Дети Затмения

      Голова раскалывается. Каждый удар пульса отзывается в висках тупой болью, будто кто-то методично вбивает гвоздь в череп. Кэйа сдавленно кряхтит, с трудом поднимаясь с кровати. Простыня сползает, обнажая перевязанный живот — повязка уже пропиталась сукровицей, а при малейшем движении из раны выстреливает острая, жгучая боль. Он почти ползёт к столу, где стоит графин с водой. Пальцы дрожат, когда наливает — несколько капель проливаются мимо, оставляя мокрые следы на дереве.       Перед глазами собирается пазл прошедшей ночи: вот он с Хоффманом и небольшим отрядом новичков выходят в ночной патруль на утёс Звездолова; вот они по чистой случайности сталкиваются с похитителями сокровищ, которых Кэйа выслеживал три с половиной месяца; вот он в приступе необъяснимой агрессии в одиночку вяжет главаря банды, пока рыцари разбираются с остальными ворами. Большинство ожидаемо сбегает. Что было после?        Вспоминается плохо — из-за пробитого бока ножом он, словно в тумане, доводит этого ублюдка до ворот Мондштадта и отдает приказ взять под стражу. Джинн, скорее всего, опять будет недовольна его варварскими методами, но и Кэйа уже привыкший. Она такая благородная — не любит шума, возни, криков и прочего насилия. Кэйа тоже не любит, но кто-то же должен брать на себя ответственность за другую сторону рыцарства.       Дилюк?        Они случайно столкнулись на площади. Кэйа уже почти падал от боли, но упрямо шёл, отмахиваясь от рыцарей. Пока Дилюк не пресёк этот бред одним резким движением — накинул его руку себе на плечи, прошипел что-то вроде «ещё не хватало, чтобы ты так нелепо подох на главной площади, придурок» — и потащил его в таверну. Там было тихо. Только тяжёлое дыхание, шевелящее волосы на его виске.       Сердце невольно сжалось. Мастер Рангвиндр — не полуночный герой сегодня, а уставший рутиной горожанин. Он возвращался домой, а не творил правосудие под личиной. Никаких официальных «Сэр» или «Капитан», только протянутая бутылка вина и ты зачем заморозил лезвие, я когда его доставать буду, оно раскрошится к чертям собачьим, тебе в штабе последние мозги отбили что ли, я тебе врач, чтобы аккуратно его достать, молись Селестии на крупные осколки, сейчас будет очень больно, пей, да, блядь, большими глотками.       Кэйа против воли до слез улыбался, смотря на взлохмаченные рыжие кудри, на тонкие запястья, перепачканные чернилами и кровью — его кровью. Да, мозги ему определенно отбили.       Последнее, что он помнит — возмущённые попытки Дилюка снять с него верхнюю часть обмундирования.       А на утро его окружают скучные серые стены, незашторенные окна и холодный пол, на котором хаотично разбросана одежда и чашки с кофейным налётом; только самые необходимые вещи — рабочая документация и стойка с оружием, — не принимают участие в массовом беспорядке. Кэйа умеет разводить его на любой жилой площади, будь это один из унаследованных им особняков — не находится сил продать, или предоставленная Орденом квартирка. Джинн говорит, что он весь бардак в голове проецирует на окружение и себе. Говорит, что его настроение можно угадать, посчитав количество надетых ювелирных украшений. Обычно, чем больше, тем хуже. Кэйа в свою очередь никогда не молчит и, принимая достаточно взвешенную взрослую позицию, просит не копаться в его детских травмах. Там такие дебри поджидают. Он сам лишний раз туда не заглядывает.       Если Дилюк поиграл в воспитанного мальчика и донёс его тело до кровати, а не передал на руки одному из охранников Ордена, то неодобрительно покачал бы головой на устроенный бардак.       