N
2 февраля 2022 г., 01:11
Он знал, что всё получится так, как и планировалось.
Первую половину дня проводит, гуляя по городу. Жители Мондштадта — как поздравительные открытки — в своём репертуаре приветливо улыбались. Вот он — менталитет. Альбедо не любит это слово, потому что уверен в отсутствии объективности вешать ярлыки на людей, основываясь лишь на их стране рождения, но все же считает неоспоримым факт существования в обществе правил, диктующих поведение. В Мондштадте принято перед тем, как начать диалог, желать крепкого здоровья и благословения Барбатоса; увлечь недолгой историей о своей семье или друзьях, попутно оценивая насущную погоду и хваля усердную работу Магистра; а после пригласить пропустить пару бокалов вина в знаменитой таверне и следом забыть об всем тут же, отвлекаясь на другого собеседника, которому говорить нужно ровно тоже самое. В чистом виде доброжелательность, которая далека от искреннего интереса. Многие иностранцы подумывают на лицемерие, но нет — здесь просто так принято. В конце концов, что плохого? Обмен любезностями повышает настроение.
Он много путешествовал по Тейвату. Мондштадт видел и десятилетия назад, но тогда город был для него всего лишь точкой на карте, местом, где можно было переночевать перед тем, как углубиться в руины. Большую часть времени он проводил среди развалин, исследуя останки древних механизмов, а сам город запомнился ему обрывками: запах дрожжей с винодельни, крики чаек над озером, да бесконечные разговоры о «свободе», которые он пропускал мимо ушей.
После недолгой прогулки Альбедо заказывает столик на открытой террасе ресторанчика — того самого, что указал в письме Лизе Минчи. Приглашение на обед было формальностью, но в этом и заключался весь подвох: формальности здесь ценили куда больше искренности.
Кофе в его руках остывает быстрее, чем Альбедо успевает сделать первый глоток. Он отставляет чашку в сторону, предпочитая наблюдать. Городская суета разворачивается перед ним, как хорошо отрепетированный спектакль: торговцы наперебой расхваливают товар, дети носятся между столиками, а рыцари Ордо Фавониус методично прочесывают улицы, будто и вправду от кого-то охраняют.
Тишина здесь обманчива. Если прислушаться, в ней слышны отголоски чего-то большего: шепот сплетен за спинами, звон монет в карманах, далекие крики пьяниц из переулков. Но кому есть дело до таких мелочей?
Лизу он замечает издалека.
Минчи повзрослела — это первое, что приходит ему в голову. Но взрослеть можно по-разному: одни обрастают броней цинизма, другие — маской приличия. Лиза, кажется, выбрала что-то среднее. Альбедо вспоминает ее озорную ухмылку и вызывающие наряды, которые так раздражали преподавателей. Особенно того самого седого старика, что завалил их на экзамене — его заслуженно лишили шевелюры. Зелье для облысения. До сих пор не понимает, что было забавнее — его лысина или вопль, когда он впервые увидел себя в зеркале.
Лизе тогда не нужен был союзник. Ей нужен был свидетель — кто-то, кто оценит её дерзость и, возможно, даже восхитится. Альбедо согласился не из солидарности, а из чистого любопытства.
Теперь Лизе чуть больше тридцати, и ее глаза украшают мимические морщинки. Но взгляд остался прежним — острым, живым, будто всё ещё готовым на очередную безумную авантюру. Согласилась бы сейчас на что-то вроде их студенческих проделок?
— Дорогой, я надеялась, что ты отрастил бороду, как мы договаривались, — и голос по-юношески кокетливым сохранился, — непростительно.
— Лиза, — Альбедо дает себе волю на короткий, но искренний смех, — ты простишь меня, если я скажу, что честно старался?
— Прощу, даже если ты бессовестно лжешь, — она обнимает его, и в её объятиях есть что-то ностальгически тёплое. От неё пахнет лавандой и чем-то терпким, восточным — благовониями из Сумеру, которые она, кажется, так и не перестала любить, — ради приличия мог и постареть. Чуть-чуть.
— Это все твои зелья для поддержания молодости, — парирует он.
— Не ври, они не настолько хороши.
Альбедо неловко отшучивается и переводит тему, как это водится у старых друзей. О юных — в случае Альбедо не самых, — годах.
