Дети Затмения

      Новая жизнь — нерасторопная, степенная, с радостными простыми лицами кругом, — Альбедо определенно нравится. Не то, чтобы до постоянства, но близко к этому.       Мирские заботы, поддёрнутые ежедневными обязанностями, которые статус обязует исполнять, совершенно не давят — не как в Академии. Там утомленности от формальностей и лишних заумностей больше, чем важной работы — действительно важной, а не штампованные диссертации и лекции, однажды написанные, а после переписанные другими людьми и другими словами. На контрасте — душно. До несвойственной усталости. А так, терпимо, конечно, было делать вид, что изучаешь давно открытое, что пытаешься даровать знания студентам по выработанной программе, что по выходным путешествуешь исключительно ради проведения полевых работ, а не ищешь. Усилено, выстрадано и много лет — счёт идёт даже не на десятилетия, к сожалению. И отчасти не по своей инициативе. Но лишь отчасти. Потому что знания, которые вот уже без малого до Альбедо искали в прошлом тысячелетиями, а те, кто находил, отравлял целые народы, как минимум вызывают любопытство. Ненормальное по своей природе — всё, что притягивает, но гарантирует неминуемую смерть — в случае Альбедо неблагоприятные обстоятельства — не должно вызывать ещё большую мотивацию. Но вызывает. Конечно, можно оправдаться тем, что сам Альбедо буквально создан той, которая таки дорвалась и, мало того, решила дать жизненную цель, перед тем как исчезнуть. Найди, мол, истину, Альбедо. В мире — ложь, в мире — иллюзия. Даже небо ненастоящее. А ты найди.       Она изначально неправильно задала вопрос. Что такое истина? Что-то возведённое в абсолют? Но в этом материальном мире нет ничего идеального, а, значит, ничего абсолютного, следовательно, ничего правильного и единственного верного, кроме закономерных вещей — законов физики, круговорота жизни и смерти, да, пожалуй, всё. Но наставница наверняка имела ввиду другое. Может, стоит пойти от обратного — почему она решила дать такую задачу? Это более уместный вопрос, хотя бы потому, что на него можно ответить: никто — в особенности она и все те, кто видит свою жизнь отдельно от законов небесного порядка — не хочет соглашаться с тем, что жизнь бессмысленна по своей сути и настолько в этом специфична, что каждый человек ищет в ней какую-то уникальную цель. Даже если Альбедо найдёт её каким-то непостижимым образом, выведет в уравнение и с гордостью повесит на доску почёта в условном штабе Ордо Фавониус — вопрос объективности останется открытым. Ведь придет Альбедо к этой истине исключительно благодаря своему опыту и своему анализу.       Признаться честно, он почти в отчаянии. А не должен, по идее, на правах совершенного создания. Мел — это незапятнанная почва. Материал тела первочеловека. Но так ли он идеален, как считала она?       Раньше он думал, что наставница не умеет ошибаться. Настолько она казалась мудрой и всезнающей. И после того, как отпустили в свободное плавание и он волей случая погрузился в историю мира, окончательно убедился, что она, действительно, не ошибается, как обычный человек — например, не путает названия реагентов, дни недели, из-за рассеянности не кладёт больше ложек сахара в кофе, чем обычно. Нет, такие люди, как она, если ошибаются, то по крупному, с каким-то вселенским охватом. Это восхищает и завораживает тем, что по большей части ответственность ими не осознается, потому что весь мир для них в первую очередь — полигон для испытаний. Альбедо ждёт, когда сам дойдёт до подобной стадии, и с замиранием сердца осознаёт, что если всё же дойдёт, то это, пожалуй, будет худшим исходом. Насколько Альбедо «чист» от лишних примесей, настолько несёт опасную силу. Он создан из запретных знаний — его безумие пока молчит.       