Наверное? Или нет? Сохранил ли Рангвиндр свой нездоровый педантизм за годы странствий?       В дверь коротко стучат. «Минуту!» — хрипит Кэйа, на ходу накидывая атласный халат. Резкое движение отзывается острой болью в боку. Взгляд на часы вызывает стон — он проспал утренний отчет Магистру. Нехорошо       Кэйа прищуривается от яркого света, когда в дверях появляется взволнованная Ноэлль. Обычно собранная и подчеркнуто профессиональная, сейчас она суетливо перебирает предметы на подносе — бинты, ножницы, флакон со спиртом. — Доброе утро, сэр! Позволите?       Ох. Если о его травме знает Ноэлль, значит, Джинн уже в курсе. Вот почему его до сих пор не подняли на дыбу за пропущенный отчёт. Каким бы «свободным» не был график Кэйи, но утренние отчеты — святая обязанность. Так однажды пошутил Магистр Варка, и Кэйа посмеялся, вскоре получив с щедрой начальской руки невидимых увесистых лещей за дедлайны. С тех пор старается быть пунктуальным. — Позволю.       Ноэлль влетает в комнату, ловко расставляет инструменты на тумбочке и тут же начинает тараторить: — Как Ваша рана? Я надеюсь, что за ночь швы не разошлись, иначе придётся вызывать сестёр… Вы можете присесть? Вам требуется перевязка, я проходила курсы по оказанию первой помощи, не стоит беспокоиться. А ещё я заказала на вынос — Вам нельзя сейчас перенапрягаться, — заказала завтрак, через двадцать минут должны доставить… — Ноэлль, — Кэйа, аккуратно присев на кровать, подставляет палец к губам и шепчет, — чуть медленнее. И потише. — Прошу прощения! — Ноэлль. — Извините, — она, обрабатывая руки, смущенно косится на его открытые ключицы, — эм, не могли бы Вы…? — Хорошо, — Кэйа без лишней мысли стягивает ткань, оголяя верхнюю часть тела. Только, когда замечает насколько Ноэлль смущена, он вспоминает о существование чувства, с давних пор лишенного — чувства стыда, — Ноэлль, если тебе некомфортно, то лучше позови кого-нибудь другого. Или не зови, я в состоянии справиться. — Не думайте, что в этом есть проблема, — девушка принимается аккуратно перевязывать раненый бок, — просто… не привычно видеть вас таким. — А обычно я божественно недосягаем? — Кэйа коротко улыбается, — Я готов составить конкуренцию какому-нибудь Архонту красоты.       Она заливается краской. Нежные верующие мондштадтские сердца никак не могут привыкнуть к богохульству их Капитана. Хорошо, что многих, как Ноэлль, это веселит. — Я захватила для Вас корреспонденцию, — горничная, покончив с бинтами, достаёт из кармана платья пару писем.       К удивлению на одном из них Кэйа замечает эмблему Фатуи. Все официальные запросы организации из Снежной обычно проходят через Магистра, а до Кэйи осведомлением «сверху». Если он, конечно, их не успевает перехватить. Видеть адресованный лично конверт… подозрительно. — Спасибо, — он подальше откладывает письма, неосознанно оберегая Ноэлль от воздействия содержимого, — и за то, что подлатала. Позволишь задать вопрос? — Конечно! — Я не совсем помню, как ночью добрался до кровати. — Это не ночью было, — Ноэлль неосознанно начинает прибирать бардак на рабочем столе. Сила привычки, — в пять сорок утра Мастер, кхм, Мастер Рангвиндр под дверьми штаба шум поднял. Он весь в крови, и Вы без сознания. Тоже в крови. Ну, знаете, что могли подумать рыцари. И ходили разговоры о вашей ссоре, — Кэйа недовольно закатывает глаза. Если бы он с Дилюком действительно поссорился, то от них мало, что осталось бы. Они всего лишь подразнили друг друга в таверне, вполне буднично, но люди, которым очевидно не хватало работы, раздули сплетни, — уже собрались арестовывать, но Хоффман рассказал про Ваше ранение. Произошло, мягко говоря, недоразумение, которое не должно перерасти в какой-нибудь ненужный скандал. И ему позволили лично сопроводить Вас.       