не Гай-сенсей». — Куда ты идё… — окончание фразы тонет в нарастающем гуле и свисте. Ли беззаботно кивает: — Пока, Сакура. Увидимся! И прыгает вниз. — Стой! — В два шага преодолев расстояние, отталкивается подошвами, и, с единственной мыслью — схватить — летит следом. На долю секунды вдаль, сквозь молоко тумана и тут же — невидимый аркан цепляет плечи и тянет вниз. На неё нападает ветер. Словно тысячи дзюцу одновременно, потоки режут кожу между пальцами, давят на лицо, забиваясь в горло и целясь в глаза. Навстречу несутся облака, ставшие хищными стрелами, а руки, раскинутые, как у птицы, пикирующей к земле, запоздало борясь с давлением воздуха, тянутся вперёд. Под ней — необъятность, ни каменистой тропы, ни огромного выступа-лица Хокаге. В голове только эхо крика, уходящего глубоко под своды грудной клетки. «Стой!» Ощущение собственных конечностей, без опоры, гаснет, парализованное ветром. Глаза сквозь слипающиеся веки давно видят только чёрное; встречные вихри разрывают лёгкие. Но остатки сознания подсказывают: впереди ничего нет, даже деревьев, которые обещали, виднелись сизыми пятнами сквозь туман. Казалось, Ли спрятался за одним из них. Как и тот, другой, что кричал. Секунды бегут… Но пространство не желает сокращаться, лишь темнеет, издевательски уходя вглубь. И тогда, прорезая слой за слоем густой, сопротивляющийся воздух, замёрзшая и ослеплённая Сакура решает, что устала. Долгий полёт выдавил по капле с трудом накопленную самооценку. Она снова уменьшилась, стерлась до маленькой девочки, с кривящимися вниз губами, и её ждёт падение без конца, всё к одному и тому же, но самое невыносимое — она больше не может видеть. Ли сказал: «Увидимся». «Стой…» Она так устала и до сих пор летит вниз. Закрыв глаза, Сакура забывает о нахлынувшем одиночестве. О её — сильных, сокрушающих всё — руках, которым некого обнять, некого вылечить и утешить, как когда-то Наруто, Ли, воинов Альянса в госпитале, Ли, Саске, Ли… Пальцами тянется вперёд, машинально, пропуская пятернёй воздух, и вновь — чувствует. Ещё один шипучий разряд, оповещающий о чьём-то присутствии. Вибрирует, накапливается в теле, откликается в барабанных перепонках тихим гудением. Разрастается, и до пробудившегося слуха доносится звенящее, как колокольчик на двери, зовущее — её имя. «Сакура». Кто здесь? Ранит пальцы о лезвия ветра и с ужасом осознаёт, что голос раздается в голове. «Сакура, Сакура…» Тот, кто позвал Ли, вернулся за ней. «Где ты?» Тело, как тростинку, гнёт и разворачивает в последний раз, чернота спадает, чтобы затем подняться вокруг Сакуры стенами налетающей поверхности, а ладони ветра оглушительно бьют по ушам. Перед тем, как остатки нейронных связей разорвутся, вспыхнув, успевает мелькнуть мысль. Слово — несколько царапин на камне у воды. Катаканой. А за ними — потолок. Недавно покрашенный, с разводами утреннего солнца. Настоящий. Потолок в квартире Ли. «Стой». Мышцы, сократившись одновременно, подкидывают её на постели. Матрас издаёт жалобный скрип; всего лишь матрас, не бескрайняя чернота, набросившаяся в последний момент, чтобы убить. Влажные, тонкие, будто паучьи лапки, пальцы Сакуры возят по лицу — осязая выступы носа и щёк, подтверждая, что они — на месте. Кошмар. Какие видели пациенты, приходившие за транквилизаторами. Иногда рассказывали Сакуре; не зная, куда девать беспокойные руки, бегали глазами, боялись. Но собственный страх оказался сильнее. Смешался с почти забытым ощущением пустоты, поднялся из тьмы бессознательного. Сжав в ледяные тиски, атаковал органы чувств. Заставил отчаянно искать Ли. Его ускользающий силуэт ещё мелькает перед мысленным взором. В груди отдаётся воплями повторяющегося имени. Она должна догнать его… Догнать Ли… Стой… Что за бред. Прижав ладонь ко лбу, делает слабый вдох, и легкий шлейф корицы — совсем рядом — вызывает невольную улыбку. Вытесняет воспоминание о кошмаре, и побеждённый сон складывается, исчезает; глаза, растертые запястьями, заново обретают способность видеть. Глядя на пятна света, Сакура тянется, чувствуя, как поясницу лизнул холодок, ступнями проводит по гладкой ткани, пока реальность заново выстраивается вокруг. Неспешно оглядывает стену напротив, сплошь увешанную плакатами с кандзи «Стремление», «Любовь», «Мужество»… Что ж, мужество ему сегодня понадобится; до того, как уснёт, а они с Цунадэ сделают всё остальное. Волнение перед операцией отступает, сменяясь привычным ощущением контроля. За окном пересвистываются птицы, что-то ритмично стучит по карнизу и вновь слышатся шаги, окончательно выдергивая из вязкой полудрёмы. Пора вставать. Немного поёрзав в сбитом валиками прохладном одеяле, оборачивается и видит ещё спящего Ли; лежит спиной к ней, прикрытый простынёй, а плечо отведено назад, словно… Сакура не