Дети Затмения

      Тьма, густеющая вязким, гнойным мраком, поглощает последние проблески света, и в этой удушающей черноте вырывается голос — хриплый, пресекающийся, будто рвущийся сквозь слои разложившейся земли: — Дилюк… ты… остановись…       Звуки теряют очертания, рассыпаясь в бессмысленный шепот. Перед ним — нет, под ним, в кровавой жиже, захлебываясь в собственной плоти, — корчится цель. Последняя. Живая. Пока еще.       Клинок рассекает воздух с тонким, звенящим свистом, отсекая палец за пальцем на изуродованной лапе Вестника. Черная гуща, лишь по привычке именуемая кровью, брызжет в лицо, затекает в ноздри едкой, гнилостной вонью, пропитывая кожу, въедаясь в поры.       Они никогда не говорят. Дилюк знает это. Их нельзя разговорить, нельзя сломать, нельзя выпытать хоть слово правды. Но можно заставить страдать. И в этом — особая, почти сладострастная жестокость, куда более изощрённая, чем любая месть, учинённая человеку.       Лезвие скользит по изрезанной плоти, затем резко вонзается в запястье. Существо завывает — не голосом, а всем искажённым естеством, звуком, напоминающим скрежет ржавых петель.       Кэйа стоит за спиной.       Нет, не стоит — его здесь нет. Но он присутствует в каждом движении, в каждом взмахе клинка. Его призрачный шёпот вплетается в хриплое дыхание существа: — Ещё. Ещё. Они заслужили больше.       Пальцы Дилюка сжимают рукоять до хруста костяшек. В глазах — туман, густой, как испарения болотной трясины. Где-то в этой пелене мелькает мысль: боятся ли эти твари смерти? Они умнее своих собратьев, но так же немы перед лицом расплаты.       Жаль.       Это существо могло бы умереть быстрее.       Но разве в этом суть?       Кэйа смеется в его сознании, и смех этот — холодный, беззвучный, пронизывающий мозг ледяными иглами. — Ты же понимаешь, — шепчет он, — это не просто убийство. Это танец. Ты ведёшь, они страдают. Разве не прекрасно?       Дилюк поднимает клинок снова. На лезвии — черные, тягучие капли, стекающие на землю, слепки его собственной ярости. Клинок вонзается в изуродованное тело Вестника Бездны, но тот лишь хрипит, сквозь разорванную пасть извергая проклятия искаженными молитвами. — Говори! — его голос — не крик, а нечто глубже, хриплое, звериное, рвущееся из самой глотки.       Но вестник безмолвствует. И в этот миг — резкий удар по плечу, вырывающий из кровавого транса.       Дилюк оборачивается, готовый к новой схватке, но перед ним — Итэр, придерживающий открытую рану на боку и все еще стоящий на ногах, несмотря на кровь, сочащуюся сквозь пальцы. Сочувствующий. Понимающий. Добрый. Неуместный здесь, в этом аду. — Хватит, — повторяет он, и Дилюк наконец слышит, — он уже ничего не скажет. Ты знаешь это. К тому же…       Итэр бросает взгляд через плечо. — Мы не одни.       Дилюк оборачивается и видит — двое в масках. Женщины? Мужчины? Пол невозможно определить — тела скрыты под броней из черных пластин, лица — за мертвыми ликами металла. В руках — арбалеты, но не обычные: вместо тетивы — мерцающая фиолетовая нить, а вместо болтов — тонкие, как иглы, стрелы с наконечниками, напоминающими кристаллы.       И, конечно же, он. — О-о-о, какая сцена! Рангвиндр, я слышал о тебе многое. Но чтобы такое…       Тарталья усмехается, перебрасывая свои кинжалы в одной руке. Жонглирует. Странно, что не двумя. — Ты убиваешь мою добычу. Это невежливо.       Воздух над поляной содрогается, будто тонкая плёнка, готовая лопнуть под тяжестью чего-то чужого. Пространство трещит, и из этих зияющих разломов выползают они — искажённые отражения жизни, вывернутые наизнанку тени.       Первое шевелится, поднимаясь на дрожащих, слишком длинных конечностях, а его тело — словно свежеснятая шкура, липкая и переливающаяся под лунным светом. Второе… второе невозможно уловить взглядом. Оно растекается, как расплавленный металл, то вытягиваясь в подобие человеческого силуэта, то сжимаясь в бесформенный комок плоти. Костяные шипы пронзают воздух — на мгновение — и исчезают обратно.       Тарталья присвиснул. Такого они еще не видели.       Первая тварь бросается. Ее движения — неуклюжие, но стремительные, подобные падающему пьянице, неспособного удержать равновесие, но все же рвущегося вперед. Дилюк едва успевает отпрянуть в сторону, ощущая, как гнилостный пар обжигает кожу. Его клинок вонзается в раздутое тело — и тонет, как в тягучей смоле.       Тем временем второе существо растворяется. Не исчезает — испаряется, оставляя после себя маслянистый туман, мерцающий тусклым блеском. Итэр кричит, но слишком поздно — из пустоты вырываются костяные когти, рвущие плащ Дилюка вместе с кожей на спине. Боль приходит с опозданием — сначала лишь тепло крови, пропитывавшей ткань.       Тарталья бросает кинжал — тот чертит в воздухе сложные узоры, впиваясь в плоть твари. Но раны затягиваются мгновенно, как будто их и не было. Он подбегает и вцепляется в рукоять, пропуская через лезвия Электро, и с рывком выдёргивает его обратно — кровь чёрная, как деготь, брызжет на снег. — Ну что, похоже, надо заканчивать, — Предвестник бросает взгляд на подчиненных, занявших позиции, — стреляй!       Фатуи действуют с холодной, механической точностью — щелчок затвора, свист тетивы, гулкий удар наконечника в дрожащую плоть. Стрелы разрывают тело одного монстра. Вторая тварь, израненная, но не сломленная, собирает себя по кускам, бросается вперед, пронзая бойца костяным шипом. Солдат замирает, широко раскрыв глаза, затем медленно оседает на колени. Его тело, еще держащееся на смертоносном шипе, обмякает. Ни крика, ни предсмертного хрипа — просто человек, ставший бездыханным грузом.       Второй фатуи уже понимает. Он делает шаг назад, но не успевает. Чудовище наваливается на него всей своей гниющей массой. Раздается хруст — не крик, не стон, а именно хруст, как ломается сухая ветка. Когда тварь отползает, остается только искривленный силуэт в помятых латах. Но заложенная в арбалет взрывная стрела, что так и не была выпущена, сдетонировала — и существо вновь разбросало по кускам.       Дилюк бросается вперед, воспламенив меч, и добивает то, что еще шевелится.       Итэр опускается на одно колено, тяжело дыша. Его руки совершают пассы в воздухе, собирая клубящуюся тьму в плотный шар между ладонями. Энергия сопротивляется, пульсируя в его хватке, но постепенно сжимается, втягиваясь в его тело. — Вот это поворот, — Тарталья удивлённо присвистывает, — ты и такое умеешь?       Воздух перед ними колеблется, струится черными волнами. Из ничего открывается еще один портал. Выходят нечто, напоминающие Вестников — тела этих покрыты пластинами черного хитина, скрепленными чем-то, похожим на сухожилия. За ним маги — и, слава Архонтам, обычные. Много магов. Дилюк насчитал штук десять.       Тарталья внезапно смеется — звонко и радостно. Он бросается вперед без раздумий.       Дилюк поворачивается к Итэру: — Мы справимся, уходи в город, — дожавший согласного кивка, Дилюк вновь переводит взгляд на монстров.       Клеймор, описывая дугу, разрезает пополам ближайшего мага. Тот взвизгивает — звук, похожий на скрип ножа по стеклу. Дилюк, стиснув зубы, подавляет волну боли, подкатывающей от спины к вискам, и делает глубокий вдох. На губах — привкус крови, медной и горькой.