— Дорогой, позволь уточнить. Тебя, самого невозмутимого человека, которого я знаю, доконала бумажная волокита в Академии, и ты решил переехать в Мондштадт? — Лиза подпирает подбородок ладонью, и в её глазах читается смесь искреннего любопытства и едва скрываемого веселья.
— Девяносто процентов работы доцента — лекции, отчеты и шаблонные диссертации, а остальные десять — в перерывах выпить кофе и поспать. Моя дорогая. Мне нужен отпуск от этого. На неопределённый срок.
Лиза испытующе смотрит, почти не притрагиваясь к еде. Альбедо знает этот приём — внимательным молчанием вынуждать собеседника говорить больше, чем он планировал. Ведьмы — азартные существа. С ними надо либо играть на опережение, либо… иногда поддаваться.
— На неопределённый долгий срок, — заключает он.
— Вот как, — довольно улыбается, лиса, — но ты же не можешь отдыхать, как нормальный человек.
— Как нормальный человек? Объясни?
— Вот и я о том же! — Лиза очаровательно улыбается, прикрыв губы ладонью, — ну знаешь, не нагружать свою чудесную голову тонной информации или решением алхимических уравнений, а просто… лежать? Пить чай, не думая о важном. Читать приключенческий роман. Смотреть на небо, не сопоставляя звёзды в немыслимые комбинации, или на людей — они притягательны и так легки в своих эмоциях.
С последним Альбедо бы поспорил. Люди — это как раз самое сложное уравнение из всех, что ему доводилось решать. Но он лишь откидывается на спинку стула, поднимая бровь:
— Ты предлагаешь мне… ничего не делать?
— Я предлагаю тебе попробовать, — парирует Лиза, наконец беря вилку и играючи вертя её в пальцах, — хотя бы раз.
— Это звучит…
— Ужасно скучно?
— Как минимум неестественно, — признаётся он.
— Ну что ж, — Лиза делает первый кусочек торта, и её глаза блестят от удовольствия, — значит, тебе есть чему поучиться у «нормальных» людей. Так что же, расскажешь, чем планируешь заняться?
— Я покажу.
Альбедо берёт с соседнего стула охапку веток. Листья на них почерневшие, изъеденные чем-то, покрытые странной липкой субстанцией. Выглядит так, будто их вытащили из болота после недельного брожения.
— Хвала Архонтам, ты не ухаживал за мной по молодости! — Лиза морщит тонкий носик, — девушкам, конечно, принято дарить букеты, солнце, но из цветов…
Альбедо молча достаёт из внутреннего кармана крошечную колбу — не больше мизинца — и кусочек ваты. Пропитав её содержимым, он аккуратно протирает основание стеблей.
И тогда происходит чудо.
Гнилые ветви трескаются, как скорлупа, и из-под чёрной коры пробиваются хрустально-белые лепестки. За считанные секунды перед Лизой распускается букет цинсинь — редчайших горных цветов, чей аромат напоминает смесь свежего снега и миндаля.
— Обычно дарят цветы в начале свидания. Стал ли я плохим джентельменом, немного нарушив этикет?
Но ведьма уже не слышит его. Она прижимает цветы к груди, глубоко вдыхая их холодный, почти магический запах.
— Значит, ты все также продолжаешь играть с жизнью, — миролюбивый тон голоса не меняется, однако Альбедо легко улавливает осуждение.
— И, как видишь, достигаю успехов.
Необязательно же ей говорить, что это лишь малая часть его познаний?
Лиза откладывает «подарок» на край стола и красноречиво смотрит. Альбедо понимает — сейчас пойдёт чтение нотаций.
— Как каждому учёному тебе жизненно необходимо потрогать то, что не должно быть осязаемым. Время, чувства, энергетические потоки… но мёртвое должно таковым оставаться. Нарушение законов круговорота жизни тебе не простят.
— А какие законы существуют для искусственного? — на него смотрят, не скрывая недоумения, — это были корешки березы. Я специально собрал самые тонкие и маленькие, похожие на стебли цветов. Я не возродил старую жизнь. Я создал на её останках новую.
Да, он определённо самый невозмутимый человек в мире. Кто ещё выдержал бы столько лекции из серии «я повидал в этой жизни больше, поэтому слушай мое мнение…» от людей, таких как Лиза. Они младше (на целые столетия) и не владеют даже процентом той информации, которой владеет Альебедо.
