Дети Затмения

      Кэйа расслабленно погружается в горячую ванну — разминает руки и шею, с блаженством ощущая, как приятная вода, от который пахнет чем-то сладким, фруктовым, обволакивает каждую частичку кожи. Мышцы наконец расслабляются — как и под конец каждого дня, проведенного в этих стенах.       Напротив висит зеркало — большое, практически от потолка и до пола, и позолоченное, как многие вещи в этом здании. В его отражении — мужчина. Исхудавший, но не сломленный. Кэйа изучает их — следы мечей, ожогов, — асимметричные ключицы, ладони, покрытые грубой кожей, нос с едва заметной горбинкой, в прошлом наверняка переломанный. Тело воина, человека, который не понаслышке знает, что такое тяжелый труд, но никак не «графа», коим пытаются выставить окружающие.       Это даже смешно, но он понимает, что у всех свои причины на скрытность. Было бы слишком просто, выложи они все карты на стол. Пусть дурят и молчат, или же твердят собственную приятную правду, но вталкивать втихую какие-то средства, влияя на его и без того раздробленное сознание?       Тот мужчина, что приходил пару дней назад — похоже, не врал. Надежный. И предупреждал не просто так. Но дни идут, а в пище — ни привкуса яда, ни странного послевкусия. Ничего.       Кэйа усмехается. Какой там «мужчина»? — Муж, — поправляет сам себя, растягивая слово на губах, пробует его на вкус. — Высокий. Статный. Чертовски привлекательный.        Голос звучит насмешливо, но мысли упрямо возвращаются к тому лицу — не к тому, что видел несколько дней назад, а к другому. К алому взгляду, полному первобытной ярости. К губам, искривлённым в оскале. К руке, сжимающей меч, вспыхнувший пламенем.       Темнота. Гарь. Кровь, заливающая глаз.       Та же картина предстала перед ним, когда он встретился с Дилюком. Паника сжимала горло, но сквозь неё пробивалось что-то ещё — разочарование? Вина? Фаути не утаивали, что с ним хочет видеться супруг, но предупреждали о сложности их отношений — стоит Кэйе подать голос, как визитёра вышвырнут из отеля и не позволят приблизиться вновь. Но перед ним стоял не монстр из воспоминаний, а человек, в глазах которого читалась тихая, выстраданная грусть. Он тянулся — и замирал, будто боялся спугнуть хрупкое перемирие между ними.       Как странно. Страх — эмоция простая, примитивная, рожденная из прошлых ран. Ее задача ясна: выжить любой ценой. Эта проклятая Бездна и вправду выворачивает душу наизнанку, как твердил Тарталья — превращает самое светлое внутри человека в гниль, в мерзость.       Может, и стоило бы проводить больше времени с тем Господином, превозмогая отвращение. Те несколько минут тянулись вечно, а те объятия пусть и вызваны интересом, но все же оставили ощущения грязи под одеждой.        Единственное утешение: это временно. Вот только Кэйа уже устал ждать, когда же наступит это «временно». Главное сейчас не натворить ошибок.       Он с отвращением берет в руки стопку писем. В дрожащем свете свечей бумага кажется грязно-желтой, буквы расплываются, но прочесть еще можно. Лунный свет, пробивающийся сквозь запотевшее окно, падает страницы. Кэйа переменил позу, подставив письма под бледный луч — сегодня, к счастью, небо ясное. — Хоть зрение не отняли, — бормочет он, — и на том спасибо.       Тут же хмурится. Опять говорит вслух. — Серьезно, пора бы уже отучить себя от этой дурацкой привычки. 28 марта Д. Я не знаю где ты, поэтому это письмо будет отправлено Аделинде. Если она сочтет нужным, то сможет отправить. При всем твоем ужасном характере, я не верю, что ты не поставишь в известность о своем местоположении. Я вызвался выступить обвинителем по делу Эроха. Варка не верит, что у нас получится. Слишком глубокие корни он пустил. Но никто не знает, что у меня есть собственные каналы связи. Я выведу ублюдка на чистую воду. Что скажешь? Сядешь на освободившейся пост? 19 сентября Д. Magna et veritas, et praevalebit! Забавно в день его увольнения наблюдать, как он собирает вещи и убирается из города, правда? Ложка дегтя — Орден не будет обнародовать детали происшествия. После того, как Магистр объявлен предателем, народу нужно больше времени, чтобы вновь довериться рыцарям. Сам понимаешь. Не волнуйся — у Эроха не будет могилы. Если попросишь, свожу тебя к той яме, куда прикопал. Не благодари.

