Как Мастер и Маргарита

С момента исчезновения Левы прошло пять месяцев, двадцать девять дней и двенадцать часов

Странно осознавать, что жизнь не остановилась одним холодным февральским днем. Жизнь не остановилась, но стала будто бы немым кино, в котором Шура оказался невольным зрителем: он смотрел, как меняются кадры, смотрел, как люди живут-улыбаются-смеются-творят, и пытался понять: а он что? А он застрял в холодном февральском дне, который случился почти – страшно думать – полгода назад. Шура отсчитывает дни, недели и месяцы, хвалит себя за то, что не часы, хотя, возможно, суть в том, что он не знает, когда точно это произошло. Может, и считал бы. Почти полгода с исчезновения Левы. Полгода стылой тишины, больной надежды, которая разрушается с каждым днем все больше и больше. Шура уже стоит на руинах своей собственной жизни, продолжая крепко сжимать поводок в руках, будто в страхе, что пес у его ног сорвется и куда-нибудь тоже денется. Но пес не срывается, никуда не девается и жмется теплым боком к ноге. Совсем большой мальчик. Жизнь при всем при этом реально не останавливается: Лиза вытаскивает его на какие-то вечеринки, светские рауты, заставляет делать свою работу с «Куртками», ребята из группы активно развивают свои сайд-проекты, дети растут, меняются времена года, но только вот Шура все еще живет в одном холодном февральском дне, когда его собственная жизнь остановилась. Он знает, что жизнь пойдет дальше, когда – если – Лева вернется. Шуре страшно от того, что в его голове теперь чаще звучит не «когда», а «если» -- и теперь уже совсем неуверенно. Полгода, кто вообще возвращался после такого огромного количества времени живым? У полиции все еще ничего нет, и изо дня в день не меняется абсолютно ничего, ничего не происходит, и Шура живет в вакууме, живет на автомате, не понимая, а зачем? Зачем ему вообще все это нужно? Что он делал раньше? Кем он был раньше? Что было в той прошлой, совершенно беззаботной жизни, когда рядом было самое надежное во всем этом чертовом мире плечо? Жизнь не рухнула в прямом понимании слова: у него все еще есть семья, жена, дети, работа и дом, но, как оказалось, нет самого важного – смысла этой самой гребаной жизни. Левки его нет. Лучшего друга. Родственной души. Шуре не хочется все это продолжать, но он должен. Он не имеет права бросить свою семью, свою работу, друзей. И самое важное – не имеет права предать свою надежду, что однажды еще увидит, как Левкины губы изгибаются в теплой улыбке, а от глаз разбегаются лучики-морщинки. Почувствует тепло и перестанет быть простым зрителем собственной жизни. Время, кстати, нихера не лечит, и это слишком тупая фраза, чтобы быть правдой. Шура задумчиво пьет чай, Бутч лежит у него в ногах, а напротив сидит Лиза. Между ними не просто деревянный стол Левкиной кухни, между ними целый океан с бушующим штормом, сквозь который они друг друга не слышат. - Надо жить дальше, - говорит ему Лиза. - Я живу, - в тон ей отвечает Шура. Это совершенно бессмысленный диалог, который они ведут за последние месяцы раз сотый, без преувеличений, жена пытается, отчаянно пытается выдрать его из-под толщи воды, в которую он самолично забрался, но у нее ничего не получается. Ни у кого не получается, справедливости ради. - Ты не живешь, - обвиняет его Лиза. – Ты существуешь. Когда ты последний раз дома был? Когда ты в последний раз с детьми нормально разговаривал? Про себя я молчу, но дети! Шура не отвечает. Ему нечего ответить, Лиза права, он гребаный эгоист, замкнувшийся на своих чувствах, и с этим он спорить даже не будет, но у него не получается, окей? Не получается справиться. Или он просто не хочет с этим справляться, он уходит в себя, и жизнь кажется нереальной. Потому что реальная жизнь бьет больно осознанием – е г о нет. - Ты вот знаешь, что у Евы первая любовь случилась? А Оливер на днях влез в драку, знаешь? Я все понимаю, но… Ничерта Лиза не понимает, думает Шура, рассеянно помешивая чай. Зачем он его вообще мешает, он же не клал туда сахар? Или клал? Если клал, то зачем, он же пьет его без сахара. А если не клал, то зачем мешает? - Но Левы нет. Его уже полгода нет, Шур, ты слышишь меня? Очнись, приди в себя, его нет! Может, пора бы уже смириться и жить да… - Уходи, - Шура грубо обрывает жену, бросает на стол ложку и поднимается. Бутч, потревоженный у его ног, недовольно ворчит. – Уходи, Лиз, на сегодня сеанс промывки моих мозгов закончен. Лиза тяжело вздыхает и тоже поднимается. Она знает, как организовать работу команды, как выстроить отличный проект, знает, как управлять чертовым вертолетом, но не знает, как помочь человеку, который не хочет, чтобы ему помогали. Ни один специалист не вытянет человека, который не готов принять руку помощи. Шура не просто не готов, Шура категорически от нее отказывается, и Лиза злится. Может, отчасти, понять, но злится. Она