Дети Затмения

Полгода спустя

      То, что Альбедо проливает кофе на постиранный только вчера лабораторный халат, расстраивает меньше, чем безумно задумчивый, сверкающий всеми оттенками синего, единственный глаз Кэйи. Сахароза странно поглядывает на мужчину, но все же молчит, крепко сжимая в руках стаканчик со своей утренней дозой кофеина. У неё под глазами застыли вечностью синяки, настолько стали привычными, что даже начали ей идти. Сегодня, например, они сочетаются по цвету с ее повседневным платьем (длину которого Альбедо глубоко в мыслях хотел немного оттянуть вниз, в самом деле, за окном давно декабрь). Усталость, как физическое состояние организма, давно у них, алхимиков, стало синонимом к слову «бодрость». Вместо полноценных восьми часов, они спят полноценных четыре, иногда три, бывает даже и пять, но чаще всего два с половиной. И если с общим состоянием здоровья Альбедо вряд ли случится что-то плохое, ибо единственное, что может как-то его попортить — летящая колона с Селестии, наподобие той, что сторожит Драконий Хребет, то Сахороза может заболеть.       Так не пойдёт.       Надо всё же ограничить её ночные смены.       Сахароза будто чувствует ход чужой мысли, отрывается от созерцания кофейного налёта на ободке стаканчика и вопросительно поднимает взгляд своих невозможно огромных глаз. Альбедо засматривается. Никогда не устанет каждый раз пересчитывать чёрные крапинки в янтарных зрачках. Три в левом, и один в правом. Если их однажды станет хоть на одну больше, значит повысился риск заболевания, связанного с воздействием солнечного света. Альбедо, наблюдая за общей симптоматикой, хочет сразу пресечь на корню. Сахароза и так страдает из-за плохого зрения…. — Господин Альбедо, у меня что-то на лице? — девушка свободной рукой нервным жестом заправляет выбившиеся из низкого хвоста пряди и неловко чешет кончик носа, задевая ободок очков в серебряной оправе. Его, Альбедо, подарок. Недавний. А вернее, один из многих, потому что очки у Сахарозы таинственным образом долго не живут.       Ну, что с ней делать прикажете? — Халат, — строго отвечает, продолжая в тусклом освещении выискивать крапинки. — Что? — она непонимающе хмурит тонкие брови, забавно прищуриваясь. Не до конца проснулась. — Лабораторный халат. Надень нормально.       Сахароза ставит кофе на рабочий стол, за которым по-хозяйски разместился Капитан Кавалерии, витающий в своих далеких мыслях со странным выражением лица, и пристыжено стягивает белую ткань с плеч под пристальным взглядом. Молодая кровь, конечно, кипит и согревает, но риск застудиться никто не отменял. Вряд ли тонкий лабораторный халат сильно спасёт от сквозняка, о чём красноречиво написано на раздраженном лице, но Альбедо плевать. Есть неопровержимый аргумент. Устав. По Уставу они должны и обязаны носить надлежащую форму, якобы защищающую от производственных загрязнений.       Девушка тихо шмыгает носом и больше глаза не поднимает. Отходит на пару шагов, всем видом демонстрируя свою тонкую душевную организацию.       Теперь всё на своих местах.       Вопрос.       Стрелки на часах лениво тянутся к шести утра, за окном — зимняя темень и метель. В Штабе Ордо Фавониус пара-тройка караульных рыцарей, дорабатывающих ночную смену, Действующий Магистр, разгребающий план на предстоящий день, и общая атмосфера лености, пронизывающая уличными фонарями широкие коридоры сквозь мутные окна. Холодно, морозно, буднично и одиноко. Это тоже на своих местах.        Кроме Кэйи. Чаще всего он появляется после полудня исключительно ради формальностей. Но это не означает, что он не работает. Если, конечно, то, что он последние полгода гоняет по полигону бедных детей в доспехах, да пьёт в своем кабинете, можно расценить за работу. В общем, унылое зрелище, но Альбедо не лезет. Большой уже мальчик, чтобы поучать. Никто не лезет. Как и в то, какая собака пробежала между ним и Джинн.       