Неистовство влюбленных

Война есть отец всего, царь всего. Он сделал одних богами, других людьми, одних рабами, других свободными» (Гераклит из Эфеса, VI-V вв. до н. э., греческий философ) О МЕДУЗЕ       Говорят, что она превращает в камень тех, кто на нее взглянул, и что из нее вышел крылатый конь, когда Персей отрубил ей голову. Дело же обстоит так. Медуза была красивой гетерой, так что взглянувший на нее был сражен и как бы превращался в камень. Ведь и мы говорим: «Взглянув на нее, окаменел». Когда же явился Персей, она в него влюбилась, проела свое состояние и молодость свою погубила. Погубив свою молодость и состояние, она, состарившись, стала похожа на старую лошадь. Ведь цвет молодости всему голова, а его-то и отнял Персей. (Гераклит из Эфеса. Опровержение, или исцеление от мифов, переданных вопреки природе)       Распутный дом Аспасии, как храм, охраняли эфебы. Точнее, юные рабы, ряженные афинскими эфебами. Хламиды, кожаный легкий нагрудник, даже дротики и стрелы в руках. Но стоило зайти рабам за спину и становилось видно, что сзади этот маскарад держится на тоненьких тесемках. При желании гости могли пощупать и потискать круглые голые ягодицы, узкие поясницы, острые лопатки. При желании могли увести мальчиков в одну из садовых беседок, украшенных на манер мидийских шатров флагами, перьями, деревянными резными петушками. Развевающиеся на ветру разноцветные ленты опутывали беседки и полностью скрывали происходящее внутри. Пение флейт и кифар в саду и в доме разбавляли звуки удовольствия, как вода разбавляет вино — не утоляя жажду, но усиливая голод.       Около дымящегося жертвенника рабы надели на Анита венок. Сельдерей, петрушка и никаких фиалок.       В общем портике шумели разговоры, смех и музыка. Землю покрывали сардские ковры — ярче полоски звездного неба над головой и росписей на стенах за спинами пирующих. На расставленных полукругом и усыпанных подушками ложах наслаждалась вином, разговорами и танцем обнаженной танцовщицы вся пирейская знать. Канатчики, кожевники, производители лир, ламп, овцеводы и каменщики. Как и отец Анита, все они добились богатства своим трудом и умом. Ремесленники, презираемые аристократами, которым богатство досталось по наследству. И только труд земледельца аристократы считали достойным свободного человека.       На пиру у Аспасии Клеон играл в шашки с Писандром, под подвешенной к потолку чашей коттаба прыгал вместе с Евкратом, а выйдя во двор, помочился с Анитом и сообщил ему, что его отец наконец согласился поднять цены на кожу.       Аспасия появилась в ту пору ночи, когда в Пирее слышен плеск воды о Фалерские скалы. В блестящих одеждах, в вышитом золотом поясе, как у персидской царицы. Такой не стыдно в дельфийскую сокровищницу подарить. С волосами, распущенными, как у воинственной амазонки.       Увидел Анит и Лисикла, хозяина дома. Когда он пришел, Аспасия поднялась ему навстречу, взяла за руку и в знак близкой дружбы погладила его длинные пальцы. Рядом они смотрелись странно. Его тело и члены не знали пропорций и меры: длинные руки, короткие ноги, большая голова, маленький рот, широкие плечи, тонкая шея. Она — воплощение Афродиты, родившейся из пены, красоте которой завидовали все богини и земные женщины.       Между песнями, танцами, выступлениями фокусников и шутов говорили о делах и торговле. Аспасия оказалась прекрасно осведомлена о поставках лошадей, леса и зерна. О рифах у берегов Ионии, последних дарах, принесенных в храмы Аполлона и Афродиты на Делосе, о ценах на землю в колониях. Поддержала разговор о золотых рудниках во Фракии: на Фасосе и в Амфиполе. Посетовала на самосских и керкирских пиратов, которые грабят торговые корабли.       Когда разговор зашел о политике, речь Аспасии превратилась в похвальное слово Периклу.       — Я звала Перикла сегодня в Пирей, но не смогла оторвать его от государственных дел.       — Надеюсь, он не совсем утратил вкус к удовольствиям, — хмыкнул себе под нос Писандр.       — Нет, он по-прежнему самый лучший и внимательный любовник, которого я когда-либо знала, — улыбнулась Аспасия. — Что может быть привлекательнее мужчины, способного изменить мир? Ничто не возбуждает так гордость и восхищение женщины, как мужчина, который приумножает богатство, могущество и величие своего государства. Когда Перикл делится со мной своими планами, он зажигает во мне неистовую страсть. Неудержимое исступление страсти соединяет мою душу и тело в едином порыве и дарит божественное вдохновение. Рядом с Периклом я чувствую себя жрицей, пифией, сидящей на треножнике в святилище Дельфийского храма, вдыхающей опьяняющие видениями пары из трещины в земле и внимающей голосу бога.       Аспасия закрыла глаза. Под золотыми веками заметались зрачки.       — Пожалуй, я выпью неразбавленного вина за пифию и ее прозрения. — Евкрат спрятал раскрасневшееся лицо за кубком.       — За афинян. — На серебряной чаше в руке Аспасии танцевали хариты — три богини радости. — Афиняне победили персов и своей отвагой добились того, что все моря и земли стали для них доступными. За афинских мужей, самых страстных и неугомонных. Ведь если они чего-то желают, они уже считают это своим и добиваются желаемого изо всех сил. Вы все знаете, что я иностранка. Все слышали шуточки Кратина?       В темные холодные месяцы афиняне считали дни, оставшиеся до зимнего театрального карнавала Леней, когда комики выходят на сцену и смеются над неверными пьяными женами, глупыми мужьями, продажными женственными мальчиками, жадными развратными гетерами, болтливыми ораторами, богачами, стратегами, политиками, атлетами, безумными гадателями, мудрецами и богами. Возможно, на следующем карнавале, как и на прошлом, Кратин со своими пошлостями снова обойдет всех поэтов и завоюет венок и амфору с маслом.       — Вчера встретил Кратина на агоре, он упросил меня угостить его вином, а когда мы напились, обещал посвятить мне пьесу, — сказал иностранный купец с мягким ионийским говором.       — Его пьеса может навсегда испортить тебе репутацию. — Писандр подкинул оливку к потолку и поймал ее ртом.        — Я родилась в Милете и люблю свою родину. Но я считаю Афины центром Эллады.       Гости закивали, двое или трое захлопали в ладоши. Аспасия протянула руку к смуглому иностранцу, обвешанному золотыми цепочками, как персидский сатрап.       — Думаю, мои друзья из Византии, Милета и Хиоса согласятся, что здесь, в Афинах, каждый приезжий может найти для себя занятие и добиться успеха и богатства, — Золотые Цепочки кивнул, подтверждая ее слова.       — Я приехала в Афины десять лет назад. И никто не скажет, что за это время я малого достигла.       Смех, кивки, улыбки, шепот.       — Но мои успехи ничто по сравнению с достижениями города. Каждый день я наблюдаю, как город и его граждане богатеют. Вспомни, Клеон, семь лет назад мы ели перепелов в таверне и вздыхали о том, как бы к ним подошел сладко-острый египетский соус.       — Это были не перепела, а фалерская селедка, милая, — Клеон улыбнулся Аспасии.       Она беззаботно рассмеялась.       — А теперь у нас есть и египетские приправы, и сардские ткани. Всё, чем славятся Эллада, Мидия и Ливия, можно купить в Афинах! Афиняне не только владеют тем, чем славятся города, но и тем, что скрыто под землей. Ведь они смогли отвоевать и присвоить себе золотые рудники во Фракии.       — Это правда!       — Клянусь Гермесом, богом путешественников и торговцев, это так.       — Думаю, все согласятся, что процветают афиняне благодаря своим хорошим законам. Афинское демократическое устройство впервые показало свою силу в персидских войнах. Персы превосходили афинян количеством, но войско, состоящее из свободных и равных людей, всегда сражается доблестнее, чем войско царских рабов. Ведь рабы сражаются за царя, за деньги, а свободные люди — за свои интересы. Я не ошибусь, если скажу, что и богатства афиняне добились благодаря своим хорошим и полезным законам. Законы, которые приняло народное собрание по предложению Перикла и его друзей, сделали нашу демократию непобедимой и возвысили афинян над всеми эллинами. В Афинах не постыдно быть бедным, стыдно не добиваться богатства и не участвовать в общественной жизни. Благодаря Периклу каждый бедняк теперь может занять государственную должность и получать за это деньги, не беспокоясь о том, что, пока он не работает в поле или мастерской, его семье придется голодать. Перикл также позаботился, чтобы важные должности занимали люди, прославившиеся своими делами и речами, а не тем, что принадлежат к известным аристократическим родам. Для вас же, новой пирейской знати, самым важным из нововведений Перикла стал закон о гражданстве. Он ограничил аристократов и укрепил ваши позиции. Раньше аристократы брали себе в жены фракийских и спартанских принцесс и дочерей ионийских тиранов, а с ними в приданое получали полезные связи, торговые преимущества, заморские деньги и земли. Ради вас и будущего ваших детей Перикл лишил гражданских прав потомков афинских аристократов и иноземных принцесс. Ведь согласно его закону афинским гражданином становится только тот, у кого отец и мать родились в Афинах. Отныне благодаря Периклу граждане Афин добиваются успеха, богатства и славы своим трудолюбием и отвагой, а не семейными связями. — Аспасия сделала глоток вина. — Вы знаете, я родила Периклу сына. Из-за моего милетского происхождения мой сын никогда не станет афинским гражданином. Он не сможет наследовать отцу, не будет пользоваться равными с вами правами. Но даже ради нашего сына Перикл не отступился от своих принципов. Принципов, которые расширяют и закрепляют право каждого свободнорожденного в Афинах. Ваши права.       Анит улыбнулся. Не мог не улыбаться. Вино и музыка приятно затуманили мысли. Глаза слезились от ароматических масел. Рабы свернули в центре зала ковры и расставили подносы с углями. Девушка, на выступление которой звала Анита посмотреть Саламбкхо, появилась перед гостями обнаженной. Тонкие красные ленты обвивали гибкое тело, опутывали прекрасные полные ляжки и скрещивались между тяжелых грудей. Интересно, сидящая на треножнике над трещиной в земле пифия так же расставляет ноги, как девушка, переступающая по углям? Образы в голове Анита плыли, сливались, перетекали из одного в другой, как движения танцовщицы. Когда девушка прогнулась назад, стало заметно, что между ног кожа ее выкрашена в такой же в красный цвет, как ее улыбающиеся губы. От танца невозможно было отвести взгляд. Когда он закончился, увешанный цепочками иностранный купец усадил танцовщицу на свое ложе и облизал каждый палец на ее ножках.       Потом выступал глотатель огня, обнаженный, блестящий от масла мальчишка со змеящейся по узкой спине косой. За ним вышла певица. После рабы принесли рукодельное дерево с развешанными на нем сладостями. Смысл игры заключался в том, чтобы загадать желание и без помощи рук съесть засахаренный фрукт или орех. Верхние ветки дерева быстро опустели. Добираясь до нижних, гости встали на колени. Когда Писандр наклонился, Евкрат дал ему под зад. Сам Писандр наступил на плащ заползшего под дерево торговца. Аспасия опустилась на четвереньки и слизала с ветки медовое угощение, смех окружающих стал похож на хрипы и всхлипы.       Клеон ненадолго исчез и вернулся из верхних комнат с гетерой. Она вытянулась около него на ложе, а он поглаживал ей спину. Анит подивился плохому вкусу Клеона. Девчонка была низкорослой и худой, с короткими шеей и ногами.       Ближе к рассвету, в пору, когда чайки кричат особенно отчаянно, Анит прогулялся по саду. Послушал вой ветра и шум прибоя, проветрил голову. Когда он вернулся в портик, музыка притихла, одни гости спали, другие лениво заигрывали с гетерами. Многие исчезли — наверное, поднялись наверх или уединились в беседках. Среди самых стойких и неутомимых оказались Лисикл, Аспасия и Клеон. Для них рабы принесли еще два кувшина вина и голубей на вертелах. Клеон мало ел, больше кормил с рук свою некрасивую девчонку.