***

      Поначалу всё ещё казалось возможным.       Он рубил, чувствуя, как сталь вгрызается в хитиновые панцири, как чёрная жижа, густым потоком сочится из рваных ран, распространяя тошнотворный запах гниющих фруктов. Но твари не падали. Они лишь шипели, их тела затягивались, будто сама тьма латала их изнутри, восстанавливая плоть быстрее, чем он успевал наносить удары. Тарталья вихрем кружил между ними, сверкая кинжалами, оставлял на их телах глубокие, но не смертельные раны. Он всё ещё смеялся, но в смехе уже не было прежней беспечности — сквозь него прорывалось напряжение. — Они крепкие, да? — крикнул он, уворачиваясь от удара, едва не снесшего ему голову.        Дилюк не отвечает. Его руки ноют, мышцы горят, налитые расплавленным свинцом. Он видит, как один из Вестников восстанавливается.       Они не подыхали.       А силы уходили. — Да какого же хрена! — шипит Дилюк. Его пиро, обычно прожигавшее всё насквозь, теперь лишь обугливало поверхность, не добираясь до сути.       Один из магов Бездны поднимает руку — и пространство перед ними сжимается.       Дилюк едва успевает отпрыгнуть, но волна удара всё равно сбивает его с ног. Он катится по земле, чувствуя, как острые камни болезненно впиваются в кожу.       Тарталья оказывается рядом, хватает его за руку и резко дёргает вверх. — Бодрее, бодрее, блядь! — прозвучало приказом, — Суки живучие, — чем больше бьешь, тем злее становятся! — он соединяет кинжалы, гидро энергия сплетает их в копьё, и круговым движением он отбрасывает двух Вестников назад, — левого берешь? — Да, — сквозь зубы цедит Дилюк.       Клеймор рассекает гнилостный туман, вонзаясь в шею монстра, и вспыхивает алым пламенем, выжигая его изнутри.       Из портала выползают ещё двое. — Ну вот, а я думал, уже скоро завтракать пойдем! — шутливый тон Чайльда не может скрыть нарастающую усталость. Дилюк тоже чувствует, как силы покидают — в глазах начинают плавать черные пятна.       Тарталья раздраженно вздыхает, когда его задевают в плечо. — Ладно… — шипит он, — я понял. Надо ёбнуть всех разом.       Кожа на его руках темнеет, покрываясь глубокими лиловыми трещинами. Тело вытягиваются, сопровождаемое изменение хрустом костей, перестраиваясь в нечто чужеродное — бездновское свечение, охватившие на короткий миг его силуэт, образует четкую, острую форму доспехов.       Перед Дилюком возвышается трехметровая фигура. Он подобного не видел никогда. Это… «Это, мать твою, вообще что?!» — бьет в набат первая мысль в голове, но времени на раздумья у него — у них — нет. — Отойди подальше, — раздаётся голос. Нет, голоса. Десятки, сотни шёпотов сливаются воедино, звучат из ниоткуда и сразу везде.       Горло сжимает спазм, и он заставляет себя сделать глубокий вдох. Несколько секунды — роскошь, за которую приходится платить темнеющим сознанием.       Тарталья, разбрасывая монстров в стороны, бьется недолго. Яростно, молниеносно, посылает столпы энергии, которую различить трудно среди происходящего хаоса. Его водяные копья разом пронзают тварей, посылают молнии, что скачут по телам, заставляя те его вздуваться и лопаться, словно надутые воздухом шары. Даже после их «смерти» элементальная энергия, перескакивая от одного куска плоти к другому, бьет разрядами, не позволяя вновь сойтись в целостную форму.       Тарталья медленно поворачивает подобие лица к Дилюку. Синее одинокое око рассматривает его, заставляя пальцы непроизвольно сжимать рукоять меча. Затем фигура начинает таять, бездновские доспехи растворятся в воздухе, пока не остается знакомый силуэт с бледным лицом и странной улыбкой. Рана на его плече — на его человеческом плече — растекается по рукаву. Дилюк проводит взглядом вниз — и замечает перебинтованную ладонь. — Ну… это было жарко, да?       Дилюк не отвечает. Он медленно обходит поляну взглядом, всматриваясь в разорванные ошметки тел, все еще шевелящимся в агонии.       Тарталья приседает рядом с телами фатуи. Его пальцы, все еще подрагивающие от остаточных разрядов, аккуратно раскрывают черные доспехи. Из внутренних карманов извлекает странные устройства — не больше ладони, тонкие, как лист пергамента, испещрённые мерцающими символами. Обереги? При прикосновении знаки вспыхивают золотым, затем переходят в тревожное ярко-красное свечение.       Чайльд торопливо расставляет их по периметру. Каждый, коснувшись земли, испускает густой дым, стелющийся по земле и сплетающийся в сложный узор. — Нормально, — бормочит Тарталья, вгоняя последний оберег в мерзлую землю, — должно подействовать. По идее.       Затем — щелчок.       Свет гаснет.       Обереги превращаются в пепел. Останки монстров перестают шевелится и распадаются следом.       А на земле остаются выжженные символы, медленно гаснущие в темноте.       Тарталья, тяжело вздохнув, вытирает здоровой ладонью кровь, внезапно выступившую из носа. — Теперь они действительно мертвы.

