Неистовство влюбленных

На вопрос, какую пользу принесла ему философия, Аристипп ответил: "Дала способность смело говорить с кем угодно" На вопрос, чем отличается мудрый человек от немудрого, он сказал: "Отправь обоих нагишом к незнакомым людям, и ты узнаешь". (Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов)       Перед тем как море сковали бури, а цены на хлеб подскочили, в Афины прибыли кораблем из Сицилии Геродот и Протагор. Анит помнил Геродота высоким и крепким мужем с седыми прядями в ухоженной короткой бороде. Теперь Геродот полностью поседел, но удивительным образом лицо его сохранило сияние молодости. Возможно, за этот обман зрения отвечали необычайно живой и подвижный взгляд, правильные черты, готовность часто и широко улыбаться, умение удивляться и радоваться мелочам? Анит и сам невольно улыбнулся, увидев, как на агоре Геродот вцепился в кусок голубой ткани, гладил, прикладывал к лицу и с восторгом рассказывал, где, как и чем в Сардах такие ткани красят.       Вместе с Геродотом по агоре разгуливал и болтал с людьми под платанами и на ступенях храмов Протагор. Он был не менее красивым старцем, чем Геродот. Но красота его была более изящной — невысокий, с тонкими чертами лица; с, как у юноши, белыми и ровными зубами, удивительно длинными пальцами и лунками ногтей; ухоженный, лоснящийся от масла, с поясом из этрусского золота.       На агоре старики и молодежь чаще всего расспрашивали Геродота о спартанцах.       — Правда, что ты ездил в Спарту и спартанцы тебя не выгнали, как выгоняют всех иностранцев?       — Я смело могу назвать спартанцев самыми негостеприимными, мрачными, неразговорчивыми и самыми скупыми людьми во всей Элладе. Но даже они чтут законы богов и предков. С собой у меня было письмо от моего друга с Самоса. Семью моего друга и семью спартанца Эндия связывает проксения, узы гостеприимства. В письме мой друг просил своего спартанского ксена-гостеприимца позаботиться обо мне, сопровождать меня при посещении лакедемонских храмов и стать моим заступником перед его народом.       Все знали об узах гостеприимства. Не только аристократы заключали их, но и купцы обменивались клятвами и разламывали монету с чужестранцами, связывая свои семьи договором взаимопомощи. Были у этих связей экономические и политические преимущества. Случись человеку на чужбине ввязаться в денежный спор, быть обвиненным в преступлении или попасть в неприятности, ксен гарантировал защиту, заступничество в местном суде и помощь деньгами.       — Правда, что у спартанцев два царя?       — Да. Два царя, оба потомки Геракла, оба одновременно верховные главнокомандующие и верховные жрецы.       Рассказывая афинянам о спартанском совете старейшин — герусии, спартанских пяти эфорах-надзирателях, о народном собрании, где спартанцы выражают свою волю криком, Геродот смеялся, щурился, кусал губы и махал руками не реже, чем его слушатели.       — Достаточно детский способ голосования за важные политические дела, согласитесь? — несмотря на хрупкое телосложение, у Протагора был звонкий, громкий голос. Взяв слово, он использовал ступени храма Зевса как трибуну.       — Это мудрый Протагор из Абдер, он написал законы для афинской колонии Фурии, — бормотали, охали и ахали люди за спиной Анита.       — Представьте, что вы на спартанской апелле — народном собрании. Кричите, если согласны со мной.       Люди на площади вскинули руки и распахнули рты.       — Ну и как по этому нестройному мычанию, карканью и визжанию понять волю народа?       Люди вокруг Анита замотали головами, будто собаки, отряхивающиеся от воды.       — Скорее, я предположу, что спартанцы не слушают своего народа, если заставляют его кричать, а не думать, если требуют от него криков, а не мыслей и независимых суждений. Мысли, как мы знаем, рождаются из обсуждения, а независимые решения люди принимают наедине и втайне.       Иногда Протагор и Геродот рассказывали истории в паре, как актеры на сцене: где заканчивал один, там подхватывал другой.       