***

      Когда в доках застучали молотки и запахло смолой, Анит с Клеоном перебрались в купальни. На костре в большом котле рабы грели воду. Стояло лето, но, подражая обычаям изнеженных ионийцев, один из трех маленьких бассейнов в купальнях Аспасии наполнили кипятком. Между бассейнами в корзинах лежали скребки, мочалки, на камнях стояли миски с яичной скорлупой и зернами — для очистки кожи, склянки с благовониями и маслами.       — Сейчас ему особенно нужна наша поддержка. — Клеон скинул помявшийся за ночь хитон. Высокий, с мускулистым торсом и тонкими ногами, он, не морщась, погрузился в кипяток.       — Периклу? Почему?       — Его враги скажут, что он задумал поход на Самос, чтобы поддержать Милет. Точнее, милетскую родню Аспасии.       — А это не так? — Анит погрузил руку в горячую воду. Запястье, локоть. Пар ударил в лицо, губы стали солеными от пота.       — Не совсем так. Самос и Милет сцепились из-за пограничной Приены. Поселок на пять дворов, но с большим пастбищем и полем. И Самос, и Милет считают, что имеют право на Приену. И Самос, и Милет — члены Афинского союза. Десять лет назад, когда Перикл стал стратегом, он ограничил действия судов в союзных городах. За местными судами осталось право разбирать дела, касающиеся мелких краж. А все серьезные споры, вроде убийств, наследования, нарушения прав аренды земли, условий займа, должны рассматриваться судом присяжных в Афинах.       Отец Анита часто повторял, что дружба с нужными людьми помогает нажить состояние. Он обменивался подарками, посылал мясо после жертвоприношений многим афинским судьям-дикастам. Большинство из них были стариками-бездельниками и ничего в жизни не добились, кроме медной таблички судьи, которую унесут с собой в могилу. Но если этих стариков послушать, все они гордились тем, что в молодости участвовали в военном походе на Эвбею, в Беотию, Халкиду, Македонию, Фракию, Кипр или Египет, а в старости могут заниматься важными государственными делами и вершить судьбы афинян и союзников.       — Улавливаешь смысл, Анит?       — Самос и Милет начали войну… — Анит опустил ноги в горячую воду.       — А должны были привезти спор о Приене в Афинский суд. — Клеон хмыкнул, растирая до бордовых пятен локти смесью зерен, яичной скорлупы и масла. — Самосский правитель, Мелисс, решил, что дело проиграет, потому что афинский лидер — или тиран, как называют Перикла союзники, — спит с милетской шлюхой Аспасией и захочет подарить спорную территорию Приены ее родне. В чем-чем, а в недальновидности Мелисса обвинить нельзя. Но главное в этой истории не то, что Перикл хочет угодить Аспасии, а то, что, если союзный город нападает на другой союзный город, он совершает мятеж против Афин. Если оставить такой бунт безнаказанным, завтра против Афин повернется еще один союзный город, а за ним еще один. Они ведь не друзья нам. Они подчиняются нам только потому, что боятся нас. Стоит афинянам проявить слабость, как союзники ударят их в спину: отложатся, заключат союзы с персами, спартанцами, коринфянами и превратятся в наших врагов, которые только и думают, как откусить от Афин кусок. Враги Перикла распускают слухи, что война с Самосом выгодна только Периклу, Аспасии и ее милетской родне, но это не так. Эта война нужна нам всем, чтобы продемонстрировать силу Афин и поставить союзников на место. Если, конечно, мы не хотим пережить распад Афинского союза: прощай форос, оплаты судьям и чиновникам, прощай прекрасный Акрополь, прощай самый мощный флот, профессиональные моряки и воины-наемники, здравствуй пустая казна. Если союз распадется, из самого богатого и сильного города Эллады мы превратимся в нищий и слабый. Афиняне не могут позволить себе распада союза. После поражения в Египте мы смогли остановить голод в Аттике только потому, что закупили зерно на деньги из союзной казны.       — А кто враги Перикла?       — Филаиды? Перикл пережил Кимона и выжил из Афин Фукидида. Сейчас во главе рода стоят сыновья Кимона, глупые мальчишки, которых никто не воспринимает всерьез, но у которых достаточно денег, чтобы портить воздух в Афинах, заказывая слухи и порочащие Перикла стишки посредственным поэтам. Между прочим, деньги эти из Фракии. Против Филаидов Перикл и принял закон о гражданстве, о котором пела сегодня Аспасия. У Филаидов в роду полно фракийских и спартанских принцесс. Алкмеониды? Родня, с которой Перикл не пожелал делиться своей властью. Аристократы, владеющие землей в Аттике, считающие, что, построив Длинные стены и создав профессиональный флот, Перикл укрепил положение корабельной черни и городской бедноты и лишил политического влияния земледельцев-гоплитов и всадников. Один из богачей Пирея? Кто слишком возгордился своим богатством и решил, что Перикл слишком стар и больше не приносит пользы государству?       Анит спрыгнул в бассейн, жар затопил грудь, дыхание перехватило.