***

      Они бредут по заснеженной дороге в предрассветных сумерках, спотыкаясь о собственное истощение. Дилюк чувствует, как кровь застывает коркой на веках, склеивая ресницы и заставляя моргать сквозь липкую пелену.       Спрингвейл встречает их гробовой тишиной. Вода в пруду у мельницы черная и бездонная — провал в иной мир. Он опускает в нее руки, и жгучая боль проходит, уступая место ледяному онемению. Алые нити расползаются по воде, растворяясь в темноте. — Надо солдат похоронить, — внезапно говорит Предвестник. — Ты сейчас серьёзно? Совесть проснулась?       Тарталья резко оборачивается, сплюнув на землю — слюна черная, с прожилками крови. Последняя фраза, брошенная с явным сарказмом, либо задела его за что-то живое, либо Чайльд устал до состояния тупой агрессии. — Знаешь, сколько мне приходит писем? От матерей. От жён. «Где мой сын», «верните мужа»… — голос срывается на хрип. — Будто я, блядь, похоронное бюро! — Они сами выбрали, кому служить, нет? — раздраженно бросает Дилюк, не понимая, почему вообще продолжает с ним разговаривать. У него много вопросов — слишком много — для этой короткой передышки, и абсолютное отсутствие желание тратить силы на то, чтобы лишний раз открывать рот.       Тарталья закатывает глаза. — Правда в том, что эти солдаты ничем не отличаются от ваших святых рыцарей. Ах да, я забыл! Фатуи — они же не люди, да? Небось, появляются на свет уже в масках. Нет, они просто… вылупляются из яиц, готовые умирать за цирк с жирными клоунами в заднице мира? Да? — Тарталья оттягивает волосы на затылке, а голос начинает дрожать от нарастающей истерики. Его явно повело в какую-то неадекватную сторону, — че молчишь? Будешь мне про совесть загонять, когда сам долбишься в двери сраного Гёте? Когда тебя на порог пускают только из-за мужика, которого ты, ублюдок, трахал?!       Кулак летит в лицо Тартальи — тяжелый, но неточный. Усталость и злость делают удар слепым. Тот резко отклоняется — ответ не заставляет себя ждать — и бьет в живот.       Дилюк сжимает зубы, подавляя стон, но не отступает. Левая нога отводится назад, чтобы перенести вес и ударить с другой стороны, но Чайльд отпрыгивает в сторону, хватает Дилюка за запястье и резко дёргает на себя, оглушая мерзким ударом в висок.       Боль вспыхивает белым светом перед глазами. Дилюк шатается, но инстинктивно хватается за плечо противника — и они оба падают в снег.       Земля жесткая и холодная. Они катаются по ней, как дерущиеся подростки. Кулаки бьют без остановки — в лицо, в живот, в шею. Дилюк оказывается сверху, пальцами вцепившись в горло Тартальи — ненависть, ощутимая физически, диктует это существо придушить. — Во-первых, как же ты меня заебал за эту неделю, — шипит он в лицо, — во-вторых, никто не смеет говорить о нем так. Особенно ты. Ахренеть, Тарталья, ты вообще сам-то человек? Нормально себя чувствуешь, нет?       Чайльд, подняв ноги и обхватив ими талию Дилюка, надавливает подошвой берцев на израненную спину — боль принизывает до кости, и он ослабляется свою хватку — всего на мгновения, но и этого хватает, чтобы Тарталья перевернул их, оказавшись наверху. Кулак обрушивается на лицо — голова откидывается назад, ударяясь о землю.       Он хватает Тарталью за шею, тянет вниз, одновременно поднимая колено — и попадает точно по ребрам.       Тарталья кряхтит, но не отпускает. — Тридцать семь. И это только из моих, Рангвиндр. Даже на моих руках нет столько людской крови. Иронично, не правда ли?       Кулак поднимается.       Раз.       Кровь брызгает на землю, смешиваясь с грязью. — Это ты меня бессердечной тварью считаешь?       Два.       Нос хрустит. — Ты, сука, который поднял руку на свою семью?!       Три.       Четыре.       Пять.       Тарталья останавливается.       Дышит.       Смотрит на свои дрожащие руки.       Дилюк сквозь мутную пелену видит — он борется. Борется с тем, что живёт внутри него самого. С тем, что хочет добить. — Ты ответишь за всё, ублюдок. Если я увижу тебя в Снежной… — Глаза Тартальи — два угля в пепле ненависти, — позорно съебаться домой у тебя больше не получится.       Он наконец разжимает пальцы и поднимается, пошатываясь идет к озеру. Окунает в него руки, смывая с пальцев и лица кровь — и своей, и чужой. Дилюк, отдышавшись, подползает следом. Его пальцы дрожат, когда он зачерпывает воду, но он методично промывает кровоподтеки. Вода вокруг розовеет, а затем снова становится прозрачной.       Так и сидят. Не смотрят друг на друга. Не говорят.       Конский топот нарушает тишину. Итэр во главе отряда рыцарей въезжает на деревенскую площадь, взглядом скользит по фигурам у пруда, но вопросов не задает.       Тарталья медленно поднимается, сплевывая алую слюну в снег. — Лопата есть?       Итэр хмурится: — Что? Зачем? — Нужна лопата, камрад, — он идет к ближайшему дому, где на веревке сушатся простыни. Срывает их одним резким движением и швыряет Итэру, — пожалуйста. — Знаешь, что это за монстры были? — Нет, — проводит по лицу рукой, оставляющий после себя след на бледной коже. Снова пошла кровь из носа, — и это… это дерьмово? Наверное. Зачем вернулся? Тебя ж вроде задели так нехило.       Итэр отмахивается, мол, сущий пустяк, и переводит взгляд на Дилюка, неподвижно сидящего у воды: — Ты как?       Тишина. — Мастер? — Езжайте.        И он наконец остается один. Сидит. Слушает, как просыпается природа: чириканье птиц, шелест листьев, плеск рыбы. Рассвет окрашивает воду в розовый цвет, смешиваясь со следами драки.       Тошнит. Каждый мускул горит огнем, каждый сустав скрипит. И боль. Глухая, острая, ноющая — вся разом. Давно такого не было.       К нему кто-то приближается. — Вы… Барбатос! Мастер Дилюк, это вы? Что с вами произошло?!       Он медленно поднимает голову. Перед ним — местный охотник с широко раскрытыми глазами застывает в двух шагах. Алан, кажется. Дилюк поднимает ладонь в усталом жесте, но мужчина уже берет его под локоть, поднимая с земли. — Передохните у нас, мастер. Я позову рыцарей. — Все в порядке. — Дилюк откашливается, — они уже были здесь.       Алан хмурится, но не спорит. Его крепкие руки поддерживают Дилюка, пока они идут к дому. Он не помнит, как оказывается сидящим на краю кровати, но теперь перед ним женщина — жена Алана, наверное. Ведро с водой стоит рядом, на столе — банка мази и сложенная чистая одежда. Бутылка, от которой несёт спиртом. Антисептик, значит. — Это от ожогов, — говорит она тихо, указывая на банку. — Спасибо. Разбудите меня до полудня. Это важно.       Женщина обменивается взглядом с мужем и затем выходит. Алан ненадолго задерживается, словно хочет что-то сказать, но в итоге лишь закрывает за собой дверь.       Вновь тишина.       Он медленно снимает одежду — разорванную, пропитанную кровью и потом. Ожоги на руках пылают, когда он окунает тряпку в теплую воду и протирает кожу.       Доходит до раны на груди — старой, но снова раскрывшейся, — зажимает ее мокрой тканью, стиснув зубы.       Потом берет чистую тряпку, обмакивает в алкоголе. Медленно и осторожно обрабатывает все, до чего способен дотянутся.       Пальцы, застывшие над бутылью мази, вдруг вспоминают другое прикосновение — меч, выскальзывающий из дрожащих рук, когда перед ним стоял Кэйа, искаженный болью в багровом отблеске пламени. Пять лет — целая вечность, выжженная в памяти, как клеймо на скоте.       Тогда он потерял контроль, как сегодня с этим проклятым вестником.       Смерть отца. Предательство Ордена. И Кэйа… Кэйа с его каменным лицом, рассказывающий, как ловко играл свою роль все эти годы. Шпион. Посланник выжившего безумца. Грешник, притворявшийся другом.       Мазь пахнет чем-то еловым, не противным, в отличие от подобных лекарств.       Дилюк сжимает бутыль, наблюдая, как тень от дрожащей руки пляшет по стене, изгибаясь, как тот самый барьер льда, вставший между ними в последний момент. Холод тогда проник глубже кожи, глубже костей — прямо в душу, заморозив что-то важное, что так и не растаяло.       Они ведь никогда не говорили о том, что произошло. Дилюк не знал, на самом деле не знал, какой отпечаток оставил в памяти Кэйи. Эгоистично предпочитал не думать о травме, что нанес, потому что ему самому тогда было очень больно. Его ярость тогда казалась чем-то самим собой разумеющимся, и спустя года, несмотря на прошлое, они все равно помирились. Смогли доверится друг другу. Он думал, что все нормально, что этот эпизод они переступили, отбросили, как забытую, ненужную вещь на самую верхнюю полку.       Да нихрена ничего не нормально.