6 декабря

К.

Спасибо.

30 апреля Д. С днем Рождения, братец. И нет — я без издевок. Скучаю, знаешь ли. В Мондштадте сплошная рутина. Мне прибавилось обязанностей. Угадай, кому отдали твой мундир? Жду поздравлений в ответ. 3 августа Д. Представляешь, я впервые в жизни так пьян. В выходной день я сказал себе — хэй, тебе скоро двадцать! Пора познать всю силу алкоголя. Мне понравилось. Очень надеюсь, что ты вылезешь из окопов и обратно примчишься стыдиться над моим распущенным поведением. Ты ведь уверен, что я бессовестной человек. Почему бы не соответствовать?

8 сентября.

К.

Стыдиться? Напоминаю, чтобы чувствовать какие- то эмоции к человеку, нужно быть участным к его судьбе.

      Чтение перерывает стук в дверь. Кэйа, чертыхнувшись, чудом не роняет бумагу в воду. Стало быть, вот о каких сложных отношениях его предупреждали Фатуи. Занятно. Не понятно только, с какой целью они были переданы. Тарталья говорил, что инициатором был сам Дилюк, и явно не хотел, чтобы кто-то в отеле об этом знал. — Входи.       Перекладывая прочитанные письма в конец стопки, Кэйа отставляет их на подоконнике — как раз в тот момент, когда дверь приоткрывается.       Служанка проходит к ванне неслышными шагами, держа в руках поднос с уже откупоренной бутылкой и хрустальным бокалом. — Господин, позволите помочь с уходом?       Кэйа приподнимается, заставляя воду плеснуться на кафель. Вино с бархатистым звуком наполняет бокал. — Нет, — взглядом скользит по её опущенному лицу, — но можешь остаться.        Девушка заходится еще в одном поклоне и встает рядом, опустив голову. Он проходится по ней взглядом — стройная, молодая. Юное лицо обрамляют правильные черты, в свете свечей едва заметен румянец смущения. Во взгляде покорность, но не та, которая вжилась у большинства работников этого отеля. Кэйа наблюдал за ней все эти дни. За ее нервными жестами рук, за переполнявшими эмоциями при выслушивании приказов. Уста говорят одно — они могут быть скованны этикетом, обязанностями, угрозами, но тело всегда выдает правду. В ней нет смирения. И это знание делает ее такой привлекательной на фоне остальных выделенных ему прислужников.       Бокал в его руках внезапно кажется тяжелее. Кэйа подносит его к носу, вдыхая аромат глубоко, с закрытыми глазами. Ноздри щекочет знакомый букет — грейпфрутовая свежесть, терпкость смородины, сладость спелого винограда. Идеальный баланс.       Почти. Потому что есть еще что-то. Едва уловимая, чужеродная нота. Корица? Или...       Кэйа открывает глаза. Дилюк оказался прав. И что самое странное — это не вызывает ни капли удивления. — Милая, посмотри на меня, — он смотрит на нее из-под опущенных ресниц и отчего-то уверен, что проклятое око только добавляет ему обаяния, — скажи, разве я плохой Господин?       Служанка поднимает глаза — голубые, как лёд, и столь же скользкие. — Что вы! Вы относитесь ко мне очень хорошо. Не смею жаловаться. — Я готов забыть это недоразумение, — Кэйа требовательно протягивает ей влажную ладонь.        