Глава пятая. Перикл
24 февраля 2022 г., 08:04
Мы любим красоту без прихотливости и мудрость без изнеженности; мы пользуемся богатством как удобным средством для деятельности, а не для хвастовства на словах, и сознаваться в бедности у нас не постыдно, напротив, гораздо позорнее не выбиваться из нее трудом. Одним и тем же лицам можно у нас и заботиться о своих домашних делах, и заниматься делами государственными, да и прочим гражданам, отдавшимся другим делам, не чуждо понимание дел государственных. Только мы одни считаем не свободным от занятий и трудов, но бесполезным того, кто вовсе не участвует в государственной деятельности.
(Фукидид. История. II, 40)
Мы нашей отвагой заставили все моря и все земли стать для нас доступными, мы везде соорудили вечные памятники содеянного нами добра и зла.
(Фукидид. История. II, 41)
Перикл вернулся в Афины после девяти месяцев осады Самоса. Сорок пять кораблей прибыли на закате. В сумерках Анит наблюдал из-за ворот отцовского пирейского дома, как в порт стекаются встречающие. Жрецы со штандартами и флейтистами, чиновники с восковыми табличками, скифы-рабы, размахивающие бечевками, как быки хвостами, голосистые любопытные, улыбающиеся и плачущие родственники воинов и гребцов. Всю ночь в порту горели факелы. После пеанов Аполлону и жертвоприношений всем богам, приветствий и угощений, гребцы вынесли на берег тела погибших на Самосе афинских воинов, чтобы родственники могли опознать мертвецов и забрать домой.
Анит слышал от Фрасибула, что на флоте, когда мертвецов доставляют на родину, их связывают вместе, как бревна, и волокут по морю за кораблем. Иначе живые задохнулись бы от вони.
Через три дня в пригороде Афин, на кладбище за двойными Фриасийскими воротами, где хоронили воинов, построили деревянный помост. Тела погибших сложили в десять, по числу фил, огромных ящиков из кипариса.
Много лет назад мудрый законодатель Солон, желая смирить гордость аристократов, запретил строить богатые гробницы и устраивать пышные похороны с плакальщицами и речами, восхваляющими умершего. Он считал, что такие представления возбуждают народ и ведут к беспорядкам. Вместо этого Солон ввел традицию раз в год поминать доблесть погибших воинов торжественной речью. Речь эту произносили лучшие люди города, которых выбирал Совет пятисот. Отчасти Перикл нарушил традицию, устроив торжественные похороны погибшим на Самосе афинянам в начале весны, а не в зимний День павших. Но кто станет возражать стратегу и победителю Самосской войны, если он хочет выступить перед народом?
С рассвета к Фриасийским воротам сходились люди. На выходе из города Аниту пришлось держать Фрасибула за плечо, чтобы не потерять в толпе. На поле с редкими первыми белыми и желтыми цветами собрались все афиняне, метеки и гости Афин. У городских стен люди сидели на земле, ели пироги, передавали друг другу мехи с вином. Тут же крутились торговцы сладостями, вином, копченой рыбой и колбасами.
Фрасибул хотел зайти в Тесейон, заранее приготовил венок из полевых цветов, чтобы сжечь его на алтаре основателя Афин Тесея, но не смог протиснуться через толпу галдящих ионийцев перед храмом.
— Давай оставим венок на могиле Кимона! — Фрасибул потянул Анита к кургану, неравномерно покрытому полосами пожухлой и свежей травы. — Ведь это он перевез остатки Тесея с острова Скирос в Афины.
Анит привык наблюдать за Фрасибулом за оградой своего дома. Он и не знал, что жесты мальчишки могут быть так порывисты, быстры и красноречивы.
