Дети Затмения

       Альбедо проводит пальцами по кромке стола, ощущая подушечками мелкие царапины — следы бесчисленных совещаний, принятых решений, сломанных перьев. Герб Ордо Фавониус на стене смотрит свысока — вытканные золотом крылья застывают в момент перед броском.       Он пришел одним из первых, вместе с Капитаном разведывательного корпуса. Она нашла его в лаборатории и попросила проследовать на внеплановое собрание. По пути Альбедо познакомился ещё с одним важным лицом — Гертой, являющейся местным координатором и, вроде как, логистом. Странно, что её работу выполняла Магистр. Джин, видимо, только в радость нагружаться чужими обязанностями.       Герта методично обходит всех присутствующих, обмениваясь формальными приветствиями. Её голос звучит ровно, без эмоциональных перепадов, будто она зачитывает заранее подготовленный список. Эола тем временем уже заняла своё место — резким движением кисти она указывает Альбедо на свободный стул, не утруждая себя лишними словами.       Все ждут единственного неявившегося Капитана. Опоздание его нельзя назвать критичным, но выдернутые из работы рыцари привычным радушием не блещут. Альбедо, чувствуя себя последним затворником, хочет вернуться в лабораторию поскорей. Но, как успели объяснить, случилось событие редкой важности.       Его внимание привлекает одинокий силуэт у дверей. Девушка в простой, неофициальной одежде, явно чувствующая себя не на своём месте. Она беспокойно озирается, будто ищет кого-то в толпе, и резко опускает глаза, когда к нейподходят двое рыцарей. Ее щёки заливает густой румянец — то ли от смущения, то ли от неловкости. Интересно, что его здесь держит?       Она оказывается не человеком вовсе. Вернее — не совсем. При ближайшем рассмотрении становятся заметны аккуратные уши, прижатые к голове. Гибрид из семейства собачьих, причём с явно выраженными чертами молодой особи — миловидной, слегка угловатой, с большими глазами за круглыми стёклами очков. Герта подходит к ней с привычной деловитостью, протягивает руку для рукопожатия. В ответ — резкий, почти судорожный поклон, слишком глубокий для формального приветствия. Их разговор длится недолго. В какой-то момент она поднимает взгляд — и Альбедо ловит на себе этот взгляд: огромные зрачки, полные наивного любопытства, мгновенно расширяются, затем так же стремительно опускаются к полу.       Неожиданно Герта жестом указывает на Альбедо, что-то говорит с мягкой улыбкой. Её рука ложится на ссутулившиеся плечи собеседницы, лёгкое сжатие — жест поддержки, ободрения. — З-здравствуйте, — девушка неуверенно подходит. Губы сжаты так плотно, что белеют уголки, — Это… вам передать?       Альбедо встаёт. Разница в росте почти незаметна, но она всё равно слегка отстраняется, когда он принимает из её рук папку.       На обложке — аккуратная надпись: Сахароза. Ниже столбиком перечислены работы: «Анализ мутагенного воздействия кристальных отложений на биологические ткани», «Синтез органических соединений с элементами анемогранул», «Опыты по регенеративной биоалхимии».       Биоалхамия — наука смелая и постигается матёрыми алхимиками, что пол жизни кладут на неё, приведи Селестия добиться хоть одного процента того, что добилась Сахароза. Всеми ими движут цели часто неблагородные, но без сомнения великие, которые должны окупить долгие годы стараний.       Альбедо снова смотрит на строки в портфолио.       Сахароза. Двадцать лет.       Двадцать лет. Без образования.       Альбедо перелистывает страницы. Расчёты, схемы, графики — всё выполнено с пугающей точностью. Даже пометки на полях выведены идеальным почерком, будто переписанным несколько раз. — Интересно, — задумчиво произносит, — на моей памяти единицы выбирали эту отрасль для изучения. Добровольно.       