К счастью, служанка оказалась неглупа — поняла, что поймана, и не стала разыгрывать невинность. Дрожащими пальцами она достаёт из складок юбки полупустой флакон, но в этот момент Кэйа резко хватает её за локоть и притягивает к себе. Пахнет хозяйственным мылом, жаренными овощами, порошком для одежды и бедностью. На белом воротничке платья едва заметен след от косметики. Хочет понравиться. Это хорошо. — Будь верна мне, Анна, — он нежно заводит выбившуюся прядь за её маленькое ухо, на мгновение задерживается прикосновением на тёплой коже, — и я помогу тебе выбраться. — Мое положение меня вполне устраивает, Г-господин, — заикается, начинает переживать, но вопреки этому не отводит взгляда — гипнотизирует. Старается. Кэйа хорошо понимает эти уловки, ведь знает, что внешняя привлекательность способна открыть многие запертые двери. Но красота всегда идет бок о бок с умом. Этот урок ей еще предстоит усвоить, и Кэйа, хоть и не по доброте душевной, но преподать его может. — Я вижу, что ты не дура. Так что?       Кэйа смотрит испытывающее, но без интереса — у нее нет выбора. Амбиции сидят у каждого, кто способен на мыслительный процесс, особенно у молодых людей, которые в глубине души понимают, что тратят драгоценное время на лизание богатых задниц, только потому, что сами не родились с золотой ложкой во рту. — Я… — секунда сомнений, но все же предсказуемо, — я согласна. — Умница, — угол его губ дрогнул в подобии улыбки, — больше ни грамма этой дряни в моей еде или питье. Нет возможности помешать — предупреждаешь. Договорились? — Да, — ее голос наконец обретает твердость, и Кэйа удовлетворенно тянет улыбку, — я не подведу! — Славно. Можешь быть свободна.       Анна только кивает. Выливает вино в раковину, старательно смывая капли с бортиков. Не хочет оставлять следов, похвально. Кладет пустую бутылку и бокал возле ванны и удаляется из комнаты, недолго задерживаясь в дверях. Ее плечи беспокойно вздымаются — вероятно, переводит дыхание. Потом уходит, закрыв дверь с тихим щелчком.       Пальцы сами тянутся к стопке писем, но мысли упрямо возвращаются к только что произошедшему.       "Наивная", — проносится в голове, пока он перебирает конверты. — "Но не глупая. Это уже прогресс."       Он не может себе позволить быть уверенным в верности служанки, но очень хочет надеяться, что ей ранее не было обещано пригретое место. Стоит придумать ситуацию, чтобы проверить ее, но это — дело завтрашнего дня. 15 марта Д. Совпадение, не правда ли? Вскоре после твоего приезда в город, объявился загадочный герой, пляшущий ночами по крышам города — сражается с грабителями и даже с чудовищами близ Мондштадта. Орден ни за что не допустит существования силы, которая берет закон в свои руки. Ни один человек на ум не приходит. А тебе? Советую расследовать это дело и желательно как можно скорее. Нельзя, чтобы орден добрался первым. 18 марта Д. Это стандартная процедура. Необходимо собрать свидетельства всех причастных сторон. Недавно в орден поступило несколько докладов о том, что Полуночного героя видели в районе винокурни. Магистр назначил это задание отряду кавалерии, посему через три дня я приду к тебе с визитом. Похоже, он считает, что принудительные встречи лицом к лицом пойдут нашим отношениям на пользу. Расслабься, это всего лишь формальность, и я, разумеется, не скажу ничего лишнего. Три дня на подготовку будет достаточно?

18 марта

К.

Принято. Аделинда высказывает желание, чтобы ты остался.

18 марта Д. Не смогу. Аделинда, прости, родная! 19 марта. Д. Я признателен тебе за тот разговор. Но не учи меня верности. Я все еще храню секреты людей, которые мое имя поливают грязью. А все, что было после, ничего не значит. Давай остановимся на том, к чему пришли. Меня устраивают наши сложившиеся отношения и я не хочу подвергать их корректировкам.

30 апреля.

К.

Я знал, что ты скотина, но чтобы настолько надраться в моей таверне, в мою смену… тебе следует меньше пить. Какой пример ты подаешь своим подчиненным?