Когда это случалось, торговцы на агоре закрывали свои лавки, цирюльники прятали свои ножи и притирания, кузнецы прекращали стучать молотками. По очереди, сменяя друг друга, Геродот и Протагор рассказывали о Фуриях — городе, который они основали на Сицилии по приказу Перикла. Фурии отстроили на месте бывшего Сибариса. Жить в Фуриях пригласили эллинов со всех концов Эллады. Каждый, кто хотел, мог стать гражданином Фурий. Протагор написал законы для Фурий.       — Над законами я работал вместе с сибаритским мудрецом Харондом, — Протагор поднял руки. — Был он самым целомудренным и богобоязненным человеком, которого я знал! Больше всего он боялся, что Фурии, как и Сибарис, погибнут, потому что их жители ведут изнеженный и роскошный образ жизни. Потому он настоял, чтобы на дереве и камне, на агоре и в округе написали запреты женщинам носить золотые украшения и выходить ночью из дома. А любого мужчину, который наденет кольца, считать женоподобным развратником и преследовать в судебном порядке.       Агора покатилась от смеха, афиняне шумели, потрясая кольцами и цепочками.       — Наши развратники виляют задами, потому что зад их заполняют так часто, что это уже не зад, а горлышко кувшина!       — Харонд был также хорошим шутником! — Геродот положил руку на плечо Протагора, отодвигая его в сторону. — Он запретил выступать в народном собрании и заниматься государственными делами мужам, которые привели домой мачеху своим детям!       Ропот, топот, смех и вой неодобрения.       — Ибо тот, кто счастлив в первом браке, говорил Харонд, должен остановиться на достигнутом. А те, кто недоволен, совершают ту же ошибку повторно, и их следует рассматривать как людей бессмысленных.       Торговец коврами похлопал себя по животу. Торговец сладостями подергал за бороду торговца колбасами. Флейтист повис на плечах у кифареда.       — А вот еще прекрасный закон. Уверен, вы его оцените, — Протагор улыбнулся, откинул длинные волосы за плечи. — Люди, признанные виновными в Фуриях в лжесвидетельстве, обязаны носить, не снимая, венок из мирта, как у нас носят победители олимпийских состязаний. В Фуриях все знают: обладатели венка из мирта награждены за наивысшее зло, показывают на них пальцами и плюют в их сторону.       — Прекрасный закон.       — Полезный. Афинских сикофантов-доносчиков бы так приструнить.       — Мало кто способен выдержать долго такое клеймо, — Протагор встал напротив кивающего толстяка. — А не выдерживая позора, доносчики и лжесвидетели уходят из Фурий в добровольное изгнание.       — А трусам, бросившим щит в бою, — прогремел Геродот, — Харонд велел три дня сидеть на главной площади в женском платье!       Смех стоявшего рядом с Анитом смуглого мужчины был похож на лисье тявканье.       — Клянусь Аполлоном-Проводником, после такого урока в следующей битве бывшие трусы первыми бросятся на копье врага! — завопил бедняк в рваном шерстяном хитоне, забравшись на чужого осла.       — Так и случалось, я сам видел! — Геродот хлопнул себя кулаком в грудь.       — А знаете, как кончил мудрейший и благороднейший Харонд? — Протагор хитро прищурился.       — Расскажи!       — Как все — скатился в Аид!       — Спуск в Аид везде одинаков!       — Случилось как-то Харонду покинуть город по делам. — Протагор повернулся к солнцу спиной и сунул длинные пальцы под мышки, будто что-то прятал. — Чтобы защититься от грабителей, он взял с собой кинжал. А когда вернулся в город, услышал шум на главной площади. — Протагор встал на носки и вытянул шею. — Забыв о кинжале, Харонд побежал посмотреть, о чем спорит народ.       — Столкнулся в толпе с одним гражданином, с другим, — Геродот двинул Протагора плечом. — Третий увидел, что у Харонда кинжал, и закричал, что он нарушил закон!       — Закон, который сам принял! Закон этот запрещал носить оружие на агоре, — Протагор упер ладонь с длинными пальцами в грудь Геродота, приказывая тому умолкнуть и разрешить поведать концовку истории.       — У нас тоже запрещено носить оружие на агоре!       — В любом полисе запрещено!       — Чтобы убийцы не нападали со спины и не сбегали, затерявшись в толпе! — Народ кивал, понимал, одобрял, делился воспоминаниями и опытом с соседями.       — Харонд ужасно оскорбился и расстроился и, чтобы доказать свою законопослушность, честность и искренность, бросился грудью на свой кинжал!       Удивленное «О-о-о» прокатилось между людьми, кувыркнулось, отряхнулось и обернулось смехом, румяными щеками, увлажнившимися глазами и брызнуло слюной из ртов, пытающихся доказать, что рассказ о смерти Харонда — шутка и обман.       Вокруг Геродота и Протагора на агоре всегда собиралось много людей — не протолкнуться, не подойти. Лучшие люди города звали сицилийских гостей на пиры. Грамматик Евфилем и атлет Никофл приглашали в Ликей. С каждым днем вокруг Геродота и Протагора росла свита из любопытных афинских граждан.       Познакомил Анита с Геродотом и Протагором Сократ. Он тоже был на агоре среди зачарованных рассказами о большом мире слушателей. По пути в Ликей поклонники Геродота и Протагора разбились на пары и компании; Сократ и Анит сумели приблизиться к мудрецам-путешественникам.       — Как поживает твой учитель Архелай, Сократ? — Протагор приобнял Сократа.       В осеннем небе кружили вороны.       — Если бы Архелай знал, что ты приехал в Афины, он забросил бы все свои дела на Самосе и вернулся в Город.       Ветер поднимал с дороги пыль и бросал ее в лицо людям.       — Архелай по-прежнему живет у Мелисса и пишет вместе с ним трактат о физике?       — А еще трактат о сущем и природе вещей.       Позади Анита кто-то из афинян чихнул и высморкался.       — Помню, когда я последний раз был в Афинах, мы поспорили с Архелаем о бесконечной неподвижности Парменида и Зенона и идее вечного движения Гераклита, — Протагор прищурился, глядя на укрытое гиматием облаков тусклое солнце.       — Я присутствовал при вашем разговоре, — босой ногой Сократ откинул с дороги камень.       — Жаль, нам никогда не узнать, кто из них прав: Зенон или Гераклит, — смех Протагора, тихий и умиротворенный, напоминал журчание ручья. — Мир слишком огромен, а человеческая жизнь слишком коротка; боюсь, боги и звезды так и останутся для нас навсегда непознанными.       — Зато мы можем изучать человека. — Сократ сделал паузу, будто что-то обдумывал. — Что случилось в Фуриях? Ты ведь не просто так приехал?       Позади Анита муж в красном плаще и с серебряной серьгой в ухе указал на памятник медного коня и всадника и принялся вспоминать, как служил под началом стратега Толмида в Беотии.       — Мой милый Сократ, я всегда говорил, что из тебя получился бы хороший гадатель и прорицатель. Я приехал в Афины, потому что в Фуриях стало опасно.       — Гражданская распря? Бывшие сибариты сначала попросили помощи у афинян, а получив ее, не захотели афинянам подчиняться?       Протагор помолчал. Двое молодых людей увидели в траве мышь и запрыгали, стараясь наступить ей на хвост.       — Бывшие сибариты заняли наиболее важные должности в Фуриях, своим женам отдали первые места в религиозных процессиях и распределили между собой земли, расположенные около города, во всём унижая афинян и остальных эллинов, — Протагор вздохнул.       — Это случилось до того, как афиняне, присланные Периклом, построили для сибаритов город, или после?       На каменную стелу общей могилы погибших во Фракии афинян сел голубь и сложил крылья.       — После. Афиняне не смогли стерпеть оскорбления и перебили почти всех сибаритов.       — Убийство стало причиной распри?       На холме показался Ликей. Ветер обрывал желтые листья с платанов и дубов и бросал их перед вечнозелеными соснами и критскими кленами.       — Самоуправство афинян не понравилось нашедшим в Фуриях родину эвбейцам, дорийцам и ионийцам. Начались беспорядки.       Протагор остановился около жертвенника Афины, Геродот смахнул с камня горстку пепла. Кто-то из услужливых сопровождающих опустил на алтарь венок из тополя и разжег огонь. Дым потянулся к небу, питая всевидящих богов.