Кэйа никогда не отличался стабильностью. Альбедо в людях разбирается чуть хуже, чем в алхимических формулах, но предугадывать поведение этого человека не может. Одна сплошная загадка, делающая вид, что владеет всеми секретами мира, но по факту потерянная в дебрях психологических травм. От него возможно ожидать если не всё, то многое. Но никак не появление на рабочем месте. В Шесть. Утра.       Так вот, вопрос. — Чем обязан внезапным визитом в нашу скромную обитель?       Кэйа и бровью не ведёт, но после предупреждающего покашливания переводит взгляд. И продолжает молча созерцать, но весьма с красноречивым выражением лица. Что-то вроде «и тебе доброго утра, коллега, кстати, утро на удивление дерьмовое». — Ваша наглость постигает новые высоты, — Альбедо, сложив руки на груди, облокачивается о стол (свой рабочий стол, между прочим!) и неодобрительно смотрит.       Человек, который лично Капитана Кавалерии не знает, наверняка подумает о том, что видит отдыхающего аристократа, а не рыцаря с кастрированными обязанностями во время похмелья. Сидит, сверкает взглядом из-под вьющейся челки, держит спину, в скучающем жесте подпирает рукой голову. На нём свободная белая рубашка небрежно расстёгнутая на первые две пуговицы, что выгодно открывает вид на тонкие острые ключицы — Альбедо знает, что они слегка несимметричные из-за того, что в детстве два раза ломались, — а на фоне смуглой кожи солнцем сияет тонкая цепочка; приталенные узкие брюки, подчеркивающие всё, что только можно, и высокие чёрные сапоги из кожи какого-то несчастного сумерского спинокрока. На плечах висит знакомое рангвиндровское пальто. Оно кажется обманчиво просто, но дорого. Дело ведь не в одежде, а в том, кто её носит. Вырядись так Альбедо, он останется обычным алхимиком, который вдобавок украл чью-то золотую цепочку. Надень на господина высокого статуса мешок, господином быть не перестанет. Дай обычному охотнику из деревеньки бриллиантовый перстень и вельветовый сюртук, а привычка есть руками мясо никуда не денется.       Альбедо смог узнать — тихими вечерами и разговорами о прошлом — достаточно для того, чтобы сквозь его выстроенной персоны видеть больше, чем выправку Рангвиндров. — Вы взволнованы, — выносит вердикт и наблюдает, как расплывается раскосая улыбка. — Нет, я думаю. — Успехи моих исследований зависят не от того, что я медитирую здесь. — Оу, правда? — Сэр Кэйа, — Альбедо устало трёт переносицу, — слева от вас стопка бумаги, которая в ближайшем будущем должна пуститься под работу, а в соседней комнате — крайне неустойчивый реагент. Неустойчивый, потому что, если я задержусь, то от штаба останется одно название. Говорите прямо. Что вам надо? — Разве твой ассистент — кстати, отличный наряд, милая, — выполняет чисто декоративную функцию?       Сахароза в другом конце комнаты крайне заинтересованно читает блокнот. Раньше девичье лицо зарделось бы, но за последние месяца чего она только не слышала и не видела в присутствие Альбериха. Привыкла. И научилась игнорировать. А иногда достойно отвечать. Альбедо горд таким прогрессом. На самом деле, он за все её достижения горд. — Если у вас ничего важного, то, прошу, у нас слишком много всего сегодня. — Ничего важного? Это как посмотреть. Очевидно, мы все считаем важным только то, что требует усилий. А потом сталкиваешься с тем, что в жизни оно может прийти слишком просто.       Альбедо, пожалуй, лучше не будет уточнять. Не в присутствии младшего лаборанта.       