Бубубубебебе я ващет праздную зануда ты редкостная.

14 мая

К.

Здравствуй. Спасибо за помощь на банкете. Фатуец все равно сбежал, но вопрос с похищенными детьми остаётся открытым. Я надеюсь, что орден расследует это дело тщательно, и обнародует судьбы без вести пропавших.

Я признаю — судил тебя предвзято.

Мне жаль.

21 мая

К.

Зайди в таверну.

Есть разговор.

      На следующем письме Кэйа внимательнее прищуривается, стараясь разобрать собственный размашистый, неаккуратный почерк. Бардовые следы на бумаге красноречиво намекают на то, что он был тогда пьян. Возможно, очень сильно. 22 мая Иногда я думаю, что у меня никого не осталось. Меня окружают товарищи по оружию, есть добрая молва в городе. Но по существу я крайне беден, Люк. Моя душна бедна настолько, что когда ты попытался ее отнять, я готов был без сопротивления и боя проиграть, предавая самого себя из-за мнимой лицемерной верности, из-за силы правды, которая вот, передо мной. Представляешь? Мир одной жалкой человеческой жизни заключается в твоих глазах, идеалы и порушенные ценности целого меня, не принадлежавший никому беспрерывно десять лет. Вернее, не так — не хотевшего принадлежать никому, даже себе. Кроме тебя, закономерного исключения из всех правил. И я существую этим, понимаешь? Неразрывно связано. А ты существуешь отдельно и только для утопления в навязанных амбициях своего отца, не обращаясь на весь мир, притворяясь добрым и плохим, убивая и защищая, и в конечном итоге запутываясь среди бесконечных лживых близнецов собственного «я». Настоящий ты тут, в моем сердце, такой какой есть. И я у тебя тоже есть. Реальный. Правдивый. Не сын проклятого ублюдка, не капитан фавониус, а просто Кэйа. Без титулов и фамилии.

24 мая

К.

Надеюсь ты проспался.

Я бы ни за что не отнял твою жизнь, Архонты.

Мы оба заплатили свою цену.

Но я ничего не могу дать тебе в ответ. Я пустой. Я никакой. Последнее время я жил одной местью, даже не местью, отчаянием, будто после смерти отца во мне что-то остановилось. Хотел быть сторонним наблюдателем чужих пыток, чтобы собственную боль обесценить. А когда достиг того, к чему стремительно шел по чужим головам, понял, что все это бессмысленно. Я потерял больше, чем приобрел, а приобрел ровным счетом ничего.

Эти обстоятельства никак нельзя поменять. Единственное, что мы можем сделать в этой ситуации — видеть друг друга людьми. Людьми с собственном выбором.

И я сделал свой.

Не хочешь сходить вместе на могилу отца?

13 августа Д. Активность полуночного героя совпадает с повышенной активностью бездны на границах. И вновь сладкий покой нарушен. 15 августа Д. Отбив прошлую атаку, полуночный герой выиграл ордену немного времени. Чрезвычайно острые предметы легко повредить. Ты должен понимать, какие риски сопряжены с работой в одиночку. Не советую продолжать в том же духе.

28 сентября

К.

Итэру можно доверять. Он путешественник из далеких мест и, на наше счастье, крайне добродушен. Надолго не задержится.

29 сентября Д. Я рад, что нашелся человек, способный сработаться с тобой. Это правда про тебя и Джинн? Кажется вы вновь нашли общий язык.

1 октября

К.

Я собираюсь завтра в Лиюэ. Деловая поездка. Тебе привезти что-то конкретное?

15 декабря.

К.

Ты игнорируешь меня второй месяц. Раз так, знай, что в черном списке таверны твое имя жирным шрифтом и на первом месте.

Переставай бухать и трахаться с кем попало.