Сахароза кивает и оставляет без ответа. Одна сплошная неловкость — сыграла ли тут природная скромность или то, что Альбедо в профессиональных кругах личность известная, но спорная. Он ни в коем случае не приуменьшает заслуги коллег, но подавляющее большинство ожидаемо предпочитают консерватизм и предсказуемость научной работы, судьба которой по большей части определяется требованиями сумерской верхушки. — Наши направления отличаются, — произносит он наконец, и девушка резко поднимает взгляд. Её глаза — огромные, тёмно-золотистые — отражают столько разочарования, что даже Альбедо мог бы ощутить что-то вроде… сожаление? — Я… я давно читаю ваши работы, — её голос дрожит, слова спотыкаются, — и понимаю, что мой уровень… он не дотягивает до… —О, видимо, я неправильно выразился, — спохватился Альбедо, — Придание миру разнообразия посредством работы с уже существующим и создание новой жизни не стоят на одной линии. Но я не считаю, что это может стать препятствием в нашем сотрудничестве. Кроме того, — Альбедо понижает тон, чтобы слова распознала только Сахароза, — позволь поинтересоваться: какова цель? — Вы спрашиваете меня, почему занимаюсь алхимией? — Для чего, — она задумывается, прекрасно осознавая ответ, но, видимо, не решаясь озвучивать, — на мой вопрос нельзя ответить правильно или неправильно, поэтому, надеюсь на искренность. От этого зависит моё понимание — на что ты готова пойти при работе со мной.       Сахароза подвисает, забывая о стеснении, и с любопытством рассматривает его глаза. В её голове словно что-то щёлкает, и она порывисто произносит: — Это круг!       Осознание накрывает быстро, и Сахароза густо краснеет, прикрывая рот ладонью. Альбедо чувствует себя в легком замешательстве — всё же, каждый человек, связанный с наукой, немного… не от мира сего.       Но потом до него доходит. — Кхм, ты очень наблюдательна, — произносит он, слегка склонив голову. — Но это же довольно очевидно, разве нет? — Сахароза, нервно поправляя очки, звучит чуть увереннее обычного, — символ алхимического круга распознаваемый среди знающих людей… — Носители Глаз Бога имеют уникальное строение радужки. Большинство принимает это за простую аномалию. — Интересно, как потоки элементальной энергии способы изменить… — Сахароза резко утихает и вновь съёживается в собственный кокон неуверенности, — извините, если моё наблюдение показалось неуместным. — Всё в порядке, — Альбедо замечает у неё прикреплённый к воротнику Анемо артефакт, — Глаз Бога мало подчиняется логике, и его влияние на организм человека не поддаётся обнаружению. Пока, — он коротко кашляет в кулак и продолжает тише, — было у меня в планах провести масштабное анкетирование среди его владельцев для выявления закономерностей. — Я тоже об этом думала: начиная от того какие факторы могут сыграть для получения и заканчивая набором характеристик носителей определённых элементов. Но это запрещено… и, знаете, многие говорят только о положительных сторонах, но возможны ли неблагоприятные условия? Неужели обрести такую силу возможно без последствий?       Её последние слова повисают в воздухе, слишком смелые, почти еретические. Сахароза тут же кусает губу, будто желая вернуть их обратно. Но Альбедо уже смотрит на неё по-новому — не как на робкого стажёра, а как на единомышленника. — Мы рассуждаем с тобой, как алхимики, руководствуемся основополагающим принципом. Чтобы что-то получить, нужно что-то отдать. Жизнь подчинённа этому балансу, этой простой и очевидной истине. Но, что невозможно отрицать — мы не знаем замыслов свыше. Поэтому, не стоит исключать факт безвозмездности такого «подарка». Не секрет, как ты его получила? — Когда работала. Я долго анализировала причины и собственное состояние в тот день, но ничего не выявила.       Глаз Бога — та ещё загадка. Альбедо сам был удостоен им во время очередного эксперимента — столько времени прошло, даже и не вспомнит, что тогда исследовал. Не было ни эмоций, ни дрогнувшей руки. Словно прямая насмешка Богов, если действительно они стоят за этим, мол, погляди, создание той силы, что разрушает миры, это наше благословение. Распоряжайся Гео энергией, как душе угодно. Как и ребёнку проклятой цивилизации, которая всё существование в нас не верило.       