***

      В знойный полдень, когда певчие птицы спят, а храмы полны ищущими тень людьми, торговцы на агоре закрывают лавки и ложатся в тени платанов, Анит увидел перед памятником древнего царя Кодра спорящих мальчишек.       — Пусть твоего отца называют самым богатым в Афинах, — мальчишка с мелкими колечками кудрей и покрасневшими шелушащимися плечами топнул ногой. — Но я происхожу из царского рода. А мой прадед, великий мудрец Солон, во время смуты принес городу мир и законы.       — Ах, Критий, ты, наверное, забыл, что афинский тиран Писистрат тоже твой предок? — Каллий, сын Гиппоника, жреца-дадурха Элевсинского культа, сегодня не выглядел сонным и вялым, как в палестре. Он упер руки в бока и выпятил худую грудь.       Всё утро Анит провел на агоре. Когда жара спадет, он собирался сходить в Ликей и полюбоваться Алкивиадом. Отдыхая от суеты рынка, присел в тени двухэтажного дома и достал мешочек с сушеным виноградом.       — Мой прадед Солон первым восстал против тирана! Первым взял меч и вышел на улицу защищать закон.       — Но афиняне не пошли за ним, потому что он был нищим! — Каллий показал язык.       — Твои предки, Каллий, и другие аристократы не поддержали моего прадеда, потому что струсили! Они дождались, когда Алкмеониды заручатся поддержкой спартанцев, и только тогда выступили против тирана! Но среди моих предков никогда трусов не было.       — Не сын ли Писистрата, твой предок, после изгнания из Афин сбежал к персам и стал им прислуживать? Что же, по-твоему, хуже, Критий: быть трусом или предателем? А может, скажешь, что предатель может быть смелым?       Критий тряхнул кудрями, проглотил оскорбление и повернул лицо к статуе. Мраморный царь смотрел на север, туда, где Аттика соединяется с Беотией. Как и в легенде, за спиной царя Кодра лежал Акрополь, а перед ним — Керамик и городские ворота.       — Уж точно деньги моей семьи больше блага принесли афинянам, чем жажда славы всех Кодридов вместе взятых, — пропищал Каллий. — Моя семья всегда поддерживала друзей и оказала множество услуг Афинам. Если Алкмеониды и призвали спартанцев для свержения тиранов, то сделали они это на деньги Кериков. Женившись на женщине из нашей семьи, Мегакл из Алкмеонидов на полученные в приданое деньги подкупил дельфийских жрецов. Благодаря этому подкупу пифия раз за разом выдавала спартанцам пророчество, что они должны освободить Афины от тирании. Любой знаменитый в Афинах человек так или иначе обязан своим восхождением деньгам Кериков. Мой дед помог Кимону, сыну Мильтиада из рода Филаидов, стать великим полководцем.       Критий фыркнул. Солнце в полдень светило так ярко, что мир стал бесцветным. Лишь когда тень орла накрыла мальчишек, стало видно, как пылают у Крития щеки.       — Все знают, что афиняне оштрафовали Мильтиада на пятьдесят талантов. Мильтиад умер, а у Кимона не было денег уплатить отцовский долг. Если бы мой дед не женился на Элпинике, сестре Кимона, и не оплатил долг, Кимон до сих пор жил бы в атимии, не имея полных гражданских прав, и не мог бы заниматься политикой. Когда Периклу нужна была поддержка, мой отец отдал ему свою жену и мою мать вместе с ее приданым. Землями и серебром! А твоя родня, Критий? Если бы мой дед Каллий, когда поехал заключать мир с персами, не взял твоего дядю Пирилампа с собой к персидскому двору, он остался бы нищим. Не разбогатей Пириламп с помощью благодеяний моего деда, он не смог бы одалживать деньги твоему отцу, и твой отец не смог бы оплатить тебе лучших учителей в Афинах.       Было так тихо, что можно услышать, как камешек скатился по склону Акрополя, а в Керамике встряхнулась собака.       — Ты говоришь, как торговец, Каллий. По-твоему, выходит, что всё можно купить. Но в мире есть много вещей, перед которыми деньги бессильны. Мой предок, последний афинский царь Кодр, отдал свою жизнь, спасая Аттику. Когда в старые времена вспыхнула война между Спартой и Афинами, Дельфийский оракул предрек, что спартанцы будут разбиты, когда умрет афинский царь. Узнав о пророчестве, Кодр вышел за стены города. — Критий набрал полную грудь воздуха и повернулся лицом к северу. Глаза его заслезились, будто он видел сквозь время окружающих Город врагов. А может быть, враги все ещё были там? Притаились за Кифероном и готовились напасть? — Царь Кодр сражался в простой одежде и с легким вооружением, разил врагов, пока его не убили. Когда спартанцы поняли, кого они убили, они сразу отступили от Афин.       Каллий, сын элевсинского дадурха Гиппоника, внук Каллия из рода Кериков, почесал макушку.       — Вот к какой доблести стоит стремиться, — продолжал Критий. — А все твои разговоры о деньгах смешны и мелочны.       — Сказал тот, чей отец одолжил вчера деньги у моего, — хохотнул Каллий.       Двое вспотевших и запыхавшихся рабов налетели на мальчишек. Хватали, трясли, отвешивали подзатыльники и толкали коленями под зад.       — Мальчику из приличной и благородной семьи не годится шляться по городу одному, без присмотра старших. Мальчику из благородной семьи днем следует быть в гимнасии, слушать учителей, делать упражнения, играть на кифаре и флейте.       Два мелких аристократа с алыми от стыда ушами и шеями всю дорогу до Ликея смотрели себе под ноги и молчали.       В парке под деревьями дети обучались грамматике. На стадионе мальчишки занимались прыжками, бегом и борьбой под крики учителей гимнастики. Едва надзиратели-рабы повернулись к фонтанчику с водой, Критий и Каллий поспешили скрыться. Каллий скользнул в купальни. Видно, собирался дождаться там конца занятий. А Критий, ненадолго задумавшись, вздохнул и пошел к тенистым аллеям, стараясь не попадаться на глаза прогуливающимся под деревьями и болтающим в портике мужам.       Анит оглядел стадион и не увидел Алкивиада. Вернувшись в парк, он присмотрелся к мальчикам, сидящим вокруг учителя и распевающим Гомера. Чисто вымытые после гимнастических упражнений, смазанные маслом, причесанные, с венками на головах. Алкивиада среди них не оказалось.       Около статуи Геракла трое мальчиков младше десяти лет заучивали Гесиода, повторяя за учителем:       — Лучшим сокровищем люди считают язык неболтливый.       Хор голосов то и дело срывался на некрасивый писк. Не было Алкивиада и среди мальчиков, обсуждающих с учителем советы Гомера об управлении конной упряжкой на состязаниях.       В конце аллеи желтел паросским мрамором храм Аполлона. Около западного фасада горбились над розовыми кустами рабы. В портике между колоннами ходили учителя и мальчики с развернутыми и упакованными в тубус из дубленой кожи свитками. Еще в бытность свою эфебом Анит слышал, что в сокровищнице храма много книг.       Над головой запел соловей, когда Анит увидел Алкивиада.       