16 октября. Д. В смысле с кем попало?! Может у меня отношения есть, и, вообще, личная жизнь на то и личная. — Мда, дела.        Кэйа прочитывает большую часть. Температура воды опустилась до не самой комфортной. Повторно нагружать работников нагревать ванну он не хочет — в конце концов, начинает клонить в сон, а время почти за полночь. И глаза устали вглядывается в мелкие строчки в потемках.       Он не будет делать пока выводы. Для начала закончит чтение и выспится. Надеется, что сможет.       Накидывая на себя халат, он задерживается возле зеркала. Внимание отчего-то притянул свежий шрам на боку. Проводит по нему ногтями, и отголосок в голове неожиданно ругается знакомым глубоким голосом.       И Кэйа… он улыбается. Смотрит в зеркало на свое лицо и видит, кажется, впервые за все беспамятство, что-то искреннее.        Нужно, наконец, взять себя в руки.       Кэйа выходит из ванной, оставляя за собой мокрые следы на полированном паркете. Анна, закончив приготовления ко сну, замирает у стены, превратившись в безмолвную тень. — Первое правило, — Кэйа подходит к кровати, кинув халат куда-то на пол. Обнаженная кожа покрывается мурашками, встретившись с атаковавшим холодом, — милая, не стой вечно сторожем. Личное пространство у меня… у тебя. Если будешь нужна, я дам знать. — А второе? — она заинтересовано изучает мужское нагое тело уже без показного смущения. Держит в руках стопку одежды. Кэйа морщит нос, когда разглядывает, что там. — Выбрось этот тряпичный кошмар, - говорит он, резким жестом отмахиваясь, словно отгоняя назойливую муху, - уноси. Раздражают. — Поняла, — ее поклон выходит слишком глубоким, театральным, граничащим с намеком на насмешку, — доброй ночи.        Когда Кэйа остаётся один, и шорохи в коридоре стихают, решает дочитать послания, не откладывая на завтрашний день. Осталось немного.

24 июля

К.

Похоже тебя ждёт воссоединение со старым другом. Имею наглость украсть ваше драгоценное время, в конце концов, его общество явно не пойдет тебе на пользу.

Я бы хотел поговорить.

Отужинаешь со мной на винокурне?

25 июля

К.

Сегодня утром я неправильно выразился.

Я хочу четче донести свои намерения, чтобы ты ничего не надумал лишнего.

Я люблю тебя, Кай.

И когда сказал, что ты — мой, это значит всецело и бесповоротно.

Архонты….

Ты понял.

Так вот, это значит, что твои трудности и мои тоже. Это мое решение и в этом вопросе, мне плевать на твое мнение.

25 июля Д. Жаль, что я не могу передать тот смех, который испытал при прочтении. Все нормально, мы поговорили с Джинн, и она пока не собирается предпринимать какие-то меры. Ну, ладно, одну, все же. Поговорим в винокурне. 1 августа Д. Я понял. Мою встречу с Тартальей спалила Розария. Я все ломал голову, как орден узнал.

5 сентября

Кэйа, меня действительно беспокоят твои алкогольные порывы. Я не имею права ограничивать твою свободу, серьезно, запреты всякие, мы что — дети? Но, похоже, у меня нет выбора.

17 октября Д. Я не буду сегодня ночевать дома. Прости, много работы. Уверен, если бы Джинн знала, что взращивать новобранцев отнимает столько сил и времени, то припекла бы меня давно. Если переживаешь, то двери квартиры для тебя всегда открыты. Я даже прибрался. 24 декабря Д. Я хотел перед Рождеством отужинать на винокурне с Альбедо и Кли. Ты не против? Вернусь поздно.

24 декабря

К.

Ты умеешь выбирать себе друзей. Сначала Предвестник, теперь безумный алхимик.

Хорошо. Я не против.

7 января

К.

В штабе все по прежнему. Задержусь до вечера, притащу с собой лекаря — не ругайся.

Ночные кошмары — одно, но высокая температура — другое, а третье, извини, но мне жутковато просыпаться посередине ночи от твоих ночных шепотов на каэнрийском.

Я вижу, что тебя что-то тревожит.

Обдумай все и поделись мной.