И было бы отлично эти знания, во-первых, найти, а, во-вторых, постичь. Чтобы понимать, с чем работать.       И можно ли.       Потому что он предан созерцанию. Он создаёт жизнь, подчиняя все мыслимые законы, а не разрушает.       В Сумеру он едва ли не сорвался, чтобы начать практиковать контактное соединение с Ирминсулем, несмотря на сотню неуспешных попыток ученых, которые не могли сохранить трезвость разума к середине процесса. Альбедо хоть и привык руководстоваться принципом — если кто-то не смог, значит я смогу точно, — но сходить с ума ему рановато. Но как быть? Знания, что хранятся в библиотеках, уродливо дозировано выдаются и определяются якобы правильными людьми — кому, сколько и как. Занимательная страна с занимательными условиями. Ведь, если нарушишь установленные нормы — понесешь наказание и осуждение. Праведные — от академиков до обычного люда — заставляют чувствовать вину за вполне естественную тягу. Кому сдалась эта вина? Тем шутникам с небес, которые даровали человеку ум, а потом установили противоположные правила игры? Смотри — но не смей трогать, трогай — но не пробуй на вкус, пробуй — но не смей глотать…       Поэтому Альбедо необходимо найти их для себя в первую очередь, чтобы понять — так ли уродлива истина, отвергаемая мироустройтсвом. А тем, кто ищет вместе с ним, необходимо для доказательства всемирной несправделивости, остальных тыкнуть в осознание — то, что происходит кругом и происходило раньше ненормально в своем ограничительном пресечении.       Ненормально ли?       Их мир дуалистичен в коренном противостоянии человека и природы; мир — по сути механизм, где господствует закон неизменности, — противоположность мыслящей субстанции, которая свободна и автономна, и спобна вертеть законами, как заблагорассудится. Насколько справедливо ограничивать подобную возможность? И кто в праве мерить, что хорошо, а что плохо?       Поэтому, да, Альбедо с чистой совестью обманывает Лизу. Во многих аспектах, но прежде всего, когда с нейтральной улыбкой получает в руки доступ в секретную секцию библиотеки Ордо Фавониус и обещает когда-нибудь составить компанию за обеденным чаепитием. Массивные двери за спиной довольно громко закрываются. Он погружается в мрак, в нос забивается спёртый воздух, но стоит сделать шаг, как в помещение зажигаются свечи. Мягким светом они разгоняют темноту, и Альбедо делает тяжелый вдох, смотря на высокие и настолько длинные стеллажи, что, кажется, уходят далеко в самый конец комнаты. Алхимик невесомо проводит кончиками пальцев по аккуратно сложенным книгам — на них собралась пыль. Какое упущение. Лиза придумала ставить на них собственные метки, но не придумала, как поддерживать банальный порядок.       Магия ведьмы заметно ощутима, она проникает под самую кожу, шипит на чужака предупреждающе — ты хоть один, но за тобой следят. Лениво, под покровом небрежности.       Атмосфера сакральности и старости кожаными переплётами книг окутывает, затмевая лишние переживания, стоит только выйти в центр библиотеки. Зал действительно огромен, уставлен столами, покрытыми зеленым вельветом, с круглыми лампами на каждом, уходит вниз лестницами в знаменитые катакомбы времен аристократии. И ни единого пустого места на полках.       Его окружают труды покойников, которых посчитали «опасными». В таком ошеломляющем количестве они забыты, что в груди зреет несправедливость. Столько ценного… вот он — секрет свободы и память. Вот, что чувствуют те, кто хоронил многовековую культуру своей родины.       Альбедо пришел за исследованиями артерий Драконьего Хребта, проводимые много лет назад местными учёными. Альбедо не желательно менять направление.       Нельзя долго задерживаться и рассматривать каждую отдельно взятую книгу. Но, справедливости ради, он полгода работал на благо Ордена не для того, чтобы просто так уйти.