***

      Раскрыв рты и задержав дыхание, мальчишки в палестре слушали о странствиях Геродота. Наблюдая за ними, Анит думал о том, что все они немного влюблены в уверенный, громкий и мягкий голос Геродота. Он понял, что и его детское восхищение Геродотом больше всего походило на влюбленность. Ту идеальную влюбленность мальчика в мужчину, младшего в старшего, когда мальчик боится пропустить хоть одно слово своего кумира и во всем мечтает быть похожим на него.       Алкивиад тоже влюбился в Геродота. Морозными вечерами слушал его, закутавшись в грубый шерстяной плащ так плотно, что на виду оставались только посиневший от холода нос и развевающиеся на ветру медные волосы, а на следующий день дрался с друзьями за право исполнить роль сиракузского тирана Гелона:       — Когда я плосил у эллинов помощи в войне с Калфагеном, вы отказали мне. Тепель вы в стлахе пелед мидянами плосите помощи у меня. Я докажу вам, что я не делжу на вас зла, и пошлю в Элладу двести кораблей, двадцать тысяч гоплитов, пятьдесят тысяч лучников, но только если вы поставите меня во главе своего войска.       Спорил до слез и зуботычин, добиваясь чести произнести гордый ответ спартанцев фессалийскому вождю:       — Ты, фессалиец, советуешь нам покориться персам, убеждаешь нас, что при царе мы будем процветать. Но нам кажется, ты не со всех сторон обдумал свое предложение. Ты знаешь, как быть рабом, но не знаешь, что такое быть свободным!        Когда мальчишки устроили свалку, не в силах решить, кто исполнит роль спартанцев, а кто — персов, Алкивиад предложил тянуть жребий. Дорожка стадиона длиной в стадию превратилась в путь из Сард в Спарту. Запыхавшиеся «персидские глашатаи» требовали от рассевшихся на песке «спартанцев» подчиниться персидскому царю. Мальчики, игравшие спартанцев, не дали «персам» договорить, набросились, запрыгнули на спины, опрокинули на землю, изваляли в пыли. Совсем как в рассказе Геродота, умертвив «персов», «спартанцы» поняли, что совершили великий грех: убив послов, нарушили божественные и человеческие законы — и раскаялись. Жребий и боги позволили Алкивиаду сыграть роль одного из благородных и самоотверженных спартанских героев. Вместе с другом он добровольно вызвался поехать в Сарды и отдать свою жизнь персидскому царю, искупить грех и спасти спартанцев от гнева богов. Поездкой в Сарды стала символическая пробежка через стадион. В Сардах уже «персы» набросились на «спартанцев», крутили руки, гнули и толкали, стремясь поставить гордецов на колени. Мальчишка, игравший царя, взобрался на спины товарищей, представляя, что сидит на троне. Отплевываясь от песка, Алкивиад вырвался и вскочил на ноги.       — Мы эллины! Мы готовы отдать свою жизнь, но не встать на колени!       В истории Геродота все люди — и эллины, и варвары — преклонялись перед мужеством.       Персидский игрушечный царь Ликея соскочил на землю и обнял Алкивиада. Вместо того чтобы казнить героев, царь подарил им золото и отпустил.       Наблюдая за играми мальчиков, Анит заметил, что у его маленького аристократического наваждения меняется голос: он звучал низко и глубоко в начале речи, но, набирая силу, срывался на мальчишеский звон.       В другие дни мальчики, присмирев, слушали о варварских человеческих жертвоприношениях. Сожженных детях, женах и наложницах. Шептались, судили и оправдывали жестокие убийства и кровавую месть, совершенную афинскими героями.