***

      Кэйа, держа в руке не тронутый бокал с виски, сидит в глубоком кресле у низкого стола из темного дерева. Его поза расслаблена, но в глазах читается интерес, а вот его собеседник — мужчина средних лет с аккуратной сединой у висков и усталым, хмельным взглядом, кажется на порядок пьяным. Их разделяет полупустая бутылка алкоголя, чье янтарное содержимое мерцает в бокалах, ловя отблески пламени свечей. На периферии шум — усталые под конец дня дипломаты и воины, разместившиеся по всему лобби не кучными компаниями, тихо друг с другом что-то обсуждают. Кэйа весь вечер замечал на себе любопытные взгляды, как не самый частый посетитель этого места. О нем, конечно, знали, а, возможно, в прошлом были знакомы по долгу службы Капитана Кавалерии, но держались особняком. Кэйа не спешит заводить «дружбу» с местным контингентом, но первые шаги к поиску хоть каких-то связей делать приходиться. На его удачу попался одинокий мужчина, тот самый, что разделял с ним последний час светские беседы и виски.       Вопрос, на самом деле, стоит не только в «связях». Кэйа не хочет быть в изоляции — то окружение, которое было предоставлено в виде Анны да пары-тройки молчаливых охранников, несколько… печально. За прошедшую неделю его не навещал даже Тарталья — его рыжая макушка не мелькала ни в путаных коридорах, ни на улице, ни в лобби, как будто испарился.       И потому — бутылка виски, случайный собеседник, медленный разговор. — Вы знаете, — слегка заплетающимся языком говорит мужчина, — я считал, что дипломатия — это искусство. Искусство находить общий язык там, где его, казалось бы, нет. Но иногда… иногда кажется, что это просто игра в слова.       Уголок губ Кэйи дрогнул — не улыбка, а ее легкий отблеск. Он наклоняется вперед, и бутылка в его руке склоняется следом, заботливо наполняя бокал собеседника. — Искусство, — произносит Кэйа, растягивая слово, — это про чувства. А чувства, как виски, нужно уметь смаковать. Не торопиться.       Мужчина коротко смеется — чуть громче, чем того требует обстановка. — Вы правы, — он поднимает бокал, наблюдая, как огонек свечи дробится в золотистой глубине, — чувства… Ха! Чувства. Сначала тепло, потом жар, а потом… — он замолкает, словно потеряв нить мысли. Хмельной разум. — А потом — ясность, — мягко заканчивает за него Кэйа, — истина, которая скрывается за всеми этими, как вы назвали, играми в слова. — Ну, до истины нам еще далековато, да. Рыцари только пускают на порог, а дальше, понимаете, трите сапоги об ковер у двери до завтрашнего дня. — Ох, — Кэйа смягчает голос, вложив в него ровно столько сочувствия, сколько требовал светский ритуал, — все так плохо? — Не то чтобы… а иначе, стали бы мы засиживаться в этом городке и дальше? Да… а вот раньше…       И понеслось.       Дипломат пускается в длинный монолог — голос его, густой и размашистый, не тускнеет даже под слоем виски, — о том, как в далекие годы Фатуи успешно вели дела с Орденом, что-то торговали, где-то исследовали, проводили свободно аукционы, на которых собирались сливки общества Снежной и бедный остаток ранее славной аристократии Мондштадта для приобретения ценных — или он не очень — артефактов, или для обмена различного рода информации. Те прекрасные времена, когда у народа ветров и свободы не дергался глаз при упоминании «делегации из страны Крио Архонта»; те года, навевающие приятным чувством ностальгии, когда Кэйа, возможно, был далеко за пределами благословенной Барбатосом страны. — В этом году даже Новый год не встретили с семьей — как сказали, так и поехали… — мужчина хмурит седые брови, глядя куда-то в сторону, где тени от свечей сливаются в причудливые узоры, — и вот, я вновь вернулся в город, который когда-то полюбил, а тут такая ситуация… — Не принимайте близко к сердцу, — отвечает Кэйа, — это, пожалуй, лучшее решение. — Наверное, — мужчина отмахивается, делая очередной глоток, — вам-то виднее. Вырасти во всей этой беззаботности, да еще у кого! Эх, Крепус… хороший был мужик. — Вы знали его? — А как ж! Встречались, конечно. Жаль, что его сын совсем по другой дороге пошел. — Дилюк? Отчего же по другой? Продолжает семейное дело. — Да понимаете Вы, понимаете о чем я, — и дипломат смотрит, сквозь алкогольную дымку в глазах, рабочим хитрым прищуром.       Кэйа в ответ доброжелательную улыбку продолжает тянуть — нет, нет, не понимаю, уважаемый, словно хочет передать. — Я не понимаю Вашего положения, Господин, — говорит старик, — но, думаю, далеко пойдете. Дальше, чем ваш сводный брат. Ему предлагали, ходили слухи несколько лет назад, место Предвестника. Так уж у них заведено — чем опаснее человек, тем ближе стараются держать. Да… по секрету будет сказано — многим ой как не нравится, что Вы решили оставить его своим представителем. — Всем не угодишь, — Кэйа просто пожимает плечами, — многим так и подавно. — Разумеется.       Затянувшееся молчание Кэйа скрывает за несколькими глотками виски, обжигающим горло. Показаться несведущим о собственной судьбе перед лицом дипломата — значит расписаться в своей несостоятельности. С глупыми людьми дела не ведут, ими пользуются, а самое последнее, что Кэйа хочет — быть втянутым еще глубже во внутренние интриги этого позолоченного павильона Фатуи.       Он про себя усмехается, смотря на высокий потолок с лепниной — уже по уши угодил в эти паучьи сети и знать не знает своего места. Память не возвращается. С каждым пробуждением, когда сны прерывает ласковый голос служанки и аромат свежего кофе, Кэйа все больше задается вопросом — может, виной тому вовсе не скверна, а какой-то замысловатый защитный механизм психики? Если так, то она, сволочь, на редкость избирательная.       Или его продолжают травить в обход Анны, или с ее помощью, но новым способом. Например во сне — разжигают какие-то травы, благовония… но лишних запахов нет, а проветривать комнату в такой мороз — окоченеет весь «Гете». Внутри все кричит, чтобы Кэйа выбирался из этого здания как можно скорее, только возможность подвернется — но а дальше-то что? Пуститься в бега? Скрываться оставшееся года в каком-нибудь захолустье? — Я не изменю своего решения, — наконец говорит Кэйа, — такой щепетильный вопрос Вы бы тоже доверили своей семье, не правда ли? — Самое последнее, что я бы сделал, — старик разочарованно качает головой. Он переводит внимание на большие настенные часы, стрелка которых отбивает полночь, — время позднее, Господин. Спасибо за компанию, — и расплывается в теплой улыбке, — а приходите завтра в это же время сюда, мы будем устраивать вечер. Так скромно, конечно, в узком кругу. — Не вызовет ли мой приход… — Что вы, что вы! Я представлю вас как хорошего друга.       «А, ну раз как хорошего друга» — мелькает в мыслях.       «Да ни черта это не изменит.»       Тем не менее, в перспективе, это встреча будет полезной. Пора поближе познакомиться с людьми, с которым делит «дом» на манер одной большой дружной семьи.       «Семья, ха!» — вслед ехидничает Тарталья.       А что, вполне себе, карикатурные родственники выходят — все друг другу в лицо улыбаются и желают крепкого здоровья с счастьем в придачу, а что за закрытыми дверьми происходит — загадка та еще. Хорошие отношения между ними, они такие, когда на расстоянии. И Кэйа наблюдает эту напряженность. Фатуи делятся маленькими компаниями и за их пределами общения не держат. Причина тому, вероятно, то, что за каждым Предвестником закреплены свои «бойцы» — от дипломатов до солдат, и ротация кадров в организации по какой-то причине не проводится. В конечном итоге так и получается, что каждый Номер наделен маленькой армией — насколько это разумно, наделять подобной властью, вопрос хороший, но раз Фатуи процветают без малого пять столетий, не зарывшись в междоусобицах, значит в их системе это работает.       Не сложно предположить, кто эту систему заставляет работать.       Во рту зреет неприятное послевкусие. Кэйа подцепляет шпажку с закуской и заедает горечь.       «Какой же дерьмовый виски».

***

      В углу комнаты, где дрожащий свет свечей борется с упрямым мраком, Анна склонилась над столом, будто стараясь укрыться от всего мира в складках собственной тени. Ее спина — напряженная дуга, перо — продолжение пальцев, взгляд — метание между пожелтевшими страницами фолианта и пергаментом, испещренным неровными строчками. Она не замечает ничего вокруг, даже тихих шагов Кэйи, пока тот не оказывается за ее спиной, не всматривается в эти беспорядочные строки — отчаянную попытку вырвать знание зубами, буква за буквой.       Он пообещал ей будущее, но Анна не ждёт чуда. Она вцепляется в его руку с той же яростной жадностью, с какой утопающий хватается за верёвку, даже если та обжигает ладони. — Господин… — она вздрагивает. Перо замирает в воздухе, оставляя на бумаге кляксу.       Её порывистость — как всегда, резкая, неловкая — разбивается о его спокойный жест: ладонь, мягко прижимающая к стулу. — Сиди, — в голосе — усталая привычка к таким всплескам, — как продвигается? — Всё в порядке, — на щеках расцветает румянец. Стыдится, — работа идёт. — Первые шаги всегда даются трудно. — Вы безжалостно правы.       Сарказм прорывается сквозь натянутую вежливость. Кэйа берёт её записи — Анна отводит взгляд. Он мог бы не тревожить её, мог бы пройти мимо, но ему не до насмешек. Её старания, даже если они пока бесплодны, вызывают чувство уважения. — Ты занималась всю ночь? — он перелистывает страницы, поражённый объёмом, — мы можем пересмотреть твой график. Нечего слепнуть над бумагами до рассвета. — Да, — она кивает, торопливо меняя тему, — как прошёл ваш вечер? — Интересно, — отвечает он, и в этом слове — целая вселенная недосказанности, — есть новости? — Немного, — Анна задумывается, подпирая ладонью подбородок, — Одиннадцатый отправляет отряды за городские стены. — Разве рыцари позволили? — Говорят, там… неспокойно. — В каком смысле? — Орден Бездны, — двух слов оказывается достаточно, — Господин, завтра же… — Да-да, знаю. Не напоминай. Я ещё не придумал, что им сказать. Могли бы предупредить раньше. — А почему бы не сказать правду? — и смотрит так, с наивным недоумением. — Милая, — он на это усмехается, — кому нужна моя правда? Голова раскалывается.        Кэйа ложится на диван, подперев голову твердой, неудобной подушкой — в Гёте их набивают будто с ненавистью к отдыхающим. Всё вокруг — позолота, бархат, показная роскошь, а удобства забыты нарочно. Он уже почти смирился.       Анна садится у изголовья, аккуратно дотрагиваясь до повязки. — Можно? — Да, снимай.       Шёлк скользит вниз, обнажая проклятый глаз.       Анна растирает между пальцами густое масло с резким запахом и начинает медленно, аккуратно втирать его в его виски. — Скажи, почему ты работаешь на них? — Потому что, мне это необходимо.       Он заинтересованно приподнимает голову, ловя её взгляд. Она тут же отводит глаза — Анне неприятно смотреть в его. — Я выросла в приюте. В таком, знаете, Царицей забытым. Ее взор, к сожалению, дальше столицы редко простирается. Руководители обворовывали бюджет. Десяток потрепанных игрушек на сотню детей и никаких теплых одеял, — она грустно усмехается, — это мелочи по сравнению с тем, что они присваивали выделенные государством банковские счета у некоторых сирот. У тех, у кого совсем нет родственников.       Кэйа чувствует, как её пальцы дрожат, когда они скользят по его коже. — Это серьезное преступление. Разве никто не подал в суд? — Я заявила. Пять месяцев назад. Дело сгноили в местных канцеляриях. Чтобы до столицы доехать — нужны деньги. Фатуи платят выше среднего. А с моими навыками… куда? В прачки?       Врёт. Обычную бесхозную девочку, пусть далеко не глупую, вряд ли бы взяли в делегацию Предвестника, да и не вывезли бы из страны.       Анна замолкает, собираясь с мыслями. Ее руки продолжают мягко массировать виски. — Ты злишься. Хорошо. — Почему хорошо? — Отчаяние — тупик. Злость хоть двигает. Хоть на месть толкает. — А вы, Господин?       Резкий рывок. Анна бросается на колени, ногтями впиваясь в подол его одежд. — Отомстите! — Глаза горят, потонувшие в безумном лихорадочным блеске, — отомстите за нас! Вы должны, должны, должны…       Он закрывает глаза.       Дыши. Только дыши.       Но вместо темноты — пепел. Гарь въедается в ноздри. Грохот захлопывающихся врат бьёт в грудь. Толпа замерла. Тишина давит, густая, как деготь.       Он оборачивается.       Лица. Сотни лиц. Незнакомых, но родных сейчас до боли.       Северный ветер режет щёки.       Он говорит — последние слова, наверное. Не смотрит вверх. Не смотрит на небо.       Нас не простят.       Дети не состарятся. Старики не умрут.       Каэнри’ах сойдёт с ума. — Господин? — Да? — голос предательски срывается. Кэйа прочищает горло, — прости, что ты сказала?       Анна, по-прежнему сидящая у изголовья, повторяет: — Что никогда не думала о мести всерьез. Где я, где они. Это как бежать на дракона, вооружившись зубочисткой. — Да уж, иногда твой господин глупости говорит, не слушай его. — Не слушай, — передразнивает, разгоняя саму тяжесть этого разговора. Анна слегка наклоняется и улыбается. По-детски мило, с озорством, — попробуйте в этом месте кого-то ослушаться. — Головы летят только так.