На губах Кэйа появляется довольная ухмылка. Он замечает вопросительный взгляд Ноэлль, но лишь молча кивает, отпуская её со словами благодарности. Когда дверь закрывается, его пальцы тянутся к корреспонденции.       Одно из писем от Итэра. Кэйа завёл с прославленным путешественником странную дружбу.       Причин переступить порог «просто полезных знакомых» не было, думал Кэйа до тех пор, пока они не провели пару дней после Луди Гарпастума за хорошим вином. Тогда и подхватил немалый диссонанс — в картину мира никак не вписывался факт существования настолько безвозмездно доброй души. Большинство искателей приключений — алчные проходимцы с вечным зудом в пятой точке, но Итэр… Итэр другой.       Они редко переписывались — всего несколько раз. Последнее письмо пришло накануне отплытия Итэра в Инадзуму. Тогда путешественник пообещал посетить предстоящий праздник в Мондштадте, «если звезды сложатся удачно». С тех пор прошло… Кэйа задумывается, перебирая в памяти даты. Пять месяцев? Почти полгода. «Кэйа, я все ещё, на удивление, жив. Это тебе вместо приветствия от самого знаменитого искателя приключений. Понял, да. В Инадзуме я стал пособником в революционных движениях против, мать её, Электро Архонта, почти совершил государственный переворот, и ну ее пока, эту Сумеру, мне срочно нужен отдых, поэтому я ухожу в заоблачный предел, пить чай и слушать рассказы старого-доброго (не совсем доброго) Мо знакомого. Потом, наверное, отправлюсь с ним же в мини-путешествие. Пейзажи Ли Юэ — самая лучшая терапия от тревоги. Организуй себе отпуск там, полезно будет. Приеду ли я на Рождество в этом году — не знаю. Я не уверен, что хочу оказаться среди толпы людей. Хотя, у меня есть некоторые мысли, с кем могу хочу приехать. Он такой затворник. В общем, такие дела. А еще, когда я приеду, я хочу с тобой поговорить. На серьезную тему. Как серьёзные люди. По серьёзному. Понял? Без этих твоих увиливаний и несмешных отговорок. Это действительно важная вещь. Мне стоит ее немного устаканить в своей голове. Я узнал то, что, наверное, не должны знать даже Боги. Кто естественно, если не я. И у меня появились некоторые… назовём их предположениями. Наверное, поэтому я хочу отдыха. Нет, он мне просто необходим. Если же ты не захочешь говорить об этом, мы поведём себя как взрослые — я пойму и мы забудем. P.S. перечитав письмо, я понял, что совершил ошибку в письме, но знаешь что? Стоят чернила в этой стране, как три обеда в Глазурном Павильоне. Беспредел. Итэр.» — Интересно, — зачем-то вслух произносит. От письма становится неспокойно на фоне остальных внезапных событий, и Кэйя подумывает этот пергамент сжечь. Он косится на свечку, — ладно, — шепчет и ищет спички.       Открывая окно, чтобы выветрить дым, Кэйа думает, что он в шаге от курения. Хорошо оставаться в разуме для понимания бесполезности очередной привычки, обеспечивающей иллюзорное спокойствие.       Он смотрит на конверт от Фатуи и ловит себя на мысли а нужно ли мне это все. Мысль об отпуске кажется вдруг не такой уж абсурдной. Послушать умного человека (хоть и слегка помешанного), сбежать на несколько дней в Ли Юэ… В Заоблачный предел его, конечно, не пустят, но Гавань всегда рада гостям.       Но сначала — Альбедо. Этот разговор нельзя откладывать. Как только переварит завтрак и проглотит чашку крепкого кофе, он займётся этим вопросом.       Конверт от Фатуи всё же вскрывается. После прочтения короткого, но ёмкого послания от одного из Предвестников, он понимает, что точно когда-нибудь закурит.       Работы заметно прибавилось.