***

      Вечера Анит проводил с Фрасибулом. В саду рыскали холод и ветер, Анит и Фрасибул устраивались в зале около жаровни на застеленных шкурами ложах. Анит покупал для мальчишки заморские сладости и спаивал его неразбавленным вином. Между второй и третьей чашей просил Фрасибула поласкать себя. Расслабленный вином и разморенный теплом мальчишка больше не бледнел перед Анитом. Первое время Анит довольствовался тем, что Фрасибул просто поднимал хитон и быстро передергивал шкурку, через десять вечеров упросил его раздеться полностью. Сам Анит не раздевался и к мальчишке не прикасался, хоть и не скрывал, что гладит себя под одеждой, и даже кончал, оставляя мокрое пятно на домашнем хитоне.       Пританы из филы Акамантида сменили на посту пританов из филы Аянтида. Фрасибул перестал прятать глаза от Анита и научился смотреть ему в лицо, выплескивая семя. Однажды, кончив особенно бурно и испачкав своим семенем ногу Анита, мальчишка выругался, рухнул перед Анитом на колени и стер ладонью свою влагу с его кожи. Движение получилось таким спонтанным и естественным, что оба рассмеялись.       За зиму Фрасибул вытянулся и окреп. Его отношения с Анитом стали более доверительными. Мальчишка позволял Аниту к себе прикасаться и даже научился получать удовольствие от его поглаживаний и щипков. Анит же с наслаждением ощупывал, облизывал его тело снаружи, но долго не отваживался проникнуть внутрь.        Анит часто думал о том, что Фрасибулу тоже бы понравились истории Геродота. Он не хотел приводить Фрасибула в Ликей. Может, стоило взять его с собой на агору в один из дней, когда Геродот читал на рынке свои книги?       Однажды, вдохновленный играми мальчишек в Ликее, умывшись вечером и по обычаю поужинав вместе с Фрасибулом, Анит сам принялся пересказывать ему истории о завоевании городов, основании колоний, доблести, мужестве, свободолюбии и жестокости.       Фрасибул слушал, не притрагиваясь к своему кубку вина. Улыбался, хмурился, сжимал зубы и кулаки, смеялся, на напряженных моментах подавался вперед, в отвратительных — скрещивал на груди руки. Анит тонул в круговороте эмоций мальчишки и купался в его восторженном взгляде. Когда пронзительный крик ночной птицы прервал рассказ и заставил их вздрогнуть от неожиданности, Анит обнял Фрасибула и притянул к себе. Мальчишка сам поцеловал его, поднял его хитон и затянул Анита на себя. Гладил его плечи, обнимал бока коленями и смотрел с обожанием. Анит тоже обожал и любил его в этот момент больше всего на свете и со всем остервенением, на которое был способен. Сначала губы Фрасибула, потом грудь, поймал его тонкий и длинный член, дорвался до его маленькой задницы. Кусал, комкал и поливал ее маслом, пока она не засияла в свете единственной лампады ярче луны. Фрасибул сам его попросил, приподнялся на локтях, подкинул навстречу бедра и рухнул на ложе, скуля в подушку, когда Анит вошел в него. Анит не мог дышать, не мог остановиться. Он перепробовал много женщин, но никогда не имел мальчика. До боли узкого, трогательно дрожащего и удивительно горячего. Обхватив Фрасибула вокруг груди и прижав в себе, он, забыв обо всем, погнался за удовольствием.       Однажды, догадавшись об интересе Анита к мальчикам, Саламбхко пригласила к ним в комнату мальчика-шлюху. Велела ему встать скамеечкой и растягивать себя на глазах у Анита. Сначала палец, потом два, три, руку внутрь. Попробуй сам, насколько податливы у него там мышцы, они примут любую форму, захочешь — засунешь в него сливу, захочешь — грушу, а если поработать подольше, влезет кубок целиком. Анит не захотел тогда пробовать. Возбуждение толкнуло его к Саламбкхо.       Он знал, что поспешил с Фрасибулом, не подготовил, не дал привыкнуть, причинил боль. И то, как Фрасибул льнул к нему, когда он кончил, внушая своими объятиями и дыханием, что ему не за что извиняться, наполнило Анита бесконечной благодарностью и нежностью.       Исправить всё и доставить мальчику удовольствие у него получилось уже в следующую ночь. В этот раз Фрасибул стеснялся, прятал глаза, избегал инициативы и лишних движений, был напряжен и скован. Тем приятнее было поймать момент, когда он расслабился. Перестал сжимать зубы, поцеловал руку Анита и попытался удержать его в себе, подаваясь следом, когда Анит отстранился. Фрасибул расслабился, поплыл настолько, что даже рассмеялся, когда Анит звонко шлепнул яйцами по его ляжкам.       Саламбкхо женщина. Она знает только неудержимую тягу к наслаждениям. Анит же начинал понимать то, о чем часто говорил Протагор: для мужчины гораздо приятнее и полезнее добиваться власти над другими уговорами и умными речами.