— Помнишь, как в битве у реки Евримедонт Кимон одержал в один день три победы? — Фрасибул говорил о битве тридцатилетней давности так, как будто она произошла вчера и помнить ее всё равно, что помнить, что ты ел на завтрак. — Узнав, что в устье Евридемонта стоит персидский флот, Кимон пошел туда со своими кораблями. — Обогнув неподвижного, теребящего свою бороду старика, Фрасибул упал на колени около кургана Филаидов. — У Кимона было двести триер, у персов триста пятьдесят! — Фрасибул раздвинул руками сложенные у подножия кургана венки, амулеты и печенье, словно выбирал место для своего подношения. — Увидев Кимона, персы испугались и послали за подкреплением. Кимон не стал ждать, пока персы развернут корабли и выстроятся в боевом порядке, и сразу напал, — забыв о венке, Фрасибул взмахнул руками, изображая стремительное и целеустремленное движение кораблей. — До того как наступил полдень, Кимон потопил и взял в плен двести персидских кораблей. Видя, что уцелевшие персы высадились на берег, Кимон велел своим людям преследовать их и сам возглавил погоню, — голос Фрасибула звенел от волнения. — Персы рассчитывали закрепиться в своем лагере, но Кимон окружил и поджег его. Персы хотели вырваться из окружения на конях, но Кимон велел принести с кораблей канаты и снасти, соорудил из них сеть и поймал в нее и персов, и их коней. — Не найдя достойного места для своего венка у подножия, Фрасибул заполз на холм. — Перебив персов на суше, Кимон и его люди вернулись на корабли и в сумерках при свете факелов разбили финикийские корабли, пришедшие на помощь персам. — Фрасибул примял траву и опустил на землю венок. Посмотрел на небо, встретился взглядом с Анитом и скатился с кургана.
— Слышал, что рассказывают гребцы, вернувшиеся с Самоса? — Фрасибул убил севшую на шею мошку. — Они говорят, что во время гуляний и жертвоприношений по случаю победы на Самосе Перикл хвастался, что эллины десять лет осаждали Трою, а он всего за девять месяцев взял Самос.
Анит знал, что в его отсутствие Фрасибул ходит в город, теперь понял, с кем он общается. Фрасибул рассмеялся и обнял свой кулак.
— Перикл понимает, что ему никогда не стать таким полководцем, как Кимон, и до сих пор завидует ему.
Около гробницы Гиппократа, отца тирана Писистрата, двое стариков лупили друг друга посохами, а рядом с ними босой музыкант играл на флейте, стреляя хитрыми глазами в прохожих. Вокруг медного памятника всаднику водили хоровод двадцать мужей: пили вино, вспоминали, как сражались в Беотии и бессонницу их полководца Толмида, и корили скульптора за то, что он наградил статую Толмида слишком толстым носом.
До новой общей могилы оставалось шагов сто, а от напиравших со всех сторон тел уже стало трудно дышать и двигаться. Анит с Фрасибулом застряли, как воины в фаланге, которую со всех сторон теснит враг. Перикл поднялся на помост. Издали он казался не больше бабочки. Его приглушенный расстоянием голос потонул во вздохах, кашле, сморкании и шепоте тысяч людей.
— Видишь татуировку на лбу того человека? — зашептал Фрасибул Аниту в плечо.
Люди склеивались спинами, плечами, делились дрожью, обменивались пинками и толчками. На шепот Фрасибула вместе с Анитом откликнулось еще человек двадцать: завертели головами, привставали на носочки. Мужчина с татуировкой оглянулся и встретился взглядом с Анитом. Большие черные глаза смотрели обиженно и растерянно из-под распухшей воспаленной кожи. Аниту показалось, что он разглядел в месиве шрамов очертания птицы.
— Афинская сова, — Фрасибул дернул уголком губ. — Самосцы прижигали лбы пленных афинян раскаленной афинской монетой.
— А мы выжгли на их лбах самиянку, — сплюнул татуированный. От бровей у него остались лишь обуглившиеся волоски.
— Самиянка — это самосский грузовой корабль с носом, похожим на свиное рыло, — удивился Фрасибул непониманию Анита.
Люди вокруг галдели, свистели, кривились, вытирали слезы. Оборачивались, тянули шеи, вскидывали к небу руки. Обнимались, падали и висли друг на друге. От гомона и запахов прижимавшихся к нему мужчин у Анита закружилась голова. Он заразился их волнением, хмурился, чесался и облизывался вместе с ними.
Сразу несколько мужчин зашевелили губами:
— Мы не видим богов, — косоглазый муж оскалился.