***

      Уговорить Лизу устроить Магистру внеплановые выходные посередине рабочей недели долго не пришлось. Поймав ведьму в библиотеке и подлизавшись коробкой сладостей, Кэйа с радостью блаженной свахи проводил двух коллег до ворот Мондштадта. Джинн слепила нежной красотой — на прощание, взяв свою спутницу под руку, улыбнулась так, что на мгновение Кэйа увидел снова зелёного курсанта Гуннхильдр, которую заботило одна сдача промежуточных экзаменов, а не вот это вся серая документация и грязная политика. Они оба рано повзрослели для подобной рутины, оба не смогли адекватно адаптироваться, что стало причиной у Джинн страдать от трудоголизма, а у Кэйи заставлять страдать других, но себя все же в первую очередь.       Влюбленность между ней и Минчи похожа на молодость — неловкую, неопытную, но до конца искреннюю. Для Кэйи немного чуждо осознавать, что такое чувство способно приносить что-то помимо страданий и преждевременной седины.        День пролетел в бесконечных бумагах и рутинных делах, которые Джинн предусмотрительно отфильтровала, избавив его от «радостей» вроде поиска сбежавших кошек или проверки накладных местных лавочников. Дважды за день появлялась Ноэлль — меняла повязки и приносила свежие городские слухи вместе с ароматным чаем и печеньем причудливых форм. Она, пожалуй, единственная, кто по-настоящему понимает, как выматывают такие дни. Кэйа мысленно отмечает добавить ей баллов на предстоящем экзамене. Может, даже щедро добавить.       На закате заглянул Хоффман с папкой личных дел — истории детей, в одночасье потерявших родителей. Двух мальчишек удалось пристроить на ферму, одиннадцатилетнюю девочку определили в Собор.       Только когда последние лучи солнца давно растворились в сумерках, Кэйа наконец откидывается в кресле, слыша хруст собственных суставов. Пальцы сами собой тянутся к вискам — привычный жест усталости. Тишину в кабинете Магистра нарушает перезвон тонких золотых браслетов и шаги по ту сторону двери. Шаги, которые упорно направляются к нему.       Альбедо, наверное, удивляется, когда застаёт на месте Джинн Кэйю, облюбовавшего её рабочее пространство своими вещами. Его лицо остаётся невозмутим — одни глаза в прищуре бегло осматривают комнату и на пару секунд цепляются за чёрный пиджак, висящий по-хозяйски на спинке кресла. Алхимик, не задавая вопросов, проходит к Кэйе и усаживается напротив, полностью копируя позу. — Вам идёт, — подмечает Альбедо. — Не стоит так говорить при живом Магистре. — Вы не поняли. Я обобщенно. Уверенно выглядите в кресле управляющего.       Кэйе становится немного жутко от молодого лица напротив, от его живого спокойствия. Последний раз они виделись, когда ему не было и десяти — с тех пор Альбедо сменил только свой гардероб и не заимел ни единой морщинки. Даже мимической. Селестия, ему с натяжкой можно дать двадцать! Лиза же не глупая женщина, неужели она не придала значение, что её ровесники так не могут выглядеть? — Я не думал, что вы пришли сюда с целью это обсудить. — А я не думал, что после открытой угрозы смертью, прошу заметить не обоснованной со-вер-шен-но, продолжают обращаться на «Вы». Получается, Господин Альберих вырос воспитанным убийцей. — Считаете интересным наблюдение? — Ироничным, не более.       В кабинет, постучавшись, заходит рыцарь. В отличие от Джинн, Кэйе хватает одного взгляда недовольно блеснувших звёзд, чтобы развернуть безмолвно в сторону выхода. Брови Альбедо взлетают вверх, но он предпочитает не комментировать. — К слову, я пришёл отнести Магистру Джинн это, — алхимик протягивает папку документов лично в руки, — план работы лаборатории на ближайший месяц, — Кэйа листает страницу за страницей, вчитываясь в строчки, но ничего подозрительного не находит, — она долго будет отсутствовать? — До конца недели, возможно. — Может задержаться? — Нет, наоборот, — их ответственная Джинн с большой вероятностью до запланированного конца выходных успеет несколько раз вернуться. Совсем без работы жить разучилась, — если у Вас есть неотложное дело к ней, возможно, я смогу помочь. — Было бы замечательно, хоть моя просьба не ограниченна временными рамками. Я лишь хотел уточнить, как могу связаться с… — Альбедо выдерживает паузу, вероятно вспоминая что-то, — Тимеем и Сахорозой? — Магистр Джинн выделила их Вам в