Прижимая к груди свиток папируса, он шел рядом с учителем, опустив голову. Летний ветер вплетал его влажные волосы в венок. Учитель грамматики, круглолицый Евфилет — Анит часто видел его в Ликее и на рынке, — привык одеваться в простые невзрачные коричневые хитоны и гиматии и слишком много времени проводить у цирюльника, тщательно завивая и смазывая маслом свою бороду и волосы.       Алкивиад и Евфилет направились в сторону Анита. Поддавшись неясному порыву, он скользнул за финиковое дерево. Испачкал руки липким сладким соком.       — Хорошо, что ты взял с собой папирус, который я тебе дал. Открой его и прочитай седьмой стих, — Евфилем говорил с Алкивиадом, но взглядом ощупывал аллеи.       — Мне не нужно читать, я знаю его наизусть.       Аниту показалось, что он слышит вызов в голосе Алкивиада. Евфилем поморщился.       — Тогда повтори и постарайся без ошибок.       — Целому голоду часто в ответе бывать плиходилось       За человека, котолый глешит и тволит беззаконие       Беды великие сводит им с неба Клонион:       Голод совместно с чумой. Исчезают со света налоды.       Женщины больше детей не ложают, и гибнут дома их.       — А говорил, что выучил.       — Я не опустил ни слова.       — Однако то, что ты сейчас произнес, больше походило на гогот гусей, чем на поэму великого Гесиода.       Анит выглянул из-за дерева, как раз когда Алкивиад повернул голову в его сторону. Миг Алкивиад смотрел на него в упор и одновременно как будто сквозь него. Казалось, он вообще сейчас ничего и никого не замечал.       — Я уверен, если бы ты приложил больше усилий, повторял упражнения, которые я тебе назначил, усерднее, а не ленился, ты бы смог победить свой недостаток.       Алкивиад смотрел на стадион, где, зажав в руках мешочки с песком, мальчишки прыгали в длину. Впрочем, вряд ли он следил за их состязанием, скорее, он выглядел спящим наяву.       — Я знал твоего отца. — Евфилем заложил руки за спину и обошел вокруг Алкивиада. — Он был достойным, благородным человеком. Если бы он услышал, как его сын картавит, он почувствовал бы себя оскорбленным и забил бы себе уши шерстью. — Евфилем остановился слева от Алкивиада и прищурился, пытаясь понять, куда мальчик смотрит. — Когда картавит ремесленник, торговец, батрак или раб, все смеются над ним, но образованным людям и в голову не придет требовать от низких людей добродетели. Совсем иначе обстоит дело с людьми благородными. Для них потакание своим слабостям считается постыдным. Юноша из благородной семьи должен стремиться к идеалу калокагатии, стать прекрасными и телом, и душевными качествами. Твой опекун тратит деньги на твое образование, нанимает для тебе лучших учителей. Он хочет вырастить из тебя человека достойного и прославленного. Ты же понимаешь, что человек не может быть добродетельным в одном, но скверным в другом? — Евфилем склонился к уху Алкивиада: — Добродетельный человек добродетелен во всем. Мы смеемся над изнеженными, женственными юношами, которые не умеют бросить копье. Мы насмехаемся над атлетами, которые, забыв спорт, обжираются и толстеют. Люди, не следящие за своей внешностью, вызывают у нас пренебрежение и отвращение. Людей, не умеющих вести беседу, мы называем неприятными и грубыми. — Евфилем коснулся губами волос Алкивиада, погладил его ягодицы, сунул руку под его короткий хитон.       Словно очнувшись от сна, Алкивиад отшатнулся и ударил учителя свитком по лицу. Нос Евфилема мгновенно покраснел, а глаза заслезились. Приложив ладонь к переносице, Евфилем потянулся к Алкивиаду. Алкивиад снова ударил: папирусом по лбу и пяткой под правое колено. Евфилем осел на землю и распахнул рот, будто хотел закричать, но не произнес ни слова.       Алкивиад развернулся и быстро зашагал к купальням и портику, где присматривающие за мальчиками рабы расставляли корзины с лепешками для обеда.       — Остановись, негодяй! — Евфилем, прихрамывая, засеменил за ним.       Анит вышел из-за дерева и едва не сбил с ног мелкого Крития. Лицо у него было краснее, чем во время спора с Каллием, краснее, чем когда он сносил унизительные пинки и подзатыльники от рабов. Как и Анит, он слышал, что сказал Евфилем, и видел, что он сделал.       — Бесстыдник. Богами клянусь, никогда у меня не было такого самовлюбленного и дерзкого ученика! — прокричал Евфилем и взмахнул руками, призывая в свидетели мужей на аллеях и в портиках.       Двое рабов отвлеклись от лепешек и вышли из тени на солнце. Алкивиад врезался в них на полном ходу. Желая уйти, скрыться, исчезнуть, он попытался проскользнуть мимо рабов. Рабы, наоборот, стремясь уступить мальчику дорогу, шагнули в сторону и снова столкнулись с ним. Подоспевший Евфилем схватил Алкивиада за плечо.       — Зевс свидетель, этот мальчик испорчен. Нетерпелив, слишком многое о себе мнит, не признает дисциплины и не уважает старших.       — Молодые люди не хотят больше слушаться стариков, — вздохнул худощавый старец, рисуя своим посохом из маслины круг на песке.       — В наши времена сыновья бьют отцов и подают на них в суд, — резко гаркнул мужчина с жирными губами и куриной лапкой в руках.       — Раньше мальчики были скромнее и стыдливее, — Посох Из Маслины подцепил с земли цветок и поднял его в воздух, разглядывая.       — В наше время обнаженные мальчики, когда садились на землю в палестре, прикрывали пах коленями. А вставая, стирали с песка следы своих половинок, чтобы не дразнить мужчин. И маслом ниже пояса не мазались, — проскрипел старик без хитона под гиматием — нищий, из тех, что приходят в палестру в надежде перекусить и выпить даром.       — Феб свидетель, он меня ударил. Взгляните на мое лицо! — Евфилем толкнул Алкивиада к мужам, рассевшимся на лавке в портике. — Безрассудный, неконтролируемый, безумный мальчишка попросил у меня свиток Гомера, а когда я дал ему, ударил меня палкой! Он безумен и испорчен! И пусть его красота никого не обманывает. Нередко бывает, что именно когда мальчик осознает свою красоту, его душа начинает развращаться. Сын Клиния знает, что красив, и решил, что это делает его лучше других. Разве вы не заметили, как он любуется собой, когда выходит из купальни? Как он выбирает самый красивый венок для себя? Разве не случалось вам наблюдать, как он проходит мимо поклонников, даже не глядя на тех, кто пытается с ним заговорить? А ведь это достойные, уважаемые люди города. Мужчины взрослые и влиятельные из благородных, которые хотели бы его многому научить, поделиться с ним своим опытом. Он же, заносчивый мальчишка, воспринимает их поклонение как должное, как что-то само собой разумеющееся и не испытывает ни благодарности, ни стеснения перед ними. Такой мальчишка думает только об одном: как подороже продать свою красоту. Как торговец на рынке товар, он выставляет себя напоказ. Он даже дом и семью своего опекуна не уважает! Перед гостями Перикла он, как продажная девка, насильно поцеловал в губы уважаемого человека, стратега и поэта.       