***

      Кафетерий Гёте будто вырван из другой страны и перенесён сюда целиком — с его высокими потолками, украшенными потрескавшейся лепниной, с массивными люстрами, чьё дрожащее пламя отбрасывает на стены узорчатые тени, с позолоченными зеркалами, в которых отражаются силуэты постояльцев и снующих официантов с подносами. Тяжёлые бархатные портьеры глушат уличный шум, оставляя лишь гул голосов внутри и звон посуды. Воздух густ от терпкого кофе, выпечки и едва уловимого запаха старого дерева.       Пьеро сидит напротив, неподвижным изваянием. Его взгляд, холодный и неумолимый, рассекает пространство между ними, оставляя Кэйю беззащитным перед этим безжалостным анализом.       Кэйа пытается отвлечься — пальцы его бесцельно мнут бумажную салфетку, превращая её в смятый комок. Чашка кофе перед ним, наверное, остыла, но он к ней и не притрагивается— всё внимание приковано к извилистой трещине в паркете, убегающей под дубовый шкаф.       Но этот глаз….       Серый. Мертвенно-бледный, как пепел после великого пожара. В его глубине пустота настолько всепоглощающая, что кажется, если заглянуть в неё слишком долго, можно увидеть собственное отражение, лишённое всего человеческого. Он смотрит сквозь, и кажется, что Кэйа — не более чем прозрачная преграда на пути к чему-то гораздо более важному.       Кэйа не тот человек, на которого действует сила чужого взгляда.       Но этот проклятый глаз….       Кэйа клянется, он видит всё.       Видит, как кровь стучит в висках, выбивая сбивчивый ритм. Видит, как мысли мечутся. Видит стыд за эту предательскую дрожь в кончиках пальцев, за учащенное дыхание, за холодный пот, пробивающийся у линии волос.       Внутри медленно бурлит ярость, готовая вырваться наружу криком.       И ненависть. К Пьеро. К себе. К этому проклятому глазу, который не отводится и не моргает. — Думаешь, выбрал правильную тактику? — задумчиво произносит Пьеро, — Чтобы идеально сыграть роль, в первую очередь актеру нужно обмануть себя. Это сложно. И довольно травмирующие. — Не понимаю, о чем Вы.       Официантка подходит неслышными шагами. В ее руках — серебряный поднос с двумя фарфоровыми тарелками. На них — воздушные блины, посыпанные сахарной пудрой. Она украдкой смотрит на лица мужчин, уловливая то невидимое, но осязаемое напряжение, что висит между ними тяжёлой пеленой. Она не смеет задержаться — исчезает бесшумно, оставив после себя сладкий запах ванили и мимолётное ощущение чужого любопытства.       Пьеро ест медленно, с преувеличенной аккуратностью, скорее наслаждаясь не вкусом, а самим процессом — этим молчаливым издевательством. Каждый кусочек блинчика — точный, выверенный, рассчитанный до миллиметра.       И смотрит.       Как же хочется выколоть ему этот глаз. — Ты знаешь, — наконец продолжает Пьеро, — за четыре года мы получили информацию о том, что из себя представляет Капитан Кавалерии. — И что собираетесь делать с этой информацией? — под столом его нога нервно дергается, ударяясь о резную ножку стула. — Зависит от тебя. На честном слове мы не договоримся, поэтому я предлагаю сделку. Условия обсудим вечером.       Он ставит на центр стола деревянную шкатулку с затейливой резьбой — переплетённые ветви, мёртвые и голые. Кэйа открывает её с ощущением, будто поднимает крышку гроба.       Внутри лежит белая маска с застывшей широкой улыбкой.       Рядом — Крио глаз порчи.       Кэйа брезгует даже смотреть на эту мерзость, не то чтобы в руки взять. — Это что, шутка? — Специально для тебя, — невозмутимо отвечает, — я предлагаю тебе решение, чтобы сохранить разум. — Создать проблему, предложить решение, и почему я не удивлен. Как это поможет? — Объяснения пока ни к чему.       Ну конечно. Кэйа ведь пока ни на что не подписался. Добровольно, по крайней мере. — Мне нужны гарантии, — выдвигает единственное требование, понимая, что терять-то ему особо нечего, — он не будет более преследоваться Фатуи.       Пьеро внезапно ухмыляется, откинувшись на бархатную спинку стула. Его пальцы, испещренные тонкими серебряными кольцами, начинают отбивать по поверхности стола понятный только ему ритм. Настоящие торги еще не начались — стало быть, просто забавляется. Слишком человечно — эти эмоции, жесты — для такого, как он. — Преступления, совершенные им, нарушают законы Снежной. Ее Величество не делает таких щедрых исключений. — А Вы? — Кэйа наконец отпивает остывший кофе, чтобы не процедить какое-нибудь ругательство. Законы Снежной, да, те самые, которые ты последние пять столетий писал и переписывал, — Вы разве не клялись стереть всех Архонтов с лица земли? — Мне нет до них никакого дела.       Кэйа замирает.       Эта фраза прозвучала так… обыденно. Как констатация факта.       Ты последний человек, который бы сказал подобное.        — Однако, — произносит Пьеро, и в голосе его зазвучали странные нотки — не то насмешка, не то скука, — есть лишь один вариант, при котором с него снимут совершённые преступления. Догадаешься, какой?       Он медленно проводит пальцами по крышке шкатулки, оставляя едва заметные следы на резном дереве.       Кэйа вновь смотрит на маску.       Она смеется. Немая, неподвижная, с этой оскаленной ухмылкой — она смеется прямо ему в лицо.       Она — не для него. — Это невозможно. — Так ли? Но я могу дать время. Мне все равно, на твой любовный выбор. Я считаю его крайне ироничным — не более. — Но? — Но наш род очень древний. Он восходит к основателям. Переживший даже кровавый дворцовый переворот, когда тогдашнюю знать вылавливали со всего подземелья, чтобы повесить на главной площади столицы.        А что, сам уже в бессилие впал?       Кэйа не отвечает — просто кивает, стараясь сохранить лицо. Его взгляд, блуждающий по залу, останавливается на знакомом силуэте. За дальним столиком, полускрытым тенью массивной колонны, сидит Тарталья. Тот, явно забавляясь, наблюдает за развернувшийся сценой. Заметив, что застали с поличным, Тарталья с подбадривающей улыбкой, поднимает свою чашку в знак приветствия. В этом жесте отчётливо передано: «Ты сможешь. Покажи этой рухляди, что сожрать тебя не так просто.» — Решите между собой, — Пьеро захлопывает шкатулку, забирая обратно, — и кстати… — Что? — Где артефакт, Кайа? — Какой артефакт? А-а… — он нарочито медленно проводит пальцем по веку своего проклятого глаза, — Думал, не спросите. Логично, что вживили в человека, то теперь его собственность. В общем, — он собирается это сказать. Правда собирается?! — не ваше, нахрен, дело.       