***

      Геродот изменился. Раньше он называл себя Геродотом из Галикарнаса и мало рассказывал о своем прошлом и родине, которую вынужден был покинуть в шестнадцать лет. Несмотря на то, что горькая участь изгнанника постигла его за то, что он сражался против тирании, Геродот всю жизнь стыдился своей неприкаянности. И любой эллин понимал почему. Для молодого, богатого и образованного мужчины изгнание было хуже смерти. Оставаясь везде чужаком, изгнанник не мог заниматься политикой и реализовать свои амбиции. Сколько аристократов отправились в изгнание и канули в неизвестность? Сотни? Тысячи? И только единицы, как Мильтиад из афинского рода Филаидов, ставший тираном во Фракии, смогли добиться уважения и власти на чужбине. Были еще поэты, сумевшие силой своего дара вырваться из безвестности изгнания. Одним из них был Алкей, покинувший родной Лесбос из-за политической смуты. Но, слушая поэтов и восхищаясь стихами Алкея, ни один молодой аристократ не мечтал стать поэтом. Все они мечтали стать Солоном, мудро править городом и людьми, а на досуге пописывать элегии.       Через пятьдесят лет жизни на чужбине Геродот избавился от клейма изгнанника и стал почетным гражданином Фурий, основателем афинской колонии. Обретя политическое влияние и вес, Геродот позволил себе с гордостью и ностальгией оглянуться на свою юность. В Галикарнасе, где он вырос, правил тиран Лигдамон. Дядя Геродота, которым юный историк бесконечно восхищался, возглавил оппозицию против тирана. Так любовь, горячее стремление к справедливости и свободе сделали из шестнадцатилетнего Геродота заговорщика. Вместе с дядей и другими молодыми галикарнасцами Геродот попытался убить тирана. Покушение провалилось, зачинщик заговора был казнен. Афиняне, гостившие в то время в Галикарнасе, помогли Геродоту и его товарищам бежать на Самос. Позже афиняне помогли Геродоту вернуть его богатство, доставшееся ему в наследство от дяди и отца, став посредниками между наследником и тираном. Единомышленникам Геродота повезло меньше. Многим пришлось батрачить, лучшего друга Геродота — поэта Хелора, красивого и нежного юношу, — сделал своим рабом и наложником самосский богач.       — Хелор — это не тот поэт, который живет теперь при дворе македонского царя Пердикки? — спросил Сократ.       Они сидели в портике в Ликее и пили горячее вино, заедая ореховым печеньем. Эврипид щеголял новыми красными милетскими сапожками. Анит прикупил у фракийцев подбитый мехом плащ. Протагор согревался, надев под шерстяной плащ кожаную хламиду до колен. Геродоту кто-то из афинян подарил пятнистую шкуру гепарда. Накинув ее на плечи, он походил на постаревшего Геракла или жреца Элевсинского культа. И только Сократ не чувствовал холода, пришел босиком, неплотно запахнув тот же плащ, что носил летом.       Мальчики тоже слушали Геродота, не смея перебивать и задавать вопросы. Анит едва мог разглядеть лицо Алкивиада за паром, поднимавшимся от глиняного горшочка с похлебкой. Алкивиад удерживал его, обернув руки плащом, чтобы не обжечься.       — Именно он. После побега на Самос мы редко виделись с Хелором. Его хозяин был жестоким человеком и редко выпускал Хелора из дома. Только после его смерти, через десять лет, я сумел выкупить друга из рабства. Вместе мы много странствовали. В Македонию мы поехали после Закинфа. Хелор страдал от болей в ногах, и врачи посоветовали ему посетить горячие источники, сначала в Фермопильском ущелье, потом на острове Закинф. Там мы услышали о чудодейственных горячих источниках в македонской Пеле. В Пеле, на горячих источниках, мы сблизились со стареющим больным македонским царем Александром. Александр был прекрасным собеседником, я оставался с ним до его смерти. — Геродот вздохнул и распрямил колени, будто у него затекли ноги. — Хелор же больше сблизился с его сыном Пердиккой.       Рабы принесли блюдо с еще дымящимися лепешками. Критий взял одну, подбрасывал и дул, остужая.       — Жаль, — вздохнул Геродот, — что, умирая, Александр разделил свое царство между сыновьями. Часть Македонии отдал Пердикке, другие две — его братьям Алкету и Филиппу. Такой порядок неизбежно вызывает вражду между братьями и ведет к ослаблению государства.       Евфилет, в неизменном коричневом плаще и с модной прической, заинтересовался поясом Протагора. Золотые пластинки, чеканка из танцующих фигурок.       — Непохоже, чтобы это были наши Хариты, богини радости.       — Может, это сатиры? — предположил Эврипид.       Мужчины и мальчики вокруг ели лепешки и сыпали крошками.       — Нет, это этрусские духи, похожие на наших сатиров. Этот пояс мне подарил один из аристократов Леонтин за то, что я обучал его сына красноречию. А это кольцо мне подарил другой мой ученик. Я заработал немало денег в Леонтинах, преподавая красноречие. — Протагор поправил соединявшие пластинки пояса цепочки. — Вот только после приезда в Афины я, кажется, потолстел. И теперь пояс давит на живот, когда я сажусь.       Евфилем сказал, что тоже растолстел. Оно всегда так бывает зимой: стремясь согреться, все люди и животные едят больше.       — Хорошо, что люди не впадают, как медведи, в зимнюю спячку, — посмеялся Эврипид.       — Младенцы и старики и летом много спят. — Геродот поднялся с лавки и потянулся.       Анит и сам недавно вставал размяться. Большинство мужей приходили в Ликей с подушками и подкладывали их под себя на лавки, как на Пниксе или в театре, но мало кто мог высидеть длинные беседы неподвижно. Заметив, что пятеро мужчин пританцовывают от холода, рабы принесли жаровню и развели костер. Зимой дни были короткими, а небо низким, первые же искры вонзились в облака.       — И чему же ты учил юношей в Леонтинах, Протагор? — Сократ повернулся спиной к костру.       — Тому, чему и тебя твой учитель Архелай, дорогой Сократ, — рассмеялся Протагор. — Как стать достойным человеком, разговаривать с разными людьми и управлять ими силой убеждения.       — Надеюсь, этим ты не нажил много врагов в Леонтинах.       — Ты прав, Сократ. Человек, который убеждает самых лучших и красивых юношей, забросив друзей и родню, проводить время только с ним, чтобы стать лучше, вызывает подозрения, навлекает на себя зависть и клевету власть имущих. Такого человека часто обвиняют в том, что он подбивает молодежь к мятежу, что он друг мидян, шпион или стремится к тирании. — Протагор разломил лепешку и протянул половину Сократу. — Вот почему с давних времен такие мудрецы, как Гомер, Гесиод и Симонид, использовали прикрытие и назывались поэтами. Или учителями музыки. Я же своей защитой выбираю не уловки и обман, а честность и открытость, и всем, кого встречаю, прямо говорю, что я учу людей красноречию.       — А ты как думаешь, Анит? — Сократ резко развернулся и повысил голос: — Нужны людям такие учителя, как Протагор, Геродот и Анаксагор?        — Да, — не задумываясь ответил Анит. И мужчины рядом с ним закивали головами.       — И чем они полезны Городу?       — Они многое знают о дальних землях, обычаях и законах разных народов.       — Значит, они полезны своими знаниями? — Сократ заерзал на лавке. Толкнул локтем в бок закутавшегося в бычью шкуру мужа.       — Да.       Рабы добавили угля и масла в жаровню, и костер разгорелся ярче.       — Очень хорошо; мы пришли к тому, что знание полезно. Например, знание, когда сеять, а когда собирать урожай, полезно земледельцу. А знание, каким жиром пропитать и растянуть кожу, чтобы сделать ее мягкой, полезно кожевнику?       — Как же иначе? — Анит нахмурился, пытаясь вспомнить, говорил ли он Сократу, чем занимается его отец.       — А полезны ли кожевнику будут знания о том, когда сеять и собирать урожай? Или земледельцу — знания о том, как обрабатывать кожу, если он не будет знать, когда сеять и собирать урожай?       Краем глаза Анит заметил, как перешептываются мальчишки. Алкивиад склонился к уху Крития, едва не зарылся носом в его курчавые волосы; Критий, слушая друга, стиснул в кулаке его плащ.       — Не думаю, — запутался Анит.       — А какие знания принесут земледельцу больше пользы: знания кормчего или знание, как запрягать быка в плуг?       Несколько учителей грамматики засмеялись.       — Не кажется ли тебе, дорогой Анит, что мы пришли к тому, что знание, как и любая другая вещь, не может быть само по себе хорошо или плохо. А всё зависит от того, как знания используют? — Сократ повел плечами, подвинулся ближе.       — Думаю, так.       — И очень хорошо думаешь. А скажи мне, Анит, какое знание ты считаешь самым хорошим, полезным и прекрасным? Не то ли это знание, которое сделает человека счастливым?       Анит почесал висок. Поймал на себе любопытные взгляды Эврипида и Протагора. Даже Алкивиад перестал шептаться с Критием и уставился на него своими темными огромными глазами. Или они казались Аниту огромными, потому что он слишком часто о них думал?       — Любой согласится, что каждый человек стремится к счастью, — ответил он словами Протагора.       — И тут ты прав, Анит. И счастье, наверное, — это обладание благами? Богатством, здоровьем, красотой?       — Это всем ясно.       — Но что именно делает человека счастливым? Простое обладание благом или умение пользоваться им? Ведь если бы у нас была прекрасная еда и питье, самые медовые хлебные лепешки, а мы их не ели, чувствовали бы мы себя счастливыми?       Анит посмотрел на небо. Скоро закончится зима, прилетят ласточки, море успокоится, приплывут корабли с зерном.       — Если бы мы могли превратить скалу в золото, но не знали бы, как золотом пользоваться, стали бы мы счастливыми?       Сумерки сделали неподвижных, внимательно слушающих мальчишек похожими на степных зверьков, которые высунулись из укрытия своих теплых одеял и настороженно высматривали на горизонте опасность или добычу. Анита интересовал только один мальчишка. Пока Сократ говорил, Алкивиад смотрел на него во все глаза, когда замолк — впился ясным любопытным, пытливым взглядом в Анита.       — Умением пользоваться знанием и есть самое полезное знание.       — Это ты прекрасно сказал, Анит, — Сократ качнулся на носках. Не в первый раз Анит замечал, в какое возбуждение он приходит от разговоров. — Получается, если нам удастся найти человека, который научит нас пользоваться знанием, мы должны оказывать этому человеку всяческие услуги, не жалеть для него ни денег, ни подарков.

***

      — Расскажи мне о Понте, — попросил Анит Геродота в последний дождливый день.       Солнце ярко светило между тучами. Вода стекала с крыши портика, собиралась в лужи, отражавшие разноцветные одежды мужей, укрывшихся под навесом портика от дождя. Над беговыми дорожками стадиона взошла радуга.       — В Понт впадают реки, по сравнению с которыми Иллис в Аттике и другие реки Эллады покажутся жалкими ручейками. — Геродот потрогал лужу сандалией.       Он рассказал Аниту о городе Ольвии, в котором бок о бок живут скифы и эллины. Об эллинах, которые женятся на скифских женщинах и отдают своих дочерей за скифов. О храмах, в которых вместе приносят жертвы и танцуют на праздники эллины и варвары. О боспорском царстве и случившейся в нем борьбе за власть, в результате которой царем скифов стал эллин, бывший воин-наемник.       Это последнее знание Анит счел самым полезным и важным. Афины всегда нуждались в зерне. К сожалению, поставки зерна из Понта афинянам никогда не удавалось наладить так хорошо, как раньше — поставки из Египта. Персы вынудили афинян отступить из Египта, афиняне потеряли египетское зерно, и теперь Анит надеялся, что, благодаря сведениям Геродота, Периклу удастся заключить союз и выгодное соглашение с бывшим эллинским воином-наемником и новым боспорским царем и наладить надежный и постоянный ввоз зерна из Понта в Афины. А Аниту удастся приблизиться к Периклу, и тогда он получит возможность наблюдать за Алкивиадом не только в палестре, но и в доме его опекуна.