Хотя, Минчи — случай уникальный. Она одна из самых эрудированных личностей, которых Альбедо встречал. Но стала похожа на ленивую домашнюю кошку.
В студенческие годы её проницательность одновременно пугала и притягивала. Раньше у Альбедо играл научный интерес, сможет ли она раскопать чертоги его сознания и выяснить секрет рождения на этот свет. Однако, по сей день не смогла. А Альбедо уверен, что пыталась.
— И какая конечная цель твоего отпуска? — неодобрением сквозит, словно знает плату, уготовленную безумным в своем любопытстве.
— Никакой конечной цели. Только ответы на вопросы.
— Знаешь хорошую поговорку? Меньше знаешь — крепче спишь.
— Да, но мне плевать, — мягко улыбается в ответ.
Альбедо в курсе, что людям не нравится пассивная агрессия. Лизе в особенности, потому что сама этим грешит.
— Допустим, — она сдаётся первая, — но лучше ты будешь заниматься трансмутацией там, где я тебя могу периодично видеть. И знать, что всё под контролем.
Альбедо, благодарно улыбнувшись, берет её ладонь в свою.
— Спасибо. Это важно для меня.
— Оу, дорогой, не вздумай целовать мою руку, я занята.
— Как скажешь …. Что?
***
— Вуд, я планирую отпуск взять в конце следующего месяца. Повидаться с дочкой хочу. Так что, готовься к замене. — Она в Ли Юэ переехала, ты говорил? — Да, с матерью, после развода…. — высокий рыцарь, стоявший охраной у кабинета Магистра, грустно хмыкает, очевидно уходя в свои не самые приятные мысли. Ровно через минуту — Альбедо засек время по своим часам — они возвращаются к повседневной болтовне о патрулях и графиках дежурств. Лиза бессовестно бросила его в полупустом коридоре штаба, где даже присесть негде, а сама скрылась за массивными дверями кабинета на «серьёзный разговор». «Не займёт много времени», — сказала она на прощание. Но время — понятие растяжимое. Проблема не в самом ожидании. Альбедо никогда не испытывал трудностей с терпением. Проблема в другом — его разум, привыкший извлекать пользу практически из любого социального взаимодействия, буквально захлёбывается в потоке бесполезной информации. Сейчас он стоит, прислонившись к стене, и слушает, как рыцарь подробно рассказывает о новой системе ротации караулов. Каждое слово остаётся в сознании на долю секунды, а затем растворяется, не оставляя ничего, кроме нарастающего раздражения. Философия, механика, математика, принципы алхимии, кулинария — всё это он понимает до мельчайших деталей. Но бесцельная болтовня… Она действует на него, как вода на электрическую цепь — вызывает короткое замыкание в мыслях. — Капитан сегодня не в духе. Видели его роту после тренировки? — появляется третья фигура в постороннем разговоре, на вид намного младше по возрасту. И званию. Новобранец? — Да, видел утром ещё. Их вспотевшие рожи такие, будто навернули кросс отсюда, до Ли Юэ и обратно, — беззлобно ухмыляется — Альбедо запомнил зачем-то — Вуд. — Он вполне мог дать им пробежать такую дистанцию. Вокруг казармы, — добавляет его напарник, и они дружно пропускают смешок, — А что случилось интересно? Я с ним выхожу на ночной патруль, хочу знать — задница или нет. — Я слышал, что опять с Рангвиндром пособачился. — Тогда задница. Рангвиндры… С действующим владельцем винокурни он лично не знаком, но неприятно наслышан, а вот с его отцом имел честь встретиться однажды. В этом мире есть странная закономерность — судьба всегда подбрасывает тебе того единственного человека, который меняет всё. Для Альбедо, для Господина Альбериха и его сына, да что там — для всей нации, таким человеком стал Крепус Рангвиндр. Доброта и богатство редко ходят парой. Но он сумел соединить и то, и другое. Теперь же, после его ухода… кажется, в этом мире не осталось никого, кто мог бы занять его место. — Капитан Кэйа разве тиранит? — скептически спрашивает младший рыцарь, Альбедо заинтересованно устремляется на солдат Ордена. И прислушивается. — Ай, не верь Свену, он преувеличивает. Капитан, в целом, мужик