20 января Люк, пожалуйста, возвращайся скорее. Возможно я впрямь свихнулся в четырех стенах. 20 января Я пошлю Айле, она быстрее долетит. 20 январе Я нашел Айле мертвой на балконе. Пожалуйста, незамедлительно возвращайся домой. Я боюсь, что не смогу защитить винокурню в одиночку. 20 января Прошло уже три часа. Аделинда не верит мне. Жалуется на непогоду. Но мне так страшно.       Кэйа тяжело выдыхает. Он рассчитывал на трогательную историю любви с хорошим концом — в пределах этих писем, разумеется — и в конце даже почувствовал разочарование, но эти крупицы — его жизнь. Определенной части. На ум приходит только одно — Дилюк, похоже, единственный человек, который заинтересован в целостности его сознания. Их связывает история крепкая, и не сказать, что полная радости, как у большинства людей, решивших связать себя узами брака, а это единственное, что Кэйа об их отношениях имеет представление. Он подцепляет белоснежный пергамент, еще не тронутый временем, и заново вглядывается в строчки, перечитывая некоторые из них раз за разом, словно, вбивая себе их в голову, как установку.       Я люблю тебя, Кай.       И когда сказал, что ты — мой, это значит всецело и бесповоротно.       Ком противно встает поперек горла.        Он знает ее, он ее проживал. Хорошо.        Это хорошо.       Но все равно не то… Не так!       Еще эта мысль о том самом «не», которое мешает понять по-настоящему. Тот самый внутренний голос с хрипотцой выл, когда сердце Кэйи пополам расходилось от страха удушливой смерти, и понимал, правда понимал эту «любовь», когда душу рвали на куски среди высоких обсидиановых стен и витиеватых лестниц, понимал до такой степени отчетливо именно потому, что еще верил, оберегая от падения вниз головой, через черную дыру небытия и к самому центру земли с надеждой, что когда-нибудь выберется назад. Но вера, как многие твердят, умирает не последней — она покинула еще задолго до физической смерти, с которой Кэйа — он помнит, он правда помнит! — желал встретиться наконец-то.       Так вот, это значит, что твои трудности и мои тоже.       По комнате разносится тихий смех, медленно перерастающий в плач. Кэйа бьет себя по щекам, приказывая успокоиться и понять. Вспомнить. Понять. Вспомнить.       Его грудь пронизывает боль физическая, сдавливая и легкие, и сердце. Он хочет вдохнуть больше воздуха, но не может сделать этого из-за спазма в горле.        Так он говорил? Трудности Кэйи — его трудности?! Он не пришел, не смог помочь, его не было рядом, когда высокие безобразные чудища пускали кровь, наряжая в королевские одеяния только для того, чтобы глумиться с того количества жидкости, льющегося из его рта, что пятнала ткань. Его не было рядом, когда тело Кэйи пронизывала скверна, пожирающая все — абсолютно все — до чего доберется. Его не было рядом, когда он пронзал своих близких — нет, нет же, не его! — чтобы они не превратились в монстров. Но он был в кошмарах, которые проносились в памяти ослепляющим солнцем среди кромешного мрака. Кошмары? Нет, нужно начать заново. Нужно вспомнить все правильно. Понять. Дилюк не виноват, никто в том ужасе не виноват. Нужно достать тот противный внутренний голос и заставить говорить снова. Через боль и страх — смысл вечно гулять во мраке?       Но он ничего не чувствует. Его отпускает боль, а перед глазами вновь стоят обломки некогда величественного дворца, но самое важное… оно не хочет возвращаться.