Но Пьеро оскорбленным не кажется — ни один мускул на лице не дрогнул. — Я надеюсь, что у тебя хватило мозгов не продать его Ордену, — он подзывает официантку, чтобы расплатиться за завтрак, — вечером обсудим, больше затягивать нельзя. — До встречи.       Пьеро уходит, но ощущение его присутствия… как будто он оставил часть себя в этом месте. Этот человек, этот древний, проклятый дух, всегда будет где-то рядом. — Блядь, — Кэйа с психом бросает эту ебучую вилку, на эти ебучие блины, — сука! — Где ты учился, там он преподавал, — веселый и светлый, как ясное солнце, Тарталья врывается в долгожданное одиночество. Солнце — это, конечно, не про Тарталью. Скорее болото, что топит зашедших на его территорию путников, — лет пятьсот назад. — Пиздец, — Кэйа переводит дыхание. Бездна раздери, как же ему хочется окунуться в прорубь. И никогда не всплыть.       Он наконец осознает простую истину. — В каком же я дерьме, — Кэйа закрывает лицо ладонями.       И вот это его породило? — У него еще хорошее настроение, — а Чайльду все весело. Он нагло подцепляет недоеденный блин и кладет в рот. — А какое плохое? — без интересна спрашивает Кэйа. Вопрос риторический — он не хочет знать ответ. — Э… — Тарталья задумывается, проглатывая его завтрак, — не знаю? Да забей. Я тоже пасовал первое время. Смотрит, падла, в самую душу. Но знаешь, чем больше я времени с ним проводил, тем меньше он производил на меня впечатление. Мне кажется он зачарованный. — Что? — Ну, глаз, — Тарталья наклоняется ближе, и говорит уже шепотом, чтобы никто ненароком не услышал, — он же магом был при дворе. Наверное, заколдовал себе и ходит, всех пугает. В конце концов, — простецки пожимает плечами, — он руководитель не самых добрых и надежных людей в организации с не самой доброй и надеждой репутацией.       Чары? Что за бред… нет, то действительно опыт. Эхо веков, мучений, тысячи похороненных жизней.       Но все же веселит эта мысль. Представляет, как этот грозный мужчина, каждое утро накладывает на себя магию, лишь бы внушать страх окружающим. К сожалению, дело далеко не в глубоких комплексах. — Тебя где так разукрасили? — отвлекаясь от мыслей, Кэйа наконец обращает внимание на множественные царапины и синяки на лице Предвестника. — Неважно, — отмахивается тот. Значит, тему поддерживать не собирается. — В бездну, — Кэйа собирает свои вещи с намерением уйти. — Ты куда? — У меня дела, Тарталья. Хочешь посмотреть на цирковое выступление?       В коридоре Кэйа вылавливает свою служанку из толпы перепуганных слуг. — Анна. Чай, — звучит сухо и грубо, и Кэйя следом смягчает тон, не желая переносить негатив на ни в чем не повинную девушку, — будь добра, завари на двоих.       Она не говорит ни слова. Только кивает — быстро, резко — и исчезает в ближайшем коридоре, будто её и не было.

***

      Солнечный свет, ленивый и тягучий, как мёд, стелется по деревянному полу, золотя края фарфоровых чашек. Вдали расплываются очертания Мондштадта — нечёткие, нарисованные акварелью по сырой бумаге. Дилюк входит на веранду без спешки, привычным движением поправляя перчатку. Костюм лежит на нём безупречно, но если приглядеться — под тканью рукавов белеют плотные повязки бинтов, а лицо его выглядит так, будто кто-то долго и упорно вспахивал им землю. Два стражника у дверей переглядываются, но остаются на местах.       Кэйа разливает чай молча — сначала Дилюку, потом себе, соблюдая негласный ритуал гостеприимства.       Дилюк берет чашку и отпивает. В зазоре между перчаткой и рукавом мелькает перевязь. — Тяжелая ночка, Мастер? — подмечает побитый вид Кэйа, поднимая свою чашку.       Дилюк поворачивает запястье, и бинт скрывается под тканью. — Похоже, вы не слишком нервничаете перед допросом, — продолжает Кэйа. Кипяток обжигает кончик языка, но следом приходит тепло, расползаясь по всему телу. — Я знал, что однажды случится нечто подобное. Твоей удаче, благодаря которой постоянно вляпываешься во всякие глупости, никто не позавидует, — Я польщен, — уголок губ Кэйи дрогнул в полуулыбке, — хотя, кажется, вы переоцениваете мою тягу к неприятностям. — Не думаю, — Дилюк наконец переводит на него взгляд, — Может, отошлешь своих болванчиков? Разговор обещает быть специфическим. — Боюсь, это выше моих сил, — Кэйа вздыхает, проводя пальцем по краю чашки, — протокол, понимаете ли. — Наша беседа… — О, Мастер, вы даже не представляете, насколько он осведомлен. Куда больше, чем я. Чем вы. Чем кто бы то ни было в этом доме.       Чашка с лёгким звоном опускается на деревянный столик. Дилюк резко выдыхает через нос. Поправляет манжету, но это лишь неуклюжая попытка замаскировать беспокойство — руки явно ищут, за что бы ухватиться. — Хорошо. Как твоя память? — спрашивает, теперь уже разминая перчаткой край салфетки.        Пальцы Кэйи разглаживают морщинку на скатерти. Нить вытягивается, образуя тонкую белую линию. — Вам говорили, что это ужасно раздражающая привычка? Вот так на людей пялиться.       Дилюк не отвечает. Вместо этого он медленно поднимает руку, словно испрашивая молчаливого разрешения, и вынимает трубку. Табак в ней уже набит и слегка примят. — От тебя требуется ответить только на два вопроса. Мне, — Дилюк достает спички. Дерево трется о коробку, но не загорается с первого раза, — на допросе ты имеешь право молчать. — Будете за меня отдуваться?       Дилюк проводит второй спичкой по коробку. Дерево вспыхивает с резким треском. — Таков план, — наконец подкурив, он затягивается и выпускает дурно пахнущий дым в воздух. — Приятно удивлен. Весь во внимании.       Дилюк достает из внутреннего кармана письмо — края листа пожелтели, углы замяты — и протягивает его через стол. — Оно адресовано мне, — Кэйа скользит взглядом по строчкам, — интересно, каким ветром занесло его в твои руки? — Перебирал кое-какие вещи, не важно. Я хочу понять — понимаешь ли ты, что именно стало причиной твоего приключения с Орденом Бездны?       