Альберих, по всей видимости, думает так же, не отводя взгляда от девушки. — Что насчет ужина сегодня? — Посмотрим, — алхимик ведёт плечами. Рука сжимает кружку, что невольно напоминает о грязном пятне. Действительно, чем дальше от понедельника, тем добрее утро. А сегодня именно он. — Скоро Рождество. Ты праздновать не будешь, уйдешь на Хребет. А меня ждет многое перед закрытием года. Ну, ты знаешь: новобранцы, корпоратив, визит с тортиком к нашим зябликам в «Гёте»… Поэтому, я бы хотел символично провести время вместе перед этими общими хлопотами, — неожиданно искренне говорит Кэйа. Даже улыбка становится… мягче? — ты, Кли и я.       Возможно, сердце Альбедо исполняет куда больше функций, а не только гоняет кровь. По-другому он не может объяснить из-за чего внутри резко всё сжалось. Он впервые задумывается о том, что…       Молчание Кэйа воспринимает правильно. — Приходи к нам. Сегодня освобожусь пораньше, заберу Кли. Хорошо? — Я подумаю.       Такая ирония — Кли, ведь, точно такой же неудобный и одинокий ребенок, которого оставили по важным причинам.       И празднование Рождества, что считается семейным праздником, так неожиданно правильно воспринимается в компании Кэйи и дочери Алисы. Альбедо кажется необходимым записать эту мысль, а лучше поделиться ею прямо сейчас, но правильные слова не хотят ложиться на язык. — Господин Альбедо, не поймите превратно, — говорит Сахороза, — Я буду с мамой. И Тиммей тоже. — Да, я знаю. — Вам не будет там одиноко? — Что? — У тебя такое сложное лицо сейчас, — прыскает Кэйа, — милая, будет добра, объясни ему этимологию слова «одиноко». — Я знаю, что это такое. — Не спорю. Но не понимаешь.       Сахароза, потакая Альбериху, откладывает блокнот и крутит стаканчик, задумчиво вглядываясь к кофейную гущу. Потом подходит к столу, достает из канцелярской подставки штук шесть перьевых ручек. Выкладывает их на стол хаотично, но близко друг к другу.       Альбедо не совсем понимает, зачем она направляется к мольберту, находившемся в самом углу комнаты, пока не видит, что в руках. — Вот это — Вы, — она кладёт ретушную кисть идеально вертикально намного дальше от ручек. Занятная получается композиция, — Как кисти бывают нескольких видов, так и Вы отделяете «себя» и «других людей». Конечно, в теории, и ей, — она показывает на последний принесённый предмет, — можно писать письма. Если приловчиться. Но изобрели её изначально для живописи, а не выведения букв.       Кэйа тяжело вздыхает. — В точку.       Ох, Сахароза не представляет насколько. — Вам от такого положения ни плохо, ни хорошо. Комфортно. Поэтому я думаю, что ошибаюсь в своих суждениях. Но абсурдно возводить в абсолют сравнения качественных составляющих неодушевленных предметов и людей. Следовательно, сквозь призму собственного жизненного опыта, я, учитывая все известные обстоятельства, выдвигаю предположение, что Вам по-человечески будет одиноко. В Рождество… на Хребте… — А что на Хребте? Что там, что в Мондштадте снег одинаковый, — Альбедо искренне не понимает, — предстоящая экспедиция особо не отличается от предыдущей.       Лаборант внимательно слушает, в отличие от Кэйи, который на его слова только закатывает глаз. — Не старайся, он дерево деревом. — Не то, чтобы я этого не знала, сэр… — шепчет в ответ девушка и ловит сочувствующий взгляд кавалериста. Потом хмурый Альбедо, — кхм, говорю, что вопрос исчерпан. — Пойми меня правильно, Сахароза. Как ты не придаешь значение, скажем, Празднику Морских Фонарей, так и мне чужд ажиотаж с Рождеством. — И всё же, — не унимается Альберих, — Сахароза, кстати, а ты сегодня после работы занята? Может, ну его? Бортанём? — Я… скажу вечером. — Скажешь что? Останешься с нами или нет? Мне нужна конкретика.       Альбедо не думал, что под напором двух жалостливых взглядов он правда…       Ох, во имя всех грешников и не только.       Его уламывают.       Справедливости ради, он совершенно не против.