уходит молча, этот разговор не первый и явно не последний, но она понятия не имеет, как достучаться до Шурика, который, кажется, пропал вместе с Левой почти полгода назад. Она останавливается рядом с подъездом и задирает голову наверх, стараясь разглядеть в чернильном небе хоть одну звезду, пусть в Москве это совершенно бесполезно. Слепит свет фонаря у подъезда. Ночи прохладные. Скоро осень. Жизнь продолжается, а ее муж живет в одном стылом дне ледяного февраля. Лиза зло пинает камушек на асфальте и громко хлопает дверь подъехавшего такси. Она устала. Шура задумчиво смотрит с балкона, как по небу плывут едва различимые в темноте высокие белые облака. Легкие, такие воздушные, напоминающие мимолетное движение фаты невесты. Лиза – отнюдь не первая, кто говорит ему такую вещь. Он сталкивается с этим все чаще и чаще – в разговорах с друзьями, родственниками, даже коллегами, не одними словами, но они говорят – его больше нет. Смирились. Будто похороны провести, а он пропустил. Шура невольно рисует себе картинку пустого гроба, который опускают под землю, рисует себе, как комья земли гулко стучат о деревянную крышку, отрезая его последнюю надежду. Но это глупость все, похорон не было, пустой гроб – это не смерть его надежды, смерть – если бы в этом гробу кто-то был. Кто-то. Его нет. Его сейчас нет. Понимаете? Шура отказывается верить в то, что его не будет больше вообще. Он закрывает балкон, садится на диван и смотрит в пустоту квартиры, пока рот будто сам по себе произносит: - Блять, я так по тебе скучаю. Ему это слово тоже кажется неправильным, потому что от него будто бы веет чем-то несерьезным, таким, что можно исправить: позвонить, приехать, обнять, а что ему делать? Что ему делать с адской, разъедающей душу тоской, которая терзает так, что он вдохнуть не может – кажется, что мелкие нетающие льдинки разрывают легкие на части. Ему-то кому позвонить, к кому приехать, кого обнять?! Куда ему бежать? Некуда. Его нет. Шура делает то, что делает всегда – берет пса и идет в парк. Ремень поводка больно впивается в ладонь, когда он сжимает его со всей силы, смотря, как Бутч носится между деревьев. Он всегда приходит с ним на одно и тоже место, на одну и ту же лавочку, где полтора месяца назад встретил того человека, с такими же пустыми, как и у Левки, глазами. Приходит исправно, каждый вечер, будто надеется столкнуться с ним еще раз, будто этот человек в состоянии дать ему какие-то ответы. Шура вообще не уверен, что этот человек был, что у него действительно были такие глаза, но переутомленный мозг не сыграл с ним злую шутку. Человек не приходит, шум деревьев не складывается в неясный шепот, и Шура чувствует себя обманутым. Будто бы признать тот факт, что он сходит с ума, было бы легче, чем цепляться за то, чего уже нет. Мимо проходят шумные компании, влюбленные парочки и собачники. Для мам с колясками уже поздно. Шура устало трет воспаленные глаза и упирается локтями в колени. Может, Лизка права? Может, пора выбраться из-под этой толщи воды, в которой он сам себя утопил, вернуться домой, вновь с головой уйти в работу… Даже мысленно это звучит как бред, а попробуй Шура составить из этой мысли что-то членораздельное, чтобы произнести вслух, то получится абракадабра. Возможно, думает он, смотря, как Бутч что-то раскапывает в кустах, если бы он знал, что произошло полгода назад, куда мог пропасть человек из своей собственной квартиры, ему было бы легче. Шура думает, что его убивает незнание, рождающее и питающее надежду, но, может, ему уже тоже пора это признать? Чтобы ни случилось тем февральским днем, оно случилось, и Левы теперь нет. И он теперь не вернется? Поставить вместо вопросительного знака точку у Шуры не получается. Не получается, но он думает, что завтра съездит домой. К детям. И на студию, посмотрит, как идет работа. Обязательно, он соберет себя и попытается стать не зрителем своей собственной жизни, а ее участником. У него получится. Обязательно. Лева бы этого хотел. Лева, кстати, почти перестает снится. Шура помнит еще его слова про то, что однажды он вернется с первыми лучами солнца, но после трех недель подрыва с рассветом убеждает сам себя, что это чертов бред. Что сны – это лишь то, что подкидывает его воспаленный разум, что никакого общения с Левой на самом деле нет, и Шура просто сам выдумывает себе эти диалоги, чтобы было не так больно. Его образ теперь – нечто размытое, он почти не говорит, и сколько бы Шура к нему не тянулся в ледяном холоде, не двигается ближе. Будто бы картинка размывается, память стирает любимые черты, будто на акварельный рисунок капают водой. Шуре страшно забыть, он раз за разом пролистывает их фотографии, уже затертые до дыр, но это не особо помогает. Я так много не успел тебе сказать. Знаешь ли ты, насколько на самом деле ты мне дорог? Знаешь ли ты, как сильно я тебя на самом деле