Что же, в таком случае, он должен поблагодарить за удобный инструмент. — Люди идут на большие подвиги, но большинство не получают Глаза Бога. В то время, как мне… он просто… появился. Да, работать стало удобнее, но вряд ли что-то изменилось бы принципиально. — Ты необъективно преуменьшаешь свои заслуги. — Трудно оценивать собственные результаты, — Сахароза неловко ведет плечами. — Это правда так, поэтому нам важно мнение других. Если тебе интересно, то я в некоторой степени впечатлён. Это, — он возвращает портфолио обратно владелице, — то, что откроет любые двери Академии Сумеру. И то, чем ты, на удивление, не пользуешься. — Кхм, должно быть, Вы разочарованы? — Нет, — исчерпывающее отвечает.        Сахароза коротко кивает, и они недолго остаются в тишине. Больше не такой смущающей, вполне комфортной. Недолго, потому что вскоре объявляется высокая фигура, которая быстрым шагом доходит до своего капитанского кресла и, не поскупившись приличия ради на извинения за опоздание, бодро просит рыцарей занять надлежащие места.       Взгляд Кэйи цепляется за Альбедо. Он сидит на противоположной стороне с совершенно непринужденным лицом, но то, насколько Крио энергия беспокойно источает негативные волны — распознать их ярко способен из всех присутствующих только Альбедо в силу своей природы, — заставляет ощутить его присутствие в непозволительной близости.       Альбедо не задаёт вопросов, даже вида не подаёт, что заинтересован, отвечает на блеснувшую звезду в глазу спокойствием. Где-то на периферии Сахароза прощается, покидая помещение, рыцари, прекращая все разговоры, встают в стойку, Эола и Герта между собой обмениваются документами…       И всё затихает.

***

— Забавно получается, — небрежно роняет Чайльд и делает глоток терпкого травяного напитка. Привёз прямиком из Гавани, как и обещал. С пустыми руками в гости не ходят.       Он полулежит на скрипучем кресле, смотрит через окно на утихающий закат над величественными стенами Мондштадта и думает. Повисшее молчание разбавляет детский смех на улицах Спрингвейла и щебетание птиц. Земли Анемо Архонта никогда не остаются в нагнетающей тишине. Всегда на периферии песни бардов, шумные разговоры, а если уйти дальше в леса — стрекотание цикад и завывания ветра — одинокие песни Барбатоса. И всё кругом дурманит разум показным спокойствием — винные ароматы и безмятежные лица. Оно шепчет — забудь о вездесущем надоедливом мире, о проблемах, о злобных людях, которыми переполнен, и расслабься. В старом, но прочном домике на окраине деревни.       Аяксу здесь не нравится. Аяксу, правда мало, где нравится, не считая родной страны. Там — одни метели, да мороз, и много движения, если хочется жить.       Справедливость ради, дышится в разы свободнее, чем в Инадзуме, поразительной красоты места, если опустить тот ад, через который пришлось пройти на границах. Если бы не дипломатическая делегация, которая в основном разруливала все вопросы и принимала косые взгляды, он вряд ли сдержался от битья лиц инадзумских пограничников. Человек учится всю жизнь, вот и Чайльд открыл для себя систему более тормознутую, чем у него на родине. — Я знаю твой подход, — говорит, переведя взгляд на Кэйю.       Тот сидит напротив — спина прямая, ноги скрещены, лицо — маска холодной учтивости. Сколько лет прошло, а он все тот же: настоящие эмоции покажет только с бутылкой в руках. Разве что в детстве было иначе, когда они оба были наивны, любознательны и открыты их маленькому миру, а единственной проблемой было наказание родителей и соседские мальчишки. Рыжего и тощего волчонка с северных земель частенько задирали за мягкий и боязливый характер. Но Аякс многого и не помнит — многое из его памяти до застелила какая-та тёмная пелена, многое, что навсегда запечаталось в глубинах подсознания. — Там, где ты роешь канавы, я иду тараном. Мне нечего тебе в такой ситуации предложить. — А я прошу о помощи? — по привычному растягивает гласные Кэйа и улыбается, — Исключительно делюсь переживаниями с любезным другом.       Тарталья не назовёт себя проницательным человеком. Он с людьми толком не общался нормально — кулаки действовали первыми. И вернее. Но что-то ему подсказывает — хорошее настроение Кэйи напускное.       