помнила, держались они за руки перед сном или нет. Но сейчас кисть, опрокинутая пальцами вверх, напоминает о вчерашнем и выглядит трогательно-беззащитной. Она впервые просыпается с кем-то. Впервые, с Ли. А рядом его рука, невероятно голая без бинтов. Уголки губ приподнимаются сами собой. «Как на осмотре». Представив, улыбается шире; подушечками, на этот раз не подсвеченными чакрой, проходится над предплечьем — как тогда, задевая волоски — и вниз, воображая путь Шосен-дзюцу по венам. Ниже, к ладони. Останавливается — здесь сияние гасло, не наткнувшись на что-то стоящее внимания. Что-то опасное. Обветренные кончики. Заусенцы. «Проснись». Вплетается своими, гладит и ждёт реакции. Всегда такой чувствительный. Ему должно быть стыдно — обещал разбудить. В шесть часов. Не двигается. Ничего. Ледяная волна. Ветер махнул крылом. Сжав сильнее, зовёт по имени. Ещё раз, громче. Не отвечает. Рука — безвольная, податливая, только сейчас замечает, что — мягкая. Словно чужая. Подскакивает и смотрит на часы — полседьмого. На Ли — лицо скрыто в подушке, волосы свешиваются на глаза. Не двигается. Не дышит. Отвернулся. Выглядит обиженным. Брошенным. Она его бросила. «Стой». Садится и хлопает — подгоняемая ударом, энергия Ян светлой рекой устремляется на поверхность и ладони нагреваются. Становятся горячими; её запасов очень много. Её запасов достаточно. Прижимает одновременно к груди слева и ко лбу. Зелёное сияние вырывается, проникает в тело, ошпаривает руки Сакуры, отчего кажется — его кожа теплеет. Адреналин наполняет кровь, колотится в ушах, отчего слышится — его сердце забилось. Ледяные тиски. Его дыхание — в норме? Его нет. Ещё нет. Нет. Дышит. Еле уловимо; Сакура неподвижна. Склонившись, сверлит взглядом заострившийся профиль. Нет, не профиль: её собственное зрение заострилось и линии режут глаза, показывают, в свете утренних лучей, с шумом улицы, проникающим в комнату — он жив. Обещала, что не отпустит. Обещала, что будет следить. Обещала, что будет рядом. «Я с тобой». Продолжает. Сейчас нужно осторожно — с таким потоком чакры она нечаянно может ввести его в кому. Но самое страшное — позади. Его сердце. А мозг? Циркуляция крови восстановлена. Как долго? Как давно он лежит — такой? Губы искусаны изнутри — не чувствует, держит отчаянно, под перестук часов. Его лицо — по-прежнему кажется обиженным. Глаза закрыты, но брови расслаблены. Уж лучше бы хмурился. Уж лучше бы он злился. Ли никогда на неё не злился. Не злится и сейчас. Из глубины сознания возникает мысль. Неправильная, жестокая. Сакура понимает это. Должна понимать. «Я во всём виновата». Нет. Гонит от себя воспоминания о вчерашнем. Его, её — исступлении. Она хотела быть любимой. Всё зря. Вокруг — смятая одежда, простыни, бардак. Стыд. Мышцы живота сводит, скручивая, и Сакура подаётся вперёд, не в силах сдержать лезущий из горла звук, похожий на кашель. «Какой из меня медик? Кто я… тебе?» А говорил, что доверяет. Подвела, подвела… Одновременно с этим — мир начинает кружиться. Ему нельзя кружиться. Придётся закончить. «Стой». Свет на кончиках гаснет — как раз вовремя; едва не теряет сознание. Неважно: Ли снова дышит. Со стороны — кажется спящим. Вот только… Его нужно срочно доставить в больницу. Провести операцию — как можно скорее. Наконец-то её дзюцу удалось найти клетки. Найти. Смешно. Концентрация у сердца слишком высокая, чтобы не заметить. Ей нужна помощь. Сакура прыгает на пол и, прямо в пижаме, натягивая на ходу брюки, несётся к двери. Оборачивается и смотрит на Ли ещё раз: лежит. У него одинокий вид. Ей было одиноко. Голос грубый, осипший, обращается к Ли: — Подожди… Я сейчас. Скоро вернусь. Ищет ключи; перерыв всё вокруг, находит — валяются на полу, затерявшись среди обуви. Рука не дрожит, сосредоточенно, зажав между большим и указательным, вставляет в скважину, поворачивает. И ломает. Несправедливо. Зараза. Дёргает за ручку, но та не поддаётся — Ли запер. Ослабшие петли дребезжат, насмешливо сотрясаясь. Стены комнаты смыкаются. Потоки чакры, собранной в одной точке, стекаются вниз. К ногам. Зелёное сияние перемешивается с болью и решительностью. Наливается силой. ДЕРЬМО!!! — С размаху припечатывает дверь каблуком, и та вылетает. Отскочив от ограды, срывается вниз. На месте петель топорщатся щепки. Нужно бежать, будить соседей. — Сакура? — Низкий, бесстрастный голос с улицы заставляет застыть на месте. Облачко пыли оседает на дверь, упавшую на дорогу, залитую утренними лучами. Стоящий у подножия лестницы Саске поднимает голову и пристально смотрит в глаза. «Не ты. Нет, нет, нет. О Ками, нет». Хочется убежать. Скрыться. Провалиться под землю. Слишком поздно. Образ принца — кем он был для неё всегда — материализуется перед ней. Идёт, неспешно, всё быстрее — по ступеням. — Что происходит?