люблю? Почему я не говорил тебе этого, когда ты был рядом? Почему сейчас я вынужден говорить с пустотой, которая мне не ответит? Он выныривает из своих мыслей, когда Бутч мокрым носом тычется ему в ладонь. Шура треплет пса между ушей, закуривает сигарету и продолжает сидеть на месте. Он думал, что время не лечит, но расставляет по местам, что проясняет тайны и загадки, но это чертово время шло: дни складывались в недели, недели в месяцы, а ясности во всем происходящем не прибавлялось. Вопросы, от которых уже тошнило почти реально, продолжали крутиться. Зачем? Почему? Кто? Где? Единственное, на что он мог ответить – когда. Впрочем, ему это никак не помогало. И что с этого знания, он помнит тот день почти поминутно, будто он вчера был, и что? Порой Шуре кажется, что если он будет прогонять его каждый раз, не давая стереться из памяти, то обязательно найдет ответ на свои вопросы, ему казалось, что он видит подсказку, ключ ко всему, но не может понять, что это он. - Ну почему ты не умеешь говорить, псина, а? – вопрошает Шура у Бутча, обхватывая его ладонями за морду. Умные глаза пса смотрят на него с жалостью, мол, это не я не умею, это ты не понимаешь. Иногда Шура думает о том, что Бутч весь действительно все видел. Он был в квартире в тот день, оставался со своим хозяином до последнего, пока что-то не произошло. И ведь это признавали все уже после: поведение пса изменилось. Будто по щелчку пальцев кто-то поменял озорного и задорного Бутча на совсем другого: боящегося оставаться одному, жмущегося к Шуре и часто скулящего без повода. Шура знает, что пес видел что-то, что изменило даже его. Невольно, он снова гоняет в голове воспоминания, старательно задвигая одно – завтра ровно полгода. Он вспоминает, как Лева не явился на репетицию, как почему-то отпустил своего водителя, хотя по Москве всегда предпочитал кататься только с ним, вспоминает их последний разговор, который состоялся утром того дня, пытаясь спустя долгие годы понять – а было ли тогда сказано что-то, что могло бы дать понять, что что-то идет не так? Или это мифическое что-то так и не было сказано? Лева казался ему совершенно обычным. Только исчез через несколько часов из своей собственной квартиры без следа. Шура думает, что отдал бы примерно все, чтобы Лева вернулся. Чтобы тот чертов холодный февральский день никогда не наступал. Чтобы были они, была их группа и их жизни, тесно переплетенные. Пусть домой занимает куда больше времени, чем обычно, потому что у Шуры гудит голова, и ноги не слушаются, словно он весь – кукла, набитая ватой. Он курит одну за одной, будто это как-то ему поможет прийти в себя хоть немного, но добивается только того, что в горле начинает першить, а пес рядом начинает безостановочно кашлять. Шура тушит последнюю и глубоко выдыхает прежде, чем зайти в подъезд. Все на каком-то автоматизме, действия, оточенные за полгода идеально, и он укладывается на до боли знакомый диван и ждет, когда Бутч уляжется рядом. Глаза слипаются, но сон витает рядом, никак не желая утащить его в свои руки полностью. Голова не проходит даже после двойной дозы обезболивающего, во рту суха, а в квартире внезапно душно, несмотря на то, что за окном стоит прохлада. Шура на грани сна и яви думает, приснится ли ему сегодня Лева. Может быть, хоть на пару мгновений, в честь полугода? Он падает в зыбкую темноту, будто спит, но чувствует, как рядом тяжело дышит Бутч, как поскуливает и сучит хвостом по его ноге. Он слышит невнятные голоса, будто кто-то говорит в соседней комнате тихо, ему на грудь будто что-то давит, сжимает горло. Он задыхается. Ему больно. Шура распахивает глаза резко, будто не спал совсем, что близко к правде, вместе с ним просыпается Бутч, вздергивающий голову и смотрящий в сторону коридора. Шура смотрит, как рассветный полумрак комнаты рассекает первый солнечный луч. На этот день обещали солнечную погоду. Он не понимает, что его разбудило, но тело будто на каких-то инстинктах дергается вперед, заставляя его встать с дивана и уставиться туда же, куда смотрит настороженный пес. Раз, два, три. Четыре. Пять. Он не сразу осознает, что считает чьи-то шаги, раздающиеся из коридора. Мозг отказывается работать, попытка вспомнить, запирал ли он дверь, ни к чему не приводит, но кто мог заявиться в такую рань? Шесть. Семь. Восемь. Тихо, почти бесшумно, но при этом оглушающе в рассветной тишине. Солнечный луч скользит дальше, разрезая тьму, и Шура следует за ним взглядом, смотря на человека, будто бы из ниоткуда появившегося в этой квартире. От ступней по голеням, коленям к бедрам, по рукам и торсу до груди и шеи. Лица. Шура знает, кто это. Шура в это отказывается верить и при этом верит так отчаянно, что становится страшно. Настанет день, и я приду с первым лучом солнца. День настал, и первый луч солнца разрезал мрак. Шура смотрит. Видит. Перед ним стоит Лева.