***

      Кэйа уже наизусть запомнил эти витиеватые коридоры. Он останавливается возле знакомой двери и неуверенно заносит кулак для стука. Чего робеть? Днем ранее он проткнул этому человеку руку, в ответ его не прибили насмерть — вместо этого успокоили позорную истерику. Тарталья видно не из тех, кто боится боли, как и не из которых можно достать информацию запугиванием или пытками. Кэйа слышит его проклятые голоса — вечно просят, молят или требуют, но не овладевают. Чайльд прошел через ад, но он смог сохранить себя. Какую-никакую часть. Он рассказывал с любовью о семье и об их общем детстве, не вдаваясь в подробности потому, что многие воспоминания с концами пожрала бездна. Кэйа не хочет, до крошения зубов не хочет, чтобы его самого она поглотила. Как неприятно осознавать, но ему нужна помощь. Не вот эти поклоны и возможность погонять кого-то просьбами «принеси-унеси» — то создает лишь видимость защищенности, которую против воли навязали фатуи, — Кэйе нужна хоть какая-та правда. Не об их истинных целях, право, сейчас на них глубоко плевать.       Тарталья встречает его сонным удивленным взглядом. Он высовывает голову в коридор, высматривая наличие кого-то постороннего рядом, хмурится, зачем-то кивает и позволяет войти. — Время позднее, — он устало потирает здоровой рукой глаза, упав на кресло, рядом с которым разместился чайный столик. На стеклянной поверхности стоит прозрачная чаша, наполненная на треть пеплом, — что-то случилось? — Я хочу справиться с этим дерьмом, — Кэйа садится рядом, — и мне нужен твой опыт, Тарталья. Совет. Не знаю, как и обозвать. — Вряд ли из меня получится хороший помощник, камрад. Я был ребенком. Маленьким, пугливым и несформированным, — Чайльд сразу понимает, о чем идет речь, — то, что приобрел там, легко было взрастить. Совладать. Если бы не фатуи, боюсь, сидел бы всю жизнь в тюрьме, или убитым валялся в какой-нибудь канаве, — Тарталья замолкает, крепко задумавшись, и усмехается своей какой-то мысли, — я говорю это не для того, чтобы склонить в нашу злодейскую тусовку, знаешь ли. — А что, места ограниченны? — Юморишь — это хорошо, Альберих, — Тарталья улыбается, на языке перекатывая чужую фамилию. И подмигивает, — для тебя найдется. Уже виделся с шефом? — Я не хочу об этом сейчас, — Кэйа отмахивается. В воспоминаниях мелькают белоснежные полы тулупа, перчатки, измазанные в крови, и цепкий проницательный взгляд. — Просто хочу сказать, что… ладно, я не думаю, что в этом захолустье найдется хоть один человек, который сможет помочь. Пятьсот лет наши изучают эту дранную скверну и борются с Орденом Бездны, а здесь только на днях доперли до очевидных вещей, — мужчина тяжело выдыхает, вглядываясь куда-то в темноту, — я не знаю, что для тебя будет хорошо. Ты как чувствуешь?       Чувствуешь — не думаешь. Это правильное слово, потому что Кэйа лишен возможности видеть картину целиком. Не так он хотел, чтобы шел разговор. — Вряд ли меня рыцари травили чем-то, ха? — он устало качает головой, — они же… рыцари. — Как и ты. Был, по крайне мере, и вряд ли станешь вновь. Хотя, кто его знает… Мондштадт место хоть и скучное, но очень удивительное. Не смотри на меня так, Кэйа. Я понял, что ты все понял. Ты скоро вспомнишь все, будь уверен. Орден Фавония опасается этого больше, чем мы. Мы, ну, я так думаю, опасаемся, что ты лишишься здравого смысла и все равно побежишь их защищать. Вот и все. — Все равно?       В ночном мраке, окутавший комнату, видно, как удивленно раскрылись глаза Тартальи. Он осторожно произносит: — Тебе не говорили? — Чего? — Кэйа раздражается от всех этих вопросов. — Капитаны подкинут работенку для твоего представителя, Кэйа. Вопрос о твоем добровольном отъезде временно переносится на потом. — Я все-равно ничего не понял.       