— Но по почестям, которые им оказывают, и по благам, которые они нам даруют, мы заключаем, что они бессмертны, — мужчина с грязной шеей широко распахнул глаза.
— Этими же свойствами обладают и те, кто погиб в бою за отечество, — мужчина со шрамом на щеке завертел головой.
Это сказал Перикл? Люди повторяли за ним? А может, эта стройная и чуждая мысль родилась в голове Анита? Похожее случилось с ним во время Элевсинских мистерий: напившись кикеона и всматриваясь вместе с другими мистами в темноту храма, он раскачивался на волнах чужих воспоминаний и мыслей.
Анит сделал шаг и получил тычок под ребра.
— Там Архелай-физик со своим учеником и любовником, — теснота и давка не притупили внимания и любознательности Фрасибула. — Архелай был другом самосского правителя Мелисса. Говорят, это Архелай сообщил в Афины, что Самос сговорился с персами. Говорят, когда афиняне разграбили храм Геры, Перикл подарил Архелаю три золотых подноса за его услуги.
— Где? О ком ты? — Анит вспотел и едва ворочал языком.
Фрасибул кивнул в сторону. Анит повернулся и увидел Сократа, шепчущегося с высоким безбородым стариком.
— Безбородый и есть Архелай, — Фрасибул вцепился в предплечье Анита.
— Какой мужчина возьмет в любовники человека, у которого нос похож на большой палец на ноге? — засмеялся Анит.
По дороге домой Фрасибул говорил о сражении около острова Трагии. Выставив в стороны локти, водил ладонями одна над другой, пытался на пальцах объяснить, как близко лежат Трагии к Самосу и как выстроились друг против друга корабли Мелисса и афинян.
— Пятьдесят кораблей Перикла повредили семьдесят кораблей Мелисса и взяли гребцов в плен.
Аниту захотелось пригладить растрепанные ветром светлые волосы Фрасибула.
— Победа была быстрой, безоговорочной и абсолютной. Афиняне взяли Самос, потеряв всего лишь двадцать человек убитыми! Но, на свою беду, они упустили Мелисса. Он сбежал и пустил слух, что на помощь Самосу идет финикийский флот. Этот слух заставил Перикла выйти в море на шестидесяти триерах навстречу врагу, — Фрасибул с досадой ударил кулаком по ладони. — И в это время Мелисс напал на оставшиеся в гавани афинские корабли, потопил их и снова захватил город. Многих афинян Мелисс убил, многих пленил и клеймил. Ты и сам видел, — Фрасибул мотнул головой.
В Керамике двое иностранцев спорили с гончаром из-за рисунка на амфоре. То ли ремесленник неправильно выполнил заказ, то ли требовали добавить деталей.
На углу улицы пьяница разговаривал с Гекубой — каменной статуей, охранявшей перекрестки. Четыре невыразительных, грубо отесанных лица Гекубы равнодушно смотрели на четыре дороги.
***
Дни после государственных похорон Перикл проводил в Стратегие и Пританее. Народное собрание приняло псефизму о создании на Самосе клерухий — земельных наделов для безземельных афинян. Из деревень на агору приходили разорившиеся крестьяне и вторые сыновья, оставшиеся без наследства. Из Пирея подтянулись батраки, мечтавшие разжиться землей. Целыми днями эти бедняки спорили и гадали о том, много ли на Самосе плодородной земли, сколько наделов будет создано и какой величины. Хрустели луком-пореем, лущили горох и фасоль, раскидывая вокруг шелуху, и несли подарки Аполлону Проводнику, покровителю колонизации, и Зевсу, покровителю дружбы, в надежде, что, когда придет время бросать жребий, боги будут к ним благосклонны и сделают их владельцами земельных участков. Перед разговором с Периклом о Понте Анит заручился поддержкой Аспасии. По ее приглашению он пришел к дому Перикла после полудня. У ворот услышал лай. Как минимум три крупные псины истерично надрывались, как во время охоты на кабана. Анит постучал, но никто ему не открыл, будто рабы умерли или сбежали. Раздался пронзительный и отчаянный крик, Анит перемахнул через забор. В Афинах случалось, что воры прорывали стены и забирались в дома. Столкнувшись с хозяевами, убивали их или оглушали, увозили и продавали в рабство