хороший. Непредсказуемый он, правда, юморит по-чёрному, да и склонности… ну, скажем так, своеобразные. Но тебе повезло, что ты попадешь под его командование! Ты же в четырнадцатую идёшь? — паренёк активно в ответ кивает, — проведя аналогию с воспитанием кнутом и пряником, Капитан, когда у него плохое настроение, когда кто-то косячит, или же всё разом, наказывает не то, чтобы кнутом, но чисто по ощущениям — это уснуть где-нибудь в подворотне пьяным, а проснуться весь избитым и в синяках. Вроде побоев не заметил, а болит так, что свет белый. Разговор обрывает Лиза, бесшумно появившаяся из кабинета Магистра. Она загадочно улыбается, жестом приглашая Альбедо войти, а сама скользит в дверь напротив***
Официальная встреча с Магистром Ордо Фавониус проходит куда проще, чем ожидал Альбедо. По правде говоря, необходимости в долгих объяснениях нет — Лиза уже успела присесть Гуннхильдр на уши, красочно расписав, какой ценный специалист появился в Мондштадте. Да и слухи не врут: с отбытием Варки в экспедицию Орден действительно испытывает кадровый голод, особенно в научном отделе. Сидя напротив Магистра, Альбедо понимает — лабораторию ему выделили ещё до того, как он переступил порог. — Для Ордо Фавониус будет честью принять в свои ряды такого талантливого человека, — под конец говорит Магистр, когда в кабинет начинают проникать сумерки. Они проговорили дольше положенного. Юная правительница, по-дипломатичному изящно, пыталась вытянуть из него больше сведений — видимо, скупых намёков Лизы ей оказалось мало. Но Альбедо, привыкший дозировать информацию, отвечал ровно столько, сколько считал нужным. Так и договорились. Джинн импонирует. У неё добрые, нараспашку открытые глаза. И это совсем не тот мягкий жалостливый взгляд. Это — настоящая сталь, закаленная солнцем справедливости и верой своего народа. Альбедо видит перед собой настоящего лидера. Безумно нравится такой стержень в людях. Дверь кабинета с грохотом распахивается, и в комнату врывается вихрь из смеха и топота маленьких ног. — Магистр Джинн! — визгливый детский голос оглушает Альбедо, пока девочка шлёпается посреди кабинета, распахнув руки, будто демонстрируя невидимый трофей. За ней вваливается запыхавшийся рыцарь с выражением чистого ужаса на лице: — Прошу прощения, Магистр! Я буквально на секунду отвернулся… — Отставить панику, Свен. — Джинн с лёгким вздохом поднимается из-за стола. — Кли — обычный непоседливый ребёнок. Но перед нашим гостем… — Джинн! Джинн! — девочка перебивает её, подпрыгивая на месте. — Кли поймала рыбу с братиком-капитаном! Настоящую! — …следовало извиниться. — …братик-капитан сказал, что это рыба-рякон! — Дракон, милая. — Представляешь, такая огромная! — она разводит руки в стороны, чуть не задевая вазу на столе. Он в упор рассматривает ребёнка: вытянутые уши, золотистые, как спелая пшеница, волосы, ярко-алые глаза, в которых светится искра Пиро. Чей это ребёнок? Эльфов он встречал немало, но никого из них не запомнил. Кроме одной. Той самой женщины с такими же золотыми волосами и взглядом, что прожигает насквозь. Да ну, не бывает таких совпадений. — И где же рыбка, Кли? — Джинн звучит невозмутимо ровно. — Братик сказал «такую рыбку кушать нельзя. В ней много клещей… — Костей. — … и мы ее отпустили обратно в прудик. Кли расстроилась. Но братик пообещал. Когда Кли вырастет, и у неё будет дворец с прудиком, он словит много-много ряконов! И они будут плавать там! — Это замечательно, — Джинн берет Кли на колени, что бы та случайно не убилась об угол рабочего стола, — Очень интересная история. Ты мне позже всё подробно расскажешь, хорошо? А сейчас… Она слегка наклоняется, и её голос становится тише, но твёрже: — Ты помнишь правила посещения этой комнаты? Ребёнок внезапно затихает на руках, пристыженно поджимает ушки, спрятав лицо в руках. Я в домике. Альбедо сдерживает улыбку, оставаясь безучастным наблюдателем. — Без стука не входить… — Правильно, Кли, — Джинн