Кэйа аккуратно складывает письмо и отдает обратно. — О, они проявили к моей персоне живейший интерес. Особенно к… — он проводит пальцем по повязке, — этому. Какая-то их принцесса мечтает украсить им свое изголовье кровати. Но я на редкость живучий. Видно, гены не подвели. — Кэйа… — Да-да, кровавые подробности опустим, — перебивает он, махнув рукой, — в конце концов, все обошлось. Если не считать пару неудобных моментов. Но что из себя представляет артефакт, я не знаю.       Кэйа откидывается в плетёном кресле, наблюдая, как Дилюк нервно перекатывает мундштук трубки между пальцами — в утренних лучах солнца на мгновение блеснуло золотое кольцо. — Это был первый вопрос?       Тот просто кивает. — Ну так? — Кэйа наклоняется вперёд, — что за пауза? — Как ты себя чувствуешь?       Кэйа закатывает глаза с преувеличенным драматизмом, но не может не заметить, как Дилюк незаметно прикусывает внутреннюю сторону щеки — мелкий, но красноречивый жест. — Я? А вы как, Мастер? Судя по вашим ночным похождениям, вам не помешал бы совет. — Как правильно ходить по ночам…? — попытка отшутиться. — Не зли их, — Кэйа внезапно меняет тон, — Не вступай в бой. — Ещё советы? — бросает это уже сквозь зубы. — Поверь мне. Даже если это звучит абсурдно.       Дилюк резко поднимается и направляется к перилам. Здесь, вдали от камина, холодный ветер пробирает до костей — особенно когда стоишь без теплой верхней одежды. — Ты даже не помнишь, что произошло, — бросает он через плечо, не поворачиваясь. — Вы что, сердитесь? — Издеваешься? — Разумеется нет. Мне бы только и хотелось, чтобы вы каждую ночь… — Кай, — резкий, предупреждающий жест рукой, — перестань. — Такое рвение… или ты действительно веришь, что сможешь искупить свою вину таким образом? — Я знаю, что должен и не должен делать. — Знаешь? — Кэйа резко встает и подходит ближе, заставляя встретиться с собой взглядом, — как знал, когда позволил им… — и обрывает себя на полуслове.        Не стоит напоминать. Не стоит сыпать соль на раны. — Ты всего лишь человек, — наконец говорит Кэйа тише, — у тебя нет третьего глаза на заднице, чтобы предсказывать будущее. Хочешь умереть вслед за всеми, кого потерял? Глупо. Бессмысленно. И, скорее всего, где-нибудь в канаве.       Дилюк внезапно улыбается. Эта проклятая, знакомая до боли улыбка, что всегда появляется в самый неподходящий момент, — губы растягиваются, а глаза прикрываются длинными ресницами. — Ты переживаешь за меня.       Кэйа резко отшатывается, словно получил пощечину. У дверей молодой охранник, чье гладкое, не обветренное службой лицо выдает неопытность, украдкой переводит взгляд на напарника. Его глаза округляются в немом вопросе, полном недоумения и смущения: «Мы точно должны это видеть?». Его напарник едва заметно поднимает бровь в ответ: «не думаю». — Какой от тебя толк, если вместо того, чтобы сосредоточиться на моей защите, ты занимаешь херней? Времени остаётся не так много. Еще вопросы? — Не знаю, есть ли в этом смысл. — Почему? — Не хочу бередить.       Кэйа фыркает: — А, ты про резню наших работников. Мне рассказали. А если бы это оказалось правдой? Что тогда? — Ты бы не сделал этого.       Не вопрос — констатация факта. Абсолютная уверенность. — Вы правда готовы оправдывать меня до последнего, - поражено проговаривает Кэйа. — Аделинда растила нас как собственных детей. Коннор и Эльзер… — его голос дрогнул, — они сохранили бизнес, когда я пропал. Ни моры не присвоили. А Таннер… даже когда все тебя в шпионы записали, он первым встал на твою сторону. Они все были частью семьи. Я знаю, что ты никогда не был искренне со мной в некоторых вещах. Но причинить умышленно им вред?       Кэйа возвращается на свое кресло, машет Анне, чтобы обновила чайник. — Ваша преданность вызывает определенные вопросы. Как можно, зная о возможном убийстве людей, которых вы называете семьей, продолжать демонстрировать подобную привязанность? Это граничит с… — делает паузу, — с определенной степенью неадекватности. — Никогда. — Что именно никогда? — уточняет Кэйа. — Я никогда не смогу забыть того, что произошло. Но я дал тебе слово, Кэйа. Потом, нет, если… я попросту свихнусь если позволю сейчас себе думать о произошедшем.       Кэйа пожимает плечами, демонстрируя безразличие. — В таком случае вам остается пребывать в блаженном неведении. Я ничего не помню. — Нет. Ты помнишь как в винокурню ворвались монстры. Один, без оружия, отбивался до того, как потерял сознание. Пытался защитить всех, но монстров было слишком много. Оденься попроще, сострой усталый вид. И можешь снять с себя эти побрякушки? — Ха, — Кэйа откидывается на спинку кресла, играясь с цепочкой на шее, — быть изглодавшим узником?       Дверь скрипит. Анна вносит серебряный поднос с новым чайником. — Я добавила малины, как вы любите, господин. — Благодарю, дорогая, — он переводит мягкий взгляд на Анну, но та не смотрит в ответ. Стоит бледной тенью у стены, вжавшись в нее так, будто хочет с ней слиться.       Кэйю посещает внезапная, мерзкая мысль. — Мастер, помните мы говорили о всяких… назовем, добавках в пищу. — Конечно, — Дилюк обеспокоенно хмурит брови. — Что можете сказать о запахе корицы?       Анна поджимает губы. — Корицей обычно перекрывают специфичный вкус от других «добавок». Но если в чистом виде, то… — он задумывается, подперев подбородок ладонью, — обычно таким могут слегка отдавать… кхм, определенного типа стимуляторы, и только если ты умудрился почувствовать корицу в фруктах или в соке, где обычно ее быть не должно. И только, если не прошло достаточно времени — через часа два, запах выветривается окончательно. — Спасибо. Думаю, на этом наставления закончены? — Да, — Дилюк благоразумно не лезет с вопросами, — буду ждать у входа через полчаса.       Дилюк уходит, но на последок задерживается на служанке долгим, странным взглядом. Его шаги гулко отдаются по деревянному полу, пока дверь не закрывается за ним с тихим щелчком.