ассистенты? — Да. — Хорошо, — Кэйа понимающе качает головой, отворачивается в сторону окна, выдерживая паузу, потом бросает документы на стол, тяжело выдохнув, — Альбедо, ты меня за придурка держишь? — У меня нет данных о работе Ваших нейронных связей, чтобы делать поспешные выводы… — Что ты здесь забыл? — Сэр Альберих, — делает глубокий вдох, — я проделал ужасно долгий, томительный, выматывающий путь буквально двое суток назад, — кидает взгляд на настенные тикающие часы, — ровно в это время я стоял у ворот Мондштадта с чемоданами… — Ты лукавишь, Альбедо, — Капитан чувствует, что начинает закипать. Он владеет в идеале искусством вешать лапшу на уши, в обратную сторону этот трюк не пройдёт, — мне донесли, что ты пришёл не один. Ты пришёл вместе с мужчиной в чёрном плаще, у которого за пазухой была катана.       Кэйа встречает взгляд спокойных, невероятно голубых глаз, но в то же время наполненных каким-то безжизненным, но очень тихим безумием. Альбедо прикрывает лицо ладонью, опираясь локтями о колени, словно в приступе резкой головной боли, а потом поднимается и выглядит самым уставшим существом в мире. — Вы хотите какой-то конкретики от меня? Славно. Но вы её не дождётесь. Не потому что мне есть, что скрывать, а потому, что я обывательно нахожусь на пороге кризиса знаний, являющие не целью, а сутью моего существования. Кризис учёного, исследователя, называйте как хотите, впервые за много лет я оказываюсь в уродливом треугольном тупике, в котором любой сделанный вывод, ударяясь об один угол, следует к другому и так бесконечное количество раз. Вы не поверите, как это утомляет.       Повисает молчание. Кэйа сочувствующие поджимает губы, встает с кресла, подходит к Альбедо и, облокачиваясь о стол, ловит чужой взгляд неожиданно мягко. Слегка наклонившись, произносит тихо и нежно: — Да мне все равно. Отвечай на вопрос.       Альбедо на пару секунд безмолвно впивается тем взглядом, которым сдирают кожу с людей. С его лица резко спадает маска той показной вселенской усталости, и он начинает смотреть твёрдо. — Я не буду клясться, что пришёл не навредить, что моя совесть кристально чиста. И я не обязан оправдываться за то, чего не совершал. И я не достоин получать подкидные письма с угрозой расправы. Тем более от Вас. Презумпция невиновности, верно? Вы, как госслужащий, должны знать. — Послушай, Альбедо, — его слова за детский лепет воспринимают. Значит, придется сменить тактику, — я не хочу питать к тебе исключительно негативные чувства и не хочу становиться тебе врагом. Я не прошу заставить мне довериться. Я понимаю, что то, чем ты… ты с ней занимались в корне неоднозначное. Единственное, что меня заботит — безопасность города. И тут появляешься ты, Господин Альбедо, и не хочешь отвечать на один простой вопрос. Как мне строить с тобой диалог? — Как не с преступником, пожалуй, будет замечательно.       Альбедо поднимается с кресла, поправляя складки лабораторного халата. Его взгляд скользит по высокой фигуре Капитана, на добрую голову превосходящей его собственный рост, когда внезапный стук прерывает молчание.       Дверь распахивается, и молодой рыцарь, щелкнув каблуками, докладывает: — Капитан! Задержанный вор предпринял попытку суицида в камере!       Кэйа медленно закатывает глаза, попутно накидывая пиджак. Длинная прядь волос лениво перекидывается через воротник. — Удачно? — Его успели снять. На рубахе хотел… — Неважно, — Кэйа резко обрывает, поправляя манжеты, — вольно.       Альбедо следит за взмахом руки, за тем, как Кэйа неторопливо собирает бумаги на рабочем столе, складывая их в одну ровную стопку, откладывает кувшин и недопитую чашку чая на край, тушит наколдованными снежинками свечки. — Ты не против продолжить разговор в менее официальной обстановке? — спрашивает Кэйа в образовавшимся полумраке, замечая на себе странный продолжительный взгляд, — я предлагаю завершить этот непростой день в одном знаковом месте для Мондштадта. Где-то через полчаса. — Вы предлагаете мне выпить в «Доле ангелов»? — Я предлагаю тебе. Верно, — они вместе выходят из кабинета, — Альбедо, обращайся ко мне на «ты», пожалуйста. — Я не могу себе позволить это, прошу простить мои убеждения, — голос Альбедо эхом разносится по пустому коридору штаба, — До встречи, но спешу предупредить, что я не употребляю алкоголь.