машет рукой в сторону рыцаря и тот, отдав честь, поскорее уходит с места преступления, — часто здесь проходят взрослые встречи. На таких встречах нужно быть серьезными и…? — Деловыми! — пискнула девочка. — Правильно. Тут не должно быть шумно. — Но я не хотела шуметь! — ребёнок вдруг начинает яростно вырываться с колен и сползать на пол, вертляво увеличивая дистанцию от Джинн, — честно-честно! — Кли, отойди, пожалуйста, от… — Я всегда буду стучаться прежде, чем войти! — перебивает она, отпрыгивая назад, как заводная. И тут — резкий скрежет, звон бьющегося стекла. Её красный рюкзачок цепляет угол стола. Хрустальная ваза — подарок от какого-то дипломата — разлетается на осколки, рассыпаясь по полу звёздным дождём. В комнате повисает тишина. А в алых глазах Кли поднимается настоящее цунами — испуг, стыд, отчаяние. — Кли… — У Магистра дергается бровь, и она тяжело вздыхает, явно собирая остатки терпения, — Господин Альбедо, примите мои официальные извинения за… — Кли случайно! Не наказывай Кли! Кли не хочет опять в тюрьму!!! Если бы Альбедо мог, он бы присвистнул. Вот какие, оказывается, у народа свободы методы воспитания. Ребёнка определённо надо спасать. — Беда… — он медленно присаживается на корточки перед остолбеневшей девочкой, искусно изображая огорчение. Его пальцы аккуратно подбирают сломанную белую розу, лепестки которой безмолвно осыпаются на пол. Взгляд скользит по осколкам, цепляясь за смятую записку:«Милому одуванчику». И сердечко, — как думаешь, мы сможем все починить? — Не думаю… всё сломалась… вот так. — Ты права. Хотя, знаешь, сегодня мне во сне Архонты даровали благословение. Я думаю, стоит попытаться. Альбедо зажимает в ладони сломанный стебель. На мгновение между его пальцами вспыхивает золотистый свет — такой же тёплый, как утреннее солнце. — Ух ты, магия! — вскрикивает Кли, впиваясь в его руки любопытным взглядом. И роза — будто и не ломалась вовсе — распускается снова, безупречная и ароматная. Он протягивает её Джинн, которая всё это время наблюдала за происходящим с едва скрываемым интересом — губы сжаты, но глаза смеются. — Дядя, да ты волшебник! — кричит Кли и буквально виснет у него на шее, сжимая её по-детски доверчиво. Альбедо замирает. Он всегда испытывал научный интерес к детям — существам, чьё развитие ему никогда не суждено было пройти. Родившись уже сформированным, он лишь изучал этот процесс со стороны — сквозь страницы учебников по психологии, сквозь наблюдения за студентами на подготовительных курсах.И странное дело — дети его любили. Может быть, за бесконечное терпение. — Что же, — Магистр осторожно нарушает тишину, — полагаю, вазу Вы тоже в силах восстановить? Альбедо кажется этот вопрос очень глупым, что и отражается на его лице. Джинн невозмутимо продолжает: — Вам нужно будет ознакомиться с документами, в которых будут прописаны должностные права и обязанности, поставить подписи в договоре о найме и пройти прочие бюрократические моменты прежде, чем мы предоставим лабораторию. Пока подготавливают необходимые бумаги, я предлагаю устроить небольшую экскурсию по штабу. Держа за маленькую ручку Кли, Джинн проходит вперёд к выходу, но дверь открывается быстрее. Даже без стука. Или опять без стука. Альбедо не знает, как заведено у рыцарей входить в кабинет начальства. Из-за высокого роста Джинн он не видит, кто вошёл, но Кли тут же узнаёт гостя: — Братик! — она радостно тянется к невидимому пока собеседнику, хихикая как будто над какой-то секретной шуткой. — Ты постоянно на стрессе, — звучит вместо приветствия или хоть какого-то официального вступления, — а отдыха никакого, потому что настоящих рыцарей попускает только от секса и алкоголя, но на алкоголь у тебя нет времени, а для того, чтобы переспать с кем-то здоровья ради ты слишком правильная. Хотя бы присмотрись к последнему. — Ты зачем притащил в мой кабинет рыбу, Кэйа? — веселья больше, чем недовольства. — Знаешь, чем больше человек