По опасному напускное. Когда творится хаос внутри, нервы на пределе, и случается…       Чашка — благо опустевшая, — с треском разбивается в руках. Не от давления — от мороза лопается, оседая льдинками на цветастом ковре.       Аякс не впечатляюще наблюдает за таящими осколками. — Ну будет тебе, камрад. Узнал Варка о чём-то, да, что с этого? С должности не снял, изменником не признал. Ты лучше не порть посуду тётушки Брук, в следующий раз не пустит погостить.       Кэйа молчит. Его пальцы барабанят по подлокотнику, взгляд упёрся куда-то в стену за спиной Чайльда. Это не обычная задумчивость — это то самое опасное молчание, когда мысли закручиваются в тугой узел где-то глубоко внутри. Если он такой, то дело — дрянь. — Тебе гадать о его мотивах смысла нет, — продолжает Тарталья, но ответа не получает.       Аякс повторяется, но… дело — действительно дрянь. — Он хотел перестраховаться, — наконец произносит тихо, — скорее всего, вместе с Джинн. — Почему с Джинн? — Они наверняка общались письмами, обмениваясь новостями. Я как-то интересовался об этом, но она тактично сливалась. Лезть не стал, всё же… много личного связывает их. А случись важное — сказала бы сама. — Это так на тебя похоже. — Ты меня прямо параноиком считаешь. Личные границы близких людей я соблюдаю. — Да? И переобулся в этот раз, вскрыл письмо? — Подул ветер перемен, — мрачно произносит Альберих и откидывается на спинку кресла. — За оправдание не похвалю, оправдываться разучился, — Тарталья ядовито улыбается, а Кэйа закатывает глаз. Или глаза? Что там у него под повязкой — одни Архонты ведают, — не нервируйся. Всех нас, травмированных, иногда бзики одолевают. Кому, как не мне знать о постоянном стрессе? Впрочем, я перебил твою мысль. Что ты говорил про «перестраховаться»? — Меня и Джинн оставили здесь, как самых доверенных лиц, в ком усомниться — опорочить честь рыцарей. Коллектив строится на доверие, слышал о таком? — Конечно, — Тарталья со всей серьёзностью кивает, — нам Царица каждый месяц тимбилдинг устраивает. На кладбище уважения мирового сообщества. —… и тут он присылает крайне содержательное письмо. Без «потому что» и «зачем». — Варка — Магистр, — начинает объяснять, как маленькому ребёнку, — босс, руководитель, начальство, не знаю, как и обозвать. Отдавать приказы без объяснений — его право. — Варка не отдаёт приказы. Руководит, наставляет. Это ведь… Мондштадт? — Ах, эти нежные свободолюбивые сердца… — Не его подход — ставить перед фактом. Каждое действие он раскладывает по полочкам — цель, задачи, аргументы, предполагаемый итог. А тут… ну не сходится. — То есть… — Это письмо — продолжение другого, — Кэйа поджимает губы, — они обсуждали ранее. Что-то, что касается… меня? — Джинн твоя подруга. Переменившееся отношение к себе, ну, возможно бы почувствовал? — Я мог не заметить, — он так просто пожимает плечами, что Аякс с трудом сдерживает ползущие наверх брови. Значит, вот как его Мондштадт разморил? — признаться честно, я и не помню, когда мы в последний раз общались не о работе… — Тебе следует смотреть в оба, камрад. Хватку потеряешь.       Кэйа улыбается, но выходит как-то вымученно.        Аякс беспокойно хмурится. Слишком многого стоит это бесхитростное доверие, оказанное детям Барбатоса. В глазах Кэйи самые прочные нити дружбы морозятся от догадки. От одной догадки. Взгляд его стеклянный, застывший, такой, каким его Аякс увидел впервые — в их встречу после долгой разлуки. Неверие, удивление. Боль. — Куда, напомни, он ушёл в экспедицию? — В неизведанные земли. — Это всё? — Это всё. — Бля, какие земли? Направление? Юг, запад, вниз, поперёк? — Он постоянно уходит в походы. В руины, в конфликтные точки. Его в городе больше нет, чем есть. Мне делать больше нечего, чтобы следить за ним по всему Тейвату? Это, знаешь ли, не так просто, как у тебя, фатуй, — последнее он уж слишком неприятно произносит — выплёвывается накопившийся яд. — Я не пойму, — Аякс, впрочем, предпочитает пропустить это мимо ушей, — ты говоришь — Варка о каждом своём действии расписывает чуть ли ни эссе для отчётности, но исчез с большей частью военных сил в забытых местах? Это такой романтичный обряд у мондштадтцев? — Он оповещает, куда уходит. — Кому? — Не меня. Джинн и, возможно, Капитану разведки, — Кэйа напряжённо выдыхает и собирается с мыслями, — у последней смысла нет спрашивать, не ответит. А к Джинн подкатывать с таким вопросом после этого — дурость. — Собираешься его отдать? — Варка домой вернётся. А если выяснится, что конверт был вскрыт, то будет хуже. — Ладно, хорошо. Получается так — ваш Магистр уматывает в неизвестном направлении, забирает почти всех дееспособных рыцарей — не смотри на меня так — ставит в известность пару лиц, за долгое время от него ни слуху, ни духу. Обо всех новостях он судачит со своим замом. Мы можем предположить, что он дошёл до каких-то мест, связанных с исторической родиной твоих, что более вероятно, с Орденом Бездны. Что-то узнает, сопоставляет факты и обсуждает их с Гуннхильдр. Но, если думать практично, то получается бред. Все упоминания — легенды, или в закрытых архивах. Если сохранились в письменном виде. — Мы не можем утверждать. — Пятьсот лет прошло. Половина тысячелетия. Что-то всплыло бы. — Кто знает? Может и всплыло, — задумчиво произносит и с прищуром косится на Тарталью, — тем людям, у которых есть власть об этом не разглашать. Что думаешь? — Я не знаю, — Чайльд простецки разводит руками, — Фатуи интересует военные технологии твоей родины, а не исторические глифы.       Кэйа смотрит испытывающие, делает глоток чая, смакует с чувством и морщится. — Вкус странный.       Предвестник повторяет за ним, но ничего не понимает. Кэйа же с видом знатока, коим может позавидовать даже один опытный чайный сомелье, продолжает: — Чувствуются, знаете, выдержанные нотки терпкого наебалова, Аякс. — Ох, приплыли, здравствуйте. Быть может, Вам встречу организовать с Царицей? Предполагаю, Её Величество найдёт подходящий ответ в свободное воскресение. Или, может, с Директором?       Ох уж этот камень преткновения.       Между ними всегда было это — странное, необъяснимое доверие, глубинное и нелогичное. Как корни, что проросли сквозь камень, вопреки всему.       Когда-то, в той далёкой снежной деревушке, где ветер выл в печных трубах, а замёрзшие окна покрывались узорами, появился странный мальчик. Смуглый, с повязкой на глазу, всегда чуть в стороне от других детей. Аякс, тогда ещё просто рыжий сорванец с обветренными щеками, долго к нему присматривался. Поначалу всё шло плохо — Кэйа не делился игрушками, на прогулках молчал, смотрел куда-то вдаль. Но потом... Потом были разбитые колени после падения с горки, первая пойманная на озере рыба, кулачные разборки с местными пацанами. Они росли бок о бок, как два деревца, переплетённые корнями. Разные — одно гибкое и молчаливое, другое шумное и колючее — но неразделимые.        Кэйа исчез. Будто его никогда не существовало. Ни следа, ни записки, ни намёка на то, куда и зачем. Только пустота в том месте, где раньше был человек, знавший вкус снега на твоих варежках и то, как ты плачешь, когда злишься       Аякса долгое время мучила уверенность, что Кэйю выдумало воспалённое сознание, когда его драли в бездне. Этакий защитный механизм психики — воображаемый друг, образ чего-то светлого, надёжного, настоящего; образ, напоминающий о том, что этот мир не прогнил окончательно, что кругом господствует не только смерть и разрушение.       Когда они встретились спустя много лет по разные стороны баррикад, да и закона тоже, оба прочувствовали иронию жизни.       Пропасть тоже. Ясно разделяющие их верования, цели, ценности.       Капитан Ордо Фавониус не может доверять Предвестнику.       