***

      В темнице сыро и темно. Едва слышный писк мышей да крыс прерывает звук торопливого шага. Охранник, лениво считавший трещинки на потолке, моментально взбадривается, завидя перед собой посетителя. Он, попросив в привычной вежливой манере разместить свободный стул напротив камеры суицидника, направляется вглубь. Охранник кивает и провожает его взглядом, мысленно жалея заключённого бедолагу — редкие визиты Капитана в подземелья никогда не сулят заключённым ничего хорошего.        Мрак скрывает слегка сгорбленный силуэт, придерживающий ровную походку благодаря каменным, заплесневевшим стенам. Дойдя до нужного заключённого, Кэйа делает глубокий вдох, в надежде, что это снимет подлую ноющую боль в боку, но нет. Ожидаемо. — Вылезай.       В ответ молчание. Кэйа про себя отсчитывает до трёх. — Мужик, зря ты это… — слышится приглушённый мужской хрип из соседней камеры.       Тюрьма Мондштадта наполовину пуста — заслуга четкой работы Ордо Фавониус. В камерах томятся лишь вечные пьяницы да отпетые головорезы, но даже их Кэйа сумел приучить к порядку. Даже самые отчаянные знают: лучше вести себя прилично, насколько это возможно для людей их сорта.       Ледяной кинжал материализуется в воздухе и с свистом врезается в темноту камеры. Раздается влажный звук рассекаемой плоти — возможно, попал в ногу — затем оглушительный вопль и поток нецензурщины. — В левую или в правую? — в его голосе нет злости — только холодная, безэмоциональная усталость. — Когда вынешь член из-за рта, тогда и поговорим! — доносится басистый, очень злой, но испуганный рёв. Показываться на свет так и не хочет. — Буду занят для этого, — лживо-сочувствующие отвечает капитан и тянет белоснежную улыбку, прекрасно зная, что его-то видно прекрасно, — очень много времени занимает поиск нового дома для детей, чей отец сидит в обезьяньей клетке. — Сукин ты сын! — отвратительная избитая морда прижимается к ржавым железным прутьям, а руки гневно дергаются в сторону рыцаря с желанием придушить, — смелый такой, да?! Так заходи, проверим твой острый язычок, гнида, я тебе и его прирежу! — Раздумываю отправить их в Снежную. Армия Фатуи как раз подыскивает пушечное мясо для Предвестников, — как ни в чем ни бывало продолжает Кэйа, получая за это плевок в лицо, — зря ты так, — не меняя настрой, продолжает, вытерев слюну, — хотя девочка у тебя на лицо милая. Её можно пристроить в один элитный публичный дом. Не подскажешь, сколько лет исполнилось? Одиннадцать? Местные клиенты как раз ориентированы на её возраст. — Что тебе нужно?! — в полопанных капиллярах Кэйа видит настоящий животный страх, — я клянусь, если ты их тронешь, я тебя, блядь, из преисподней достану и прополощу твою слащавую рожу по всей Бездне! — Что мне нужно? — Кэйа разворачивается в сторону выхода, пожимая плечами, — я посчитал неправильным не поделиться судьбой крошек с их родителем. Бывай.       Совершенно не отреагировав на гневные угрозы и последующие мольбы «что ты хочешь узнать, бездушная скотина, я всё расскажу!» Кэйа собирается покинуть темницу, но его останавливает солдат, несущий стул в указанное место. Повезло.       