      «Исторический разбор периодов правления династии N в Сал Виндагнир»

«Классификация псов разрыва»

«Этнография древних под редакцией…»

«Культ поклонения Архонту Времени»

«Семь Драконьих Лордов и чем губительно явление Святая почва»

— Хм, драконы?       Альбедо осторожно подцепляет последнюю книгу и осматривается по сторонам.       Следят, но не видят.       Чувствуют.       Плохо.       Он открывает первую страницу, и свечи начинают мерцать. Печать потревожена, Лиза будет недовольна. Времени мало.       Альбедо бережно кладет книгу на стол и, выцепив из сумки фотоаппарат, начинает снимать страницу за страницей, глубоко внутри содрогаясь от вспышки и шороха древних листов. Но то, что он успевает в спешке вычитать, заставляет ухмыльнуться.       Попались.

***

      Уже дома, проявляя фотографии под жутким красным светом, Альбедо крепко задумывается, над тем, как можно работать с полученной информацией. Он нашёл основу — ужасающую мощную в своём естестве, — для яда, равносильно губительный для всего существующего. Вернее, да, он, конечно, слышал о маленьком, но чарующем экзотическими видами острове Ватацуми, как и читал статьи о их на редкость неплодородной земле, и был даже согласен с гипотезой учёных, что сводилась к геологическому строению острова — морская вода при попадании на землю буквально вымывает из неё все питательные вещества, простейшая физика. Никаких драконов и конфликта среды разных элементальных творений, вот ни слова.       Святая почва, значит. Преобразование среды. Можно ли отследить процесс, найти ключевые факторы, оказывающие пагубное влияние… можно ли «вычленить» эту самую отраву из всего происходящего действа?       И главное — кто ещё в курсе? Вернее, кто в курсе и способен с этим что-то сделать?       Альбедо цепляет на нос очки и берет в руки проявившуюся фотографию, вчитывается в кусок текста. В груди зреет непонятное волнение, которого, думал, что был лишён.       Он проводит ладонью по волосам, зачёсывая выбившиеся из причёски пряди, и закусывает ноготь на большом пальце. Взгляд сосредоточенно бегает от строчки к строчке. Это может стать идеальным оружием против Богов. Против людей. Против всех. Кроме, пожалуй… — Вишапы? — Альбедо недоуменно хмурится, — какое у вас происхождение, однако.       В любом случае, для начала нужно это всё изучить. Выявить вероятность успеха подобного синтеза. Провести эксперимент. — Разговариваешь сам с собой?       Альбедо предсказуемо напрягается всем телом, призывая меч, но когда видит знакомую высокую фигуру в углу, заметно расслабляется. Но меч не убирает. То, что он держит, то, что плавает в фиксирующем растворе, то, что успело пройти проверку светом и сушится на веревке, не должно попасть к ним в руки, пока Альбедо сто раз не подумает.       Хорошо, возможно, он был несколько лицемерен, когда негодовал на тех людей, которые скрывают подобную информацию.       Это же самый настоящий первородный пиздец.       Форсети мягкой поступью выходит на освещённый красными лампами кусочек комнаты, разминая широкие плечи. Он выглядит как всегда — устало и обманчиво-расслабленно. В его исполосованных шрамами руках нет ничего, в то время как сам Альбедо чувствует, будто держит заряженное ружьё. — Вы в своём репертуаре, Господин. — Ты же знаешь, Альбедо, как я ненавижу пользоваться порталами бездны, — мужчина неприятно хрустит шеей, — на какие только жертвы не пойдёшь ради нашего маленького принца. — Кэйа не принц, — алхимик ловит пронзительный взгляд и задерживает его, пытаясь незаметно за спиной собрать фотографии в кучу. — А Альберихи давно не регенты. Так сладко иногда предаться прошлому, пока ещё в состоянии его помнить. Позволишь мне такую вольность?       Форсети наконец переводит взгляд на развешенные кругом фотографии, но особо не заостряет на них внимание. Альбедо сквозь зубы выдыхает. — С нашей последней встречи прошло много времени, не откажете со мной поужинать? — Я, к сожалению, тороплюсь. И я прощаюсь с тобой. Наше путешествие, длиной в столетие, заканчивается здесь. — Что? — пальцы дрогнули, и фото звучно посыпались. Но Форсети совершенно не заинтересован, будто специально, — но как же…? — Цели поменялись. Да и мы с тобой никогда не придерживались определенного плана, отдавая предпочтение чистой импровизации. Свои исследования прототипа я завершил. Аномалии выявил. Вино опробовал, — мужчина облокачивается о стену, складывая мощные руки на груди. Выдерживает театральную паузу, пропадая в раздумьях, — а его, знаешь, бесполезно защищать. Я это понял, когда получил в лицо красноречивыми выражениями, кто я такой по жизни и на какой причинный орган мне следует пойти. — А что вы хотели, собственно, когда поддержали решение бросить явно недолюбленного ребёнка в заботливую семью? — Это ведь не так важно, — мужчина ухмыляется, — смотри и наблюдай, как его любимый Мондштадт перемолит. Сегодня-завтра Варка вернётся. — И вы в самый значимый момент просто уходите? Вы поставите под удар этого ребёнка? — Ты забываешь, чей это ребёнок. Это вероломное мероприятие Магистра Ордо Фавониус на территории близ Снежной до жути разозлило Пьеро. А мы с тобой знаем, что злобы он своей никогда не показывает, потом просто ударит, откуда не ждали, и всё. Бояться нужно отнюдь не Кэйе.       Альбедо кивает бездумно. Успел на своей шкуре прочувствовать, что значит попасться под горячую руку того, кто возглавляет эту спорную, но могущественную организацию Тейвата. Форсети в неравной степени знает больше на правах доверенного лица, но ужас — эмоция простая, чтобы сравнивать ее, основываясь на каком-то опыте. Бывают такие люди, которые коробят не насилием и кровожадностью, а своей приобретённой жестокостью. Они не страдают иными формами деструктивных зависимостей, не убивают, просто потому что им нравятся, не проводят показные наказания, не унижают, чтобы потешить своё самолюбие. Они не злые — все их действия последовательны и направлены на что-то, что можно обосновать, имея критическое мышление. По природе своей они чувствительны и крайне умны — ключевая, определяющая черта, потому что не бывает достойных дураков, потому что глубина чувств прямо зависит от интеллекта. Ты смотришь на таких людей и осознаёшь, каким галимым бредом кажутся эти распределения на «черное» и «белое», на «свет» и «тьму», и так далее… Белое легко замарать, а черное уже некуда. Оно может только светлеть.       В совокупности это приводит в восторг и трепетание. А ещё в страх — таким людям есть, что терять, и они костьми лягут, но дорвутся до своей цели. — Альбедо, — Форсети смотрит печально, несвойственно для его увековеченного принятия ко всему сущему, — он никогда не скажет, поэтому это сделаю я. Спасибо, за то, что спас Кэйю. Мы в огромном долгу перед тобой.       Форсети расправляет плечи, вздергивает подбородок вверх — хранимый жест прошлого — и прижимает кулак к груди, там, где должно биться сердце, неподвластное проклятью. — Я оказал медвежью услугу, — Альбедо хмурится и мотает головой, — Вы и без меня понимаете это. По моей вине у него нет выбора, Форсети.       Альбедо становится очень печально, когда его друг — судьба свела на дне Бездны, протащила по всему миру в поисках правды под общей целью — и королевский советник погубленной богами страны исчезает в звёздной дымке.       В Кхаэнри’ах ничто не ценили сильнее так, как долг.