Но и Предвестник, узнавший прошлое этого Капитана, может в любой момент им надавить. — Тогда мне стоит следом просить политубежище, — Кэйа подцепляет печенье из вазы и надкусывает половинку. — Что за формулировки? Не политубежище, а возвращение домой. — Дом мой здесь, — он улыбается, даже не глумливо, — до каких-то пор. — Дом резко перестанет быть домом, когда с вилами и факелами погонят? — Чайльд следом предупреждающее поднимает ладони, — дай Царица, что такого не произойдёт. — На самом деле, вопрос занятый. Несколькими годами ранее мне запретили посещать винокурню не по официальным причинам, выслав все личные вещи, а я испытываю, как это называется… тоску? Бывает, прохожу рядом и думаю, что неплохо бы наведаться домой. Улавливаешь? Домой, а не в дом.       Чай остыл. Неприятно оседает на языке и горчит вместо мягкого вкуса. Сумерки давно опустились, а они продолжают сидеть в потёмках. Пальцы нащупывают на полке восковые свечи - толстые, пахнущие медом и дымом. Одна за другой они вспыхивают под огнивом, отбрасывая дрожащие блики на потолок. Нечего глаза портить. — Не хочу показаться ревнивым, но то, что было между нами, для тебя ничего не значит? — Ты определённо кажешься ревнивым. — Нет, серьёзно, я всё понимаю — время и обстоятельства играют не последнюю роль, но, камрад, я, между прочим, долго ныл матери о твоей потере. — Да ладно, мы же всё равно смогли остаться друзьями. — Это так, но почему он, а не я? — Чайльд по-детски топает ногой, что вызывает у Кэйи усмешку, — я тоже рыжий и богатый. — У нас разные характеры. — А с Рангвиндром вы пиздец как похожи. — А ещё, мы по созвездиям не совместимы. — Это меняет дело! А я голову ломал… но знаешь, забавно. Ты так предан этим людям. — Это работает в обе стороны, — Кэйа по прежнему расслабленно тянет улыбку, — по идее. — Спору нет, — Аякс медленно наклоняется к нему, не отводя пустого взгляда, — вот только, они всегда и в любом случае будут на стороне обожаемой церкви.       Кэйа смотрит в ответ коротко. Опускает взгляд, но держать лицо продолжает. — Кто знает? Времена нынче меняются. — Потому что спокойно. Войн нет, стабильность есть. Представляешь ли ты, как инадзумцы молятся на своего сёгуна? Где пиздец — там сразу и вера в могущество. Вся возвышенная доброта — не более, чем следствие хорошей жизни. Когда люди перестают быть сытыми, вся принципиальность, чаще всего, бесследно испаряется. — Ты иногда душишь своей беспринципностью, в курсе? Самому не тяжело? — Из нас двоих седеть первым начал не я, — Аякс гаденько смеётся, уворачиваясь от запущенного фантика от конфеты, — если серьезно, камрад, я уверен, что ты разберешься, но я правда ничем не могу помочь. В интригах я занимаю скромное место цепного пса, которого на этот раз спустили на гребанное творение Архонта. Если жив останусь, найду, как отблагодарить.       Ветер поднялся неслабый. Занавески неспокойно развиваются у открытых окон. Тарталья подходит к ним, чтобы закрыть, пока свечки не потушились. — Это еще кто?       На подоконнике сидит сокол, сжимая в лапке свёрнутый пергамент — чьё-то послание. Взгляд у птицы такой осмысленно человеческий, что, кажется, передаёт всё презрение мира. Сокол злобно клюёт его за палец, пролетая в комнату. — Айле, — Кэйа забирает весточку и ласкового гладит зверюку по холке, — не обращай внимание, он дурной немного. — Буду знать, — Чайльд шипит, потирая травмированный участок кожи. — Я не тебе.       Альберих разворачивает письмо. — Тебе нужно срочно уходить? — Проницательный такой, — Кэйа перечитывает послание и скомкивает его, убирая в карман штанов. Напоследок гладит сокола — тот почти мурлычит, но не забывает грозно поглядывать на Аякса — и даёт ей на пробу кусочек печенья, — до скорой встречи? — Не думаю, что скорой. Дела свои здесь я поделал. Путешествие в поисках пидораса продолжается. — Оставь чай в отеле, — Кэйа сажает сокола на предплечье и подходит к окну. Аякс делает пару шагов назад, — способ получить я найду. — Ну конечно, — он ухмыляется, на что ловит предупреждающий взгляд. Два взгляда, — кстати, отправитель знал, что ты здесь? Я думал, это место наше, интимное. — Считай, что у Айле нюх на элементальную энергию. — Вот это да, а кто владелец? — Тебя мой ответ не устроит.       Айле — надёжный друг и посыльный Рангвиндра — взлетает и следом теряется в темноте.       Кэйа же продолжает смотреть на спокойный пейзаж Спрингвейла.