Когда Кэйа возвращается с рыцарем, его встречает, безнадежно прислонившаяся к железным прутьям камеры, спина. Заключённый сидит на каменном, отвратительно грязном полу, зарывшись в сальные пряди волос. Один Барбатос знает, когда в последний раз этот пол мыли от грязи и человеческих отходов… Кэйа морщит нос и тяжело опускается на ветхий стул, про себя ругаясь из-за резкой боли в боку. Ублюдок. — Не стоит сидеть ко мне спиной, — холодно чеканит, — у меня нет желания наблюдать за очередной животрепещущей сценой и потными следами на твоей импровизированной гильотине. Что за представление? — Захотел перед судом посмотреть на твой уродский одинокий глаз, — мужчина, сгибаясь от боли, ложится, схватившись за ногу. За правую. — Нет, ты захотел меня уговорить пристроить своих бесхозных детей. Сделка выгодная, но все зависит от того, сколько информации ты способен предоставить… — Может позовёшь лекаря? Я сдохну в этой помойке. — … и способ, до которого ты додумался оказался крайне дерьмовым. Я ожидал большего от контрабандиста, скрывавшегося от меня несколько месяцев. — Капитан, ты вообще человек, нет? Я от потери крови загнусь быстрее, чем успею что-либо рассказать. — Ну так приступай. У нас мало времени.       И нет желания вдыхать настолько яркие запахи местной фауны, что по ощущениям оседают на корне языка. Капитан, выглядевший чужеродно опрятно в дорогих одеждах среди темниц, прячет кончик носа в воротнике пиджака и, прикрыв глаз, свысока наблюдает за душевными метаниями бедолаги. — Что тебе рассказать? Как я нелегально перевозил артефакты из Натлана в Мондштадт? Имя посредников? Точки сбыта? Знаешь, это может затянуться на часы, если… — Нет, для меня это больше неактуально, — перебивает Кэйа, — по правде говоря, если бы не заинтересованное третье лицо в информации, которой ты, возможно, владеешь, я бы к тебе не пришёл даже на отпевание. — Мне глубоко посрать, пришёл бы или нет. — Ты состоишь в известной на чёрном рынке контрабанде, занимающейся перевозкой не только артефактов, но и людей. Беженцы, преступники, рабы и все остальные, кому нельзя светиться на границах документами. — Возможно. — Парень. На вид несовершеннолетний. Низкий, щуплый. Аметистовые волосы под каре. Похож на инадзумца… — И ведет себя по-уебански?       Кэйа заинтересованно выгибает бровь, а заключённый мужчина заходится в приступе жуткого кашля. Рядом стоящий охранник подозрительно косится. Лекаря вызвать ему стоит. — Он представился длинным странным именем, при всем желании с первого раза хрен запомнишь, а повторяться этот паренёк явно не любил. Больше ничего про себя не рассказал, хотя пиздел он частенько долго и ни о чем, но красиво. Почти стихами. Из Инадзумы сбежал — оно не удивительно, — не пойми как доплыл до Хребта, оттуда смог добраться до окрестностей Мондштадта, а дальше, — он переводит тяжелое дыхание, — дальше вышел на нас. Не знаю как. По началу он выглядел потерянным. Шарахался от любого звука. Потом его словно подменили, стал вести себя неадекватно, нападал на моих людей — сколько силёнок у этого! — и огрызался, требовал относиться к нему исключительно, как к господской особе. Платил очень много. Но оно того совершенно не стоило. — Ты хочешь сказать, что вас, здоровенных бугаев с багажом многолетнего опыта по ту сторону закона, умудрился утомить мальчишка? — Утомить? — заключённый приподнимается на локтях, усмехаясь, — да он нас всех просто заебал. Ты не представляешь, о каком исчадье я говорю. — О, нет, как раз представляю и очень хорошо, — Кэйа понимает, что они имеют ввиду одного и того же человека и мысленно ликует, — в итоге-то что? Куда перевезли? — Должны были в Сумеру, но за ночь до срока он… — мужчина прикрывает рот, загибаясь в очередном приступе кашляя. Будто что-то не даёт ему продолжить говорить.       Слушая на протяжение долгих секунд его хрипы, Кэйа напрягается. — Свен, позови кого-нибудь из девочек.

***

      Когда из камеры выходит наспех собранная Барбара, по ее грустному выражению лица уже знает, что… — … заключённый мёртв, — она скорбно складывает ладони в молитве, — упокой Барбатос его грешную душу.