***

— Ты в корне неправильно смотришь, — заявляет Альберих, наматывая на вилку спагетти.       Он слегка захмелел от двух бокалов вина и на этом количестве остановился. Цели напиться до обычного вечернего состояния нет. В соседней комнате спит Кли. Она может внезапно проснуться, что дети часто делают. За Кли даже в скромном доме тяжело уследить зорким Альбедо, не говоря уже о них двоих вместе.       И Сахарозу, никогда не посещавшую таверны, пугать не хочется.        А пока… — Я смотрю объективно. Участвовать в общем шествии, благодаря Анемо Архонта за то, что он появился? — в голосе Альбедо редко звучат презрительные тона, — не соответствует моей идеологии, жизненному опыту и убеждениям. Важно, заметь, что я не осуждаю. Это просто не применимо конкретно для меня. Как и для других иностранцев. — Я знаю много людей, которые живут в других регионах, но не так категорично настроены. Например, многие мореплаватели из Ли Юэ не реже возносят молитвы Барбатосу, чем Рекс Ляпису. Частенько наведываются и на праздник, — Кэйа продолжает гнуть свою линию. Альбедо не видит смысла объяснять, что его успехи в науке никогда не зависели от настроения божеств. Очевидные вещи. — Но суть не в этом, на самом деле, — внезапно тихо вклинивается Сахароза, которая привычно держала молчание весь ужин. — Просвяти? — Альбедо поднимает бокал вишнёвого сока, и его моментально перехватывает Кэйа, чтобы чокнуться со своим. Без тоста. Как гостеприимный хозяин и хороший собутыльник, подключает Сахарозу. — Есть Анемо Архонт или нет, я не поэтому люблю Рождество, — она отпивает слишком быстро, на что получает неодобрительное цокание. — Разве этому я тебя учил? Сначала нужно сделать несколько небольших глотков, потом немного поддержать на языке и пить медленно, перекатывая во рту, чтобы прочувствовать весь букет. Понимаешь? — Угу, — она пробует ещё раз, следуя за змеем искусителем. Не нравится Альбедо этот внезапный дуэт… — Молодцом! Иным образом, всё это мероприятие с твоей-то работой быстро скатится в алкоголизм. — Капитан Кэйа знает, о чём говорит.       Альбедо сводит на нет дальнейшие попытки вербовки. Альберих поджимает губы: — Прошу прощения, что сбил твою мысль.       Сахароза коротко кивает и недолго молчит. — Когда я была ребенком, независимо от того, как бы плохо ни обстояли дела, моей матери всегда удавалось сделать этот день волшебным. Каждый год она разыгрывала «Лиса в море одуванчиков». И я думала, что если она делает это в нашей крохотной квартирке, когда мы совсем одни и у нас почти нет моры, это давало мне надежду, что все образуется. И я полюбила это чувство, — приступ внезапного откровения накрывает, и она прячет глаза в ладонях. — К тому же, кто не любит подарки? — прячет улыбку в бокале совсем не тронутый Кэйа. — А вы не поделитесь? — подначивает Альбедо. — Ничего необычного. Если не брать, конечно, в расчёт то, что я рос в семье магнатов. Не думаю, что вам это будет интересно слушать. — И каково это?       Сахароза несмело глядит сквозь пальцы, краснеет. Но интересно же, как человеку, выросшему в совершенно другом мире. Кто-то детство провёл с дорогими игрушками, кто-то с самодельно сшитой из лохмотьев куклой. — Мне есть с чем сравнивать? — Разве Вы не помните, что было до того, как… простите, я лезу не в свое дело, но… — Интересно? Ничего страшного, расслабься. Ха, я был совсем маленьким, так и не припомню.       На этом рассказ заканчивается. На губах застыла улыбка, а взгляд смотрит сквозь мутное стекло. Всё прекрасно он помнит, думается Альбедо. Но право его — не говорить. И думать, что остальные не замечают.       Тишину нарушает хлопок входной двери и тихое ворчание. Кэйа выплывает из пучины своих мыслей, заметно оживляясь. Сам того не осознавая, улыбается по настоящему, когда видит высокую фигуру. Котёнком ластится под целомудренные поцелуи в макушку, не выпуская привычные защитные колючки на замечания. — Кай, ты опять пьёшь, — усталым шёпотом в самое ухо. — Я немного, — не менее устало, но не физически, а как-то душевно, оголив себя настоящего. — При чем тут сколько, я по факту говорю.       Сцена занимательная, но очень интимная в своём великолепии. Альбедо переглядывается с заалевшей Сахарозой. Похоже им пора. Завтра их будут ждать цветки-сахарки и яды, его с Тимеем настройка нового оборудования в лаборатории, поздний обед с Моной, вечерние занятия рисования с Кли и медитация.       Кэйя будет занят своими будничными безобразиями.       Это та иллюзорная завеса из-за которой кажется, что все в порядке.