стрессует, тем быстрее стареет? А мне нравится смотреть на тебя красивую. Вот такой я лукист, шеф. Я думал над тем, как спасти твое очарование от преждевременных морщин и пришёл к выводу, что тебе необходим домашний — нет — рабочий питомец. Его зовут Эфир, но он может оказаться самкой, ест один раз в день, желает доброго утра, отлично вписывается в стиль твоего кабинета, и, в целом, приятный собеседник. Альбедо же чувствует, как сердце заходит в новом ритме. Интерес привычно сдавливает грудную клетку, а предвкушение заставляет вынырнуть из-за спины Магистра, чтобы увидеть… Кэйа вырос. Стоит в свободной белой рубашке, расстёгнутой на первые три пуговицы, и приталенных чёрных брюках; в руках держит нелепый сосуд с золотой рыбкой, а правый глаз — как ему строго приказал отец более десяти лет назад — покрывает повязка, совсем не испортив красивое лицо. Во всей этой прекрасной простоте Альбедо видит аристократа — не гордость и тщеславие, надменность и высокомерность, а какое-то врожденное благородство. Плаксивый мальчик, который любил тейватские сказки о чёрном и белом, радовался привезенным конфетам, как взрослый кладу сокровищ, просто потому, что там, где он рос — не его отравленные земли, но тоже глушь на окраине Снежной, — такого никогда не видели дети; этот мальчик, которого запомнил Альбедо, он вырос. Смотрится среди высоких модштадтских стен будто на своем месте. Во взгляде на Гуннхильдр бездонная нежность и теплота. Он дома. Он среди друзей. Нужна доля секунды для того, чтобы переключить внимание. И не глаза в глаза приветствием, а цепким взглядом на ромбовидный знак на шее. Кэйа медленно приподнимает уголки губ, узнаёт символ — и удивление в его глазах мгновенно сменяется холодной настороженностью. Джинн чувствует неладное , слегка хмурит тонкие брови, но всё же берет на себя обязанность коротко представить друг другу. — Надеюсь сработаться, — нейтрально бросает Альбедо. — Взаимно. Радостное и крайне неожиданное событие. Обзаводимся личным гением, — отвечает Кэйа, и эту сладость в тоне алхимик узнает спустя целое поколение. Много сахара для сокрытия яда. Он наконец переключает внимание на Джинн и смотрит тем самым взглядом «мы обязательно поговорим об этом без лишних свидетелей». Даже в таких мелочах безумно похож на своего отца. — Что же, я украду у тебя ребёнка. Ребёнку пора ложиться спать, — он впихивает несчастный аквариум в руки Магистра и забирает Кли, — до встречи, Альбедо. — До встречи, — многое остаётся не озвученным и на языке крутиться не перестаёт. В конце долгого дня, когда знакомство со штабом, ужин с Лизой и бесконечные бумаги остались позади, Альбедо замечает на пороге арендованного дома белый конверт. Он лежит там, будто ждал его возвращения — без подписи, без адреса, только чистый лист бумаги внутри, исписанный знакомыми символами родного языка. Ветер неприятно закрадывается под одежду. На темном небе потихоньку нагоняются грозные тучи, закрывая луну, будто погода по велению гнева Барбатоса с каждой секундой ухудшается. Прогоняет незваных гостей. Если правда так, как жаль, что Альбедо бесконечно плевать: как на непогоду — он смог пережить за свои века и жуткие метели, и удушающие засухи пустынь, — так и на волю Архонта. Всех Семерых. Дом, который он выбрал, стоит на самой окраине — неприметный, ничем не выделяющийся среди десятка таких же. Хозяин, пожилой торговец, оказался человеком слова: взял деньги, вручил ключи и удалился, пообещав не беспокоить без крайней нужды. Альбедо тяжело вздыхает, входя внутрь. Механическим движением проверяет замок — раз, другой. Тишина кажется особенно гулкой после городского шума. Только часы на стене отсчитывают секунды, да где-то за окном воет все тот же назойливый ветер. На закрытой террасе Альбедо находит своего спутника. Тот сидит, откинувшись в кресле, с бокалом вина в руке. Короткие волосы, убранные назад, в полумраке отливают обсидиановым блеском. Лицо — ровные