Анит огляделся: до чего же быстро в Афинах распространяются слухи.       Старики зароптали.       — Речь о Софокле?       — Эсхил никогда не отступал перед врагом на поле брани, а как начал проигрывать театральные битвы — сразу бросил щит и сбежал в Сицилию, — посмеялся старик с посохом из маслины.       — А может, Еврипид приходил к Периклу?       — Я слышал историю с поцелуем от стратега Гагнона. Только он говорил, что Софокл поцеловал сына Клиния. Обманом подманил и поцеловал.       — Это известное оправдание мальчиков, которые отдаются в переулке. Меня обманули, застали врасплох.       — Вы только поглядите, как он на нас смотрит!       — Со злостью! С вызовом! Уверен, многих любителей объезжать мальчиков такой взгляд заводит.       — Как покраснел, определенно чувствует себя виноватым.       — Скромный мальчик опустил бы глаза.       Алкивиад бросился к рабам.       — Уходим, — дрожащим голосом обратился он к волосатому финикийцу. — Быстлее.       Прыгуны и метатели копий забросили свои снаряды, подтянулись на шум обсуждавшие Гомера учителя и дети.       — Идем, шевелись, пожалуйста, — Критий схватил за локоть своего раба. Судя по пятнам и крошкам на хитоне, тот успел выпить и закусить. — Давай уйдем, пока здесь не началась драка.       — А что случилось? Что за мальчик приставал к учителю?       — Ради богов, заткнись, идиот, — зашипел Критий.       Второй раз за день Анит пошел за Критием и его рабом. От жертвенника Эрота перед Ликеем тянулся дымок погасшего костра. В траве кувыркались мыши. У ручья спал толстяк. Около памятника полководцу Толмиду застыла бедно одетая женщина с кувшином на голове.       Критий нагнал Алкивиада. Солнце светило мальчишкам в затылки. Выкрасило волосы Алкивиада в красный цвет, такой же, как его щеки.       Анита отделяло от мальчиков около двадцати шагов, он не слышал, о чем они говорили. Зато рабы, чем ближе подходили к городу, тем громче спорили, где лучше выпить вина вечером.       Участок городской стены у Диохаровых ворот был одним из самых древних. На разного размера наспех сложенных камнях можно было прочитать эпитафии. Большинство этих камней были надгробными памятниками до того, как Фемистокл велел срочно окружить Афины защитной стеной.       В Керамике около гробницы Ипполита, несчастного сына Тесея, к которому воспылала любовной страстью мачеха, а когда он ей отказал, оклеветала его перед отцом, мальчишки замедлили шаг. Анит тоже остановился. Алкивиад и Критий шагнули в тень гробницы Ипполита, одновременно положили руки друг другу на плечи, синхронно наклонили головы и улыбнулись. Алкивиад первым перестал улыбаться и коснулся губами губ Крития.       Анит поскользнулся, едва не вывернул лодыжку. Ему казалось, поцелуй мальчишек длился вечно. Потом они отступили друг от друга и направились вверх по улице. Останавливались поглазеть на сладости и кубки, толкались и смеялись, будто сегодня у них выдался особенно счастливый день. Будто одного из них сегодня не лапали и не оскорбляли, а второго рабы не унижали подзатыльниками.

***

      Фрасибул сидел в саду под деревом и обстругивал кухонным ножом ветку. Заострил один конец как стрелу и работал над вторым. Раскинутые в стороны ноги, приоткрытый рот выдавали его расслабленность. Заметив Анита, Фрасибул напрягся, насторожился, перегруппировался.       Солнце висело за домом. Его свет пробивался между листьями и ветками яблони, засыпал Фрасибула золотым песком, осколками, бликами. Аниту захотелось увидеть, как мальчик краснеет. Он мог наговорить ему гадостей, как Евфилет Алкивиаду, но выбрал другой путь.       — Ты когда-нибудь был с мужчиной?       Фрасибул резко мотнул головой. Хотел ответить «нет», но остановился, не закончив движения.       — С тобой, — тихо признал он. На скулах и груди появился лихорадочный румянец.       — Ты красивый мальчик. Ты выходил в город. Не ври мне. Неужели никто на агоре не запускал тебе руку под хитон или не зажимал тебя в переулке?       — Однажды. — Фрасибул сжал челюсти. Над садом пролетел орел, полоснул тенями по лицу Фрасибула, сделав его бледным.       — И тот мужчина — он тебя лапал, прижимался к тебе, терся о тебя?       — Он попытался. Когда он обнял меня, я ударил его в колено.       Анит расхохотался.       — Ты молодец. А когда я засунул в рот тебе член, о чем ты думал?       — О том, что лучше так, чем…       — Чем если я зажму тебя у стены и попытаюсь втиснуться в твою задницу?        Солнце скрылось за домом, забрав с собой способность Фрасибула краснеть. Он был бледен, сгустившиеся вокруг тени окрасили его плотно стиснутые губы в синий, нарисовали круги под глазами.       Анит приблизился. Макушка мальчика едва доставала ему до плеча. Не желая пугать Фрасибула, Анит погладил его руку. Фрасибул вздрогнул, но не отшатнулся. Прикосновения были ему неприятны, но он собирался сдержать обещание. Одной рукой сжав запястье Фрасибула, второй Анит скомкал подол его короткого хитона. К бедру мальчишки, гладкому и твердому, прилипли травинки и песчинки. Анит смахнул их, накрыл ладонью ягодицу. Маленькая, круглая, размерами похожая на дыню, но теплее, нежнее, мягче. Анит сжал пальцы, Фрасибул с шипением втянул в себя воздух, но остался на месте.       Анит закрыл глаза, коснулся пальцами копчика, представляя на месте Фрасибула другого мальчика. Перебирая кончиками пальцев по горячей и влажной коже, Анит проследил изгибы половинок и забрался рукой между мальчишеских ног. Фрасибул стиснул бедра, пришлось поцарапать его, чтобы дотронуться до яичек. Маленьких и нежных. Рука, окруженная чужим телом, горела, словно Анит опустил ее в кипяток.       Сосредоточенный на своих ощущениях, Анит перебрал редкие волосы в паху Фрасибула, ощупал тонкую пульсирующую вену и открыл глаза. Какая у мальчика тонкая кожа. Синие вены светились через нее на груди и плече, дергали кожу на шее. Прищурившись и стиснув челюсти, Фрасибул не моргая смотрел Аниту прямо в лицо. Так смотрит лучник на свою цель.       — Не бойся. Я не сделаю с тобой ничего без твоего разрешения. — Анит склонился к мальчику и осторожно коснулся губами уголка его рта. Согрел его искусанные губы своим дыханием, затянул в себя нижнюю, прижался плотнее.       Убрав руки от паха Фрасибула, Анит погладил его виски и напряженный подбородок. Зарылся пальцами в спутанные волосы и удивился их жесткости и непокорности. Почувствовал радость и восторг, когда Фрасибул прикрыл глаза и закинул назад голову, отдавая Аниту свои губы.