Тарталья накланяется к Кэйе и через стол протягивает руку, ободряюще сжимая плечо. — В этом случае, мой друг, незнание действительно спасает твой рассудок. — Звучит так, будто я совершил что-то непростительное. — Как и все мы, камрад. Все мы.       На лице мужчины проскальзывает сожаление, оно своим грузом давит и старит, накидывая на молодые черты десяток лет. Тарталья кажется беззаботным и легкомысленным в их встречи, прикрывается назойливый дружелюбием, но нужно быть глупцом, чтобы таковым его считать взаправду. Кэйа слышит, как шепчутся люди. Уважают, бояться, сквернословят… но никогда не подходят близко. Тарталья и не стремится подпускать — голоса вопят о своем присутствии и очень редко замолкают, как сейчас.       Чайльд уходит к окну, раскрывая ставни, и высовывает лицо на морозную улицу, облокотившись локтями о подоконник. Кэйа видит только его голую, испещренную шрамами, спину. Подходит ближе и убеждается, что зрелище далеко не из приятных. Да там… целая карта боевых действий. Отпечатки войны. Ни одного живого места. Интересно. — Расскажешь? — любопытства ради.       Тарталья ловит снежинки ресницами и улыбается. Холод неприятно кусает щеки и пробирает до костей, но ему нравится. Снежная, да… страна метелей и снега — вечная, обещанная Царицей, зима. Его родина, по которой, однажды упоминал, скучает скотски. — Чайльд?       В ответ мужчина неопределенно ведет плечом. Не хочет говорить. Кэйа понимает, что вряд ли Тарталья из тех, кто любит ковыряться в своей душе, и позволять ковырять другим. Особенно тем, кто вонзает ножи в руки. Но отчего-то говорит: — Знаешь, Кэйа… ты неоднозначный человек. Все это знали. Даже тугодумы-пьяницы мондштадцы. Как сранная головоломка «колючка». Крути-верти, хрен разберешь, — Чайльд грустно усмехается, — и было — есть — удивительная способность доставать из людей то, что нужно исключительно тебе. Это ценное качество. Пробираться в самую душу, в смысле. Кусать за больное. — Много ли это мне дало, раз я оказался в той ситуации…       С окна третьего этажа хорошо просматривается нижняя часть Мондштадта. Кэйа хочет вспомнить, как гулял по этим улицам, заходил в местные лавки, общался со знакомыми. Вспомнить, как выглядел город до того, как снег укрыл все белоснежным полотном.       Вспомнить. Понять. Вспомнить. Понять.       Гадство. — Эх, не морочь голову, — Тарталья, не смотря на отсутствие природной проницательности, прекрасно считывает его выражение лица, — вот, — он указывает на одинокий дом, разместившийся под каменной стеной, — таверна твоего мужика. — Не вижу ни черта… — А что видеть? Слепой по запаху алкоголя на бровях доползет. Спаивает Рангвиндр население, крепко спаивает. Как и до него десяток поколений. — Спасибо за экскурс, — Кэйа ежится от холода. Хочется очнуться в кровати под двумя пуховыми одеялами. Он собирается уже уходить, как замечает у самых ворот две идущие фигуры, — кто это?       Тарталья вглядывается, но бесполезно. — Далеко. Подождём, когда подойдут хотя бы к лестнице.       И они ждут. Люди идут медленно, один по колени утопает в снегу — рыцари только к утру расчищают дороги — другой выше ростом, но ноги все-равно еле-еле передвигает.       Ожидание растягивается на целую вечность — Кэйа от холода уже натурально устал. — О! — Тарталья удивляется и следом свистит, — живые.       Фигуры внизу поднимают головы на звук — тот, что ниже ростом, приветливо машет рукой, и чуть не падает на землю под тяжестью навалившегося тела. Теперь видно, что один из них ранен.       Неприятная догадка возникает в голове, как только Кэйа рассматривает рыжую копну волос. — Ты знаешь, откуда они? — А? — Тарталья поворачивается к Кэйе, не убирая улыбку с лица, — а! Итэр с Рангвиндром по ночам устраивают рейды на башни Ордена Бездны. Я с Катенькой каждый вечер делаю ставку. Итэр, конечно, не помрет, но этот… ха, интрига. Хочешь с нами?       Кэйа морщит нос. Шутка-то безобидная, но все-равно задевает за что-то глубоко спрятанное.       Забавно.