брови, острые скулы, тонкие губы — застыло в привычной маске невозмутимости. Но Альбедо видит глубже: в легкой тяжести век, в чуть замедленных движениях рук, покрытых старыми шрамами — усталость. На столе — бутылка красного сухого с фирменной этикеткой винокурни «Рассвет». — Как Вам вино, господин Форсети? — спрашивает Альбедо, занимая место напротив. Тот медленно поднимает бокал, рассматривая рубиновый оттенок на свету. — Рангвиндры себе не изменяют, — отвечает он вместо приветствия. Голос ровный, без эмоций — но Альбедо ловит в нем едва уловимую ноту одобрения. Они знают друг друга слишком долго, чтобы не замечать таких мелочей. — Приятно удивлён. Вот что значит чтить традиции и передавать мастерство из поколения в поколение. Пауза. — А вот их фирменное блюдо изменилось. Добавили в медовую курицу варёную морковь. — А по-моему, неплохо. — Вкус спасает мясо — самое сочное во всём Тейвате. На мой взгляд. Он ставит бокал, и взгляд его наконец встречается с Альбедо. — А как твои успехи? Альбедо сжимает письмо в руках. — Как и планировал. В Ордене работает моя бывшая однокурсница из Академии Сумеру. У нас было близкое общение, знаете, как у академических приятелей. Она во мне души не чаяла. Я ей даже некоторое время помогал с органикой, а она мне с зельеварением… Кхм, так вот, она уехала. Внезапно. Объяснила это тем, что с её родственниками на родине произошло что-то — заболели или погибли. Она так горела наукой… зачем отчислилась, если могла взять отпуск? Перед отъездом сказала, что если Академия начнёт душить мои опыты, и меня волей судьбы занесёт в Мондштадт, то она поможет. — Сдержала обещание? — Форсети тянется за бутылкой, чтобы в очередной раз наполнить бокал. — Да. Мы пару раз списывались. Лиза рассказала, что она заняла высокий пост в Ордене, стала заведовать библиотекой и тайным отделом. Подружилась с Магистром. — С Варкой-то? — мужчина громко возвращает вино на стол. Альбедо аж взбадривается — он не помнит, когда последний раз видел на чужом лице такое чистое изумление. — Варка её на этот пост посадил, но нет — я про временного Магистра. Джинн из клана Гуннхильдр. Форсети задумчиво вращает пустой бокал между пальцев, его взгляд прикован к дрожащим отблескам свечей на хрустальной поверхности. На мгновение он растворяется в этом мерцании, погружаясь в лабиринт собственных мыслей. Альбедо чувствует это — словно в тишине между ними проносится рой чужих размышлений, обрывков фраз, неозвученных вопросов. — Тайный отдел. Не могу допустить мысль, что там содержится нечто ценное. Орден живого места не оставили бы от столь чудесного места. — Наверное, — Альбедо соглашается, — Но тайный отдел всё равно проверим? — Ты понимаешь меня без слов. Наконец мужчина оставляет бокал в покое, поставив аккурат с бутылкой, и выходит из-за стола, поправляя складки на чёрных одеждах. — Иди спать, алхимик, — его рука небрежно взъерошивает золотистые пряди Альбедо, — нас ждут сложные дни. Альбедо, тяжело выдохнув, прикрывает лицо ладонями. Может, он что-то пропустил, но… когда они были простыми? — Я виделся с ним. С Кэйей. Наши данные о его положении в Мондштадте оказались полностью верны, — собравшись с мыслями, озвучивает, а потом протягивает конверт, — и вот. Это лежало на пороге дома. «Моему старому знакомому. Этот визит — полная неприятная неожиданность. Меня мучают вопросы о вашем появлении. Ради общего блага, я буду предполагать, что цели, которым не посчастливилось быть преследуемыми вами в Мондштадте сугубо личные. В ином случае, Архонты мне свидетели, я перегрызу вам горло за первый неверный взгляд на мой город и пошлю обратно в «Сумеру». И меня абсолютно не будут волновать последствия. С Уважением.» Альбедо может понять, почему Форсети кажется до безумия гордым сквозь вековую личину невозмутимости. — Нет более аристократического чувства, чем недоверие, — всё, что произносит мужчина перед тем, как уйти. Конверт же забирает с собой.