***

      Отец Анита еще помнил времена, когда народные собрания проводились на агоре. И хотя позднее их перенесли на Пникс, чтобы не мешать торговле, всё равно в дни народных собраний большинство лавок на главной базарной площади пустовали. С рассвета на агоре собирались люди с подушками, кувшинами, семечками, орешками, бобами, лепешками и маслинами. По пути на Пникс они приветствовали знакомых, показывали пальцами на богачей, попрошаек, гадателей и городских безумцев.       — Вот сын Аристида. Его отец был справедливым государственным мужем. За это отпрыскам его досталось вечное содержание от государства и почетные места в первом ряду на собрании и в театре. А сам сын великого политика бестолков и неудачлив в делах.       — А рядом с ним, разодет, как перс, сын архитектора Гипподама, построившего прямые улицы нашего Пирея. Бездельнику тоже почетное место досталось за заслуги отца.       — А вот известный атлет, победитель Немейских, Олимпийских и Пифийских игр. Посмотри, как этот борец растолстел. Не повезет тем, кто будет сидеть на собрании позади него.       Старики, как обычно, осуждали молодежь:       — В наше время безбородые стыдились ходить на собрание. Место эфебов — дежурить у городских ворот, храмов и охранять границы Аттики.       Природа не наделила Анита волосатостью. И всё же за своей бородкой он тщательно ухаживал. Подстригал, смазывал маслом, завивал концы, выбеливал сардскими мазями кожу над верхней губой, чтобы даже издали никто не заподозрил, что он не чисто выбрил под носом.       Рассаживаясь на Пниксе, люди делились сплетнями и слухами. Анит пристроился около Клеона, трущего опухшее после попойки лицо.       Пританы появились, когда утренняя влага испарилась, а солнце поднялось достаточно высоко, чтобы заставить бедняков надвинуть войлочные шапки на глаза, а мужей с непокрытыми головами — хмуриться. Люди побогаче растянули над головами навесы.       Пятьдесят пританов, одетые в белое почтенные седовласые мужи. Все из филы Эрехтеи, которой выпало дежурить в этом месяце. От имени Совета пятисот они целыми днями сидели в Пританее, принимали послов из других полисов, выслушивали предложения ораторов, стратегов и выносили их на обсуждение народного собрания. За пританами двигались жрецы, глашатаи и государственные рабы-скифы с татуировками совы, символа Афины, на лбах и шеях. В руках скифы покачивали красные бечевки, предназначенные для усмирения разбушевавшихся граждан.       Жрецы развели костры на четырех жертвенниках, плеснули масла, сожгли пшеницу и ветви оливы. Попросили богов Олимпийских, Дельфийских и Делосских ниспослать афинским гражданам благоразумие и рассудительность.       Глашатай выпятил колесом грудь и зачитал план собрания.       Предложение о войне с Самосом внес Лисикл.       — Это его первое публичное выступление. — Клеон глотнул из своего меха и прополоскал рот разбавленным вином.       Лисикл сначала крутил головой, частил и спотыкался, потом уставился в одну точку и, растягивая слова, будто поет застольную песню, завел речь о могуществе Афин. Анит заметил, что его доводы полностью совпали с высказываниями Аспасии на пиру, за исключением описания ее чувств к Периклу. Складывалось впечатление, что она опробовала речь на своих гостях, перед тем как подарить ее Лисиклу для выступления в Народном собрании. Концовка речи про необходимость войны с Самосом была краткой и в более мягкой форме повторяла слова Клеона о необходимости сохранить Афинский союз.       После Лисикла выступил милетский посол. Купец, который в доме у Аспасии облизывал ноги гетеры, поднялся на огороженную красными лентами трибуну, поблагодарил друзей за защиту и покровительство.       — Граждане афиняне, наши города давно связывает дружба. По всей Элладе о вас, афинянах, идет слава как о людях, которые отличаются отвагой, справедливостью и свободолюбием и всегда приходят на помощь друзьям. Нашему городу Милету вы помогали дважды. Первый раз, когда милетиняне восстали против владычества персов, вы, афиняне, единственные из всех эллинов прислали Милету помощь. Ваши воины сражались за наш город, не боясь навлечь на себя гнев персов. А когда милетское восстание потерпело поражение, афиняне спасли и увезли в Афины лучших граждан Милета. Когда персы двинулись на Элладу, мы, милетиняне, сражались вместе с вами. Изгнав персов из Эллады, вы освободили Милет из-под гнета персов. Никто не назовет нас неблагодарными, потому что мы всегда оказывали афинянам ответные услуги. Многих граждан Милета связывают родственные, дружеские и деловые отношения с лучшими людьми Афин. — Милетский купец вытер губы и отогнал от лица муху. — Я пришел снова просить вас о помощи. Помогая нам, вы также поступите с пользой для себя. Ведь если Самос заберет у Милета Приену, мы, милетиняне, потеряем поля и виноградники, которые возделывали годами, а значит, не сможем прислать в Афины форос на следующие Дионисии. Самос же окрепнет и разбогатеет. Что будет невыгодно и опасно для Афин, ведь Самос обладает сильным флотом. Несмотря на то, что сейчас Самос входит в Афинский союз-симмахию, Самосом правят олигархи. Будучи олигархами, правители Самоса презирают афинскую демократию и неохотно подчиняются ее решениям. Флотоводец-наварх Самоса Мелисс, не стесняясь, публично говорит, что в мирное время союз с Афинами мало чем отличается от персидского гнета. Самосцы забыли, что афиняне освободили их от персов, и, одержимые мыслью о выгоде и ненавистью к демократии, стремятся к союзу с персами.       Старики заворчали и замахали посохами. Пьяницы и хулиганы, без которых не обходится ни одно народное сборище, затеяли драки. Одних дебоширов смотревшие за порядком скифы отлупили красными веревками, других выгнали с Пникса, отхлестав, как скотину. Через глашатаев пританы призвали народ к спокойствию.       Милетский купец откашлялся, поправил красный плащ из блестящего персидского шелка.       — Ни для кого не секрет, что самосцы промышляют пиратством. Это считается у них таким обычным и почетным делом, что они даже дают своим детям соответствующие имена: «тот, кто захватывает добычу», «тот, кто укрывает добычу». Благодаря пиратству самосские олигархи богатеют и набивают сокровищами свой храм Геры. Каждый паломник, который посещал этот один из самых прекрасных величественных храмов Эллады, расскажет, как огромны и богаты его сокровищницы.       Молодые люди заволновались, задергали друг друга за плащи и заспорили.       — У самосских олигархов много золота и серебра, но они единственные в союзе не платят денег в афинскую казну, — прогремел сидевший рядом с Анитом Клеон.       — Так и есть! Самос — единственный из союзников город не платит нам форос, — подхватили сзади.       — Почему самосцы не платят форос, не привозят деньги в Афины, если у них так много золота? – понеслось по рядам.       — Я слышал, золота и серебра в Самосском храме больше, чем в афинской союзной казне, — подкинул толпе новую идею Клеон.       — Самосцы дают взятки персидским сатрапам!       — Самосские пираты грабят афинские торговые суда!       — Потопили корабль, везущий зерно из Понта в Афины! – подал голос Писсандр.       Анит знал Писсандра как человека, который способен проложить себе путь через любую толпу. Но сегодня на Пниксе он расположился так далеко от жертвенников и трибун, что ему наверняка приходилось напрягать слух, чтобы расслышать ораторов. Люди рядом с Писсандром — сапожники, валяльщики шерсти и кузнецы — дремали, обняв миски с закусками. После выкрика Писсандра оживились и закрутили головами. С десяток глоток повторили слова Писсандра, перекидывая их как мяч с одного конца амфитеатра на другой. Высказывание Евкрата, брошенное как бы случайно, породило волну обсуждений, выкриков и споров. Пникс охватили разговоры о богатстве Самосского храма, как песни охватывают праздничные шествия. Клеон, Писсандр и Евкрат напоминали поэтов, руководивших этим хороводом.       Изредка раздавались голоса противников похода:       — Афины грабят союзные города и на их деньги наряжают город как женщину-щеголиху.       Когда первая волна шума и беспокойства стихла, на трибуну поднялся Формион. Почесывая рассеченную шрамом бороду, он сказал, что если афиняне решат выступить против Самоса, то у них будет важное военное преимущество. Ведь самосцы считают свои гавани неприступными, потому что построили под водой дамбы и часто меняют их очертания. Однако всем известно, что самоуверенность расслабляет людей и на войне часто становится причиной ошибок. Афинский флот никогда не стал бы самым сильным флотом, если бы Афины не платили своим морякам лучше, чем другие полисы, и не переманивали бы на свои корабли самых опытных кормчих со всей Эллады. Многие самосцы за этот год перешли на службу Афинам. И они рассказали афинянам о расположении подводных преград вокруг Самоса.       Вторую половину дня люди по очереди спускались к жрецам, брали камешки с алтарей и подходили к деревянному сундуку, в крышке которого находилось круглое отверстие. Внутри сундука стояли две амфоры. Тот, кто хотел проголосовать за поход на Самос, опускал камешек в правую амфору. Тот, кто был против, — в левую. Когда голосующий просовывал руку в отверстие в крышке сундука, никто со стороны не мог увидеть, за что он голосует.       Тайное голосование в судах и на народных собраниях изобрел Перикл, желая оградить голосовавших от влияния друзей и врагов, покровителей, должников, деловых партнеров и обеспечить честность голосования.

***

      В день отплытия афинского флота на Самос Анит, стремясь порадовать Фрасибула, взял его с собой в Пирей. Принеся петуха на алтарь Артемиды Мунихии, они устроились на траве около храма среди других зевак. С холма Мунихии открывался прекрасный вид на гавань. Люди рядом кричали, обсуждая стратегов. Вспомнили песни Софокла. Среди триерархов упомянули Писандра. Продававшие с переносных лотков сладости торговцы прикидывали, сколько стоит снарядить триеру, отмечали украшения на носах кораблей и показывали пальцами на разноцветные паруса. Ткачи делились секретами: пятеро триерархов, желая выделиться, запомниться народу и произвести впечатление на провожающих, заплатили пятьсот мин, чтобы их паруса выкрасили в красный цвет. Четверо других повели себя еще расточительнее, прикупив паруса из дорогостоящего египетского льна.       — Глупые воображалы, — фыркнул Фрасибул. – Военный корабль редко поднимает парус, военному кораблю вообще парус ни к чему. Он двигается и маневрирует благодаря гребцам.       Анит чихнул. Здоровенный деревенский детина в замызганном хитоне украсил по случаю жертвоприношений в храме Артемиды Мунихии свою голову фиалками.       На носах кораблей жрецы засуетились вокруг жаровен. Пятьдесят столбов дыма понесли на небо пищу богам — запахи жертвенных благовоний, трав, петушиных и козьих сердец и печенок. Ища благосклонность богов, хоры трижды пропели пеан — хвалебную песнь Аресу.       — Смотри, это карийцы. На корабле Перикла. С Зевсом на носу. И на корабле с Афиной. И с Афродитой. Карийцы — самые смелые и искусные воины. — Фрасибул вскочил на ноги. Его светлые, как небо, глаза засветились восторгом. — Карийцы придумали рукоятку на щитах. Теперь все эллины держат щиты в левой руке и могут ими бить и помогать себе в бою. Раньше щиты болтались на ремнях, а ремни крепились к плечу и шее и мешали воинам двигаться. А еще карийцы придумали султаны-перья на шлемах! И первыми стали вырезать гербы на щитах!       В этот момент Анит поверил, что Фрасибул не соврал насчет своего происхождения. Он действительно рожден свободным. Иначе откуда мальчику всё это знать? Возможно, отец Фрасибула и правда служил наемником в Египте. Если он не погиб, однажды он вернется в Афины и скажет Аниту спасибо за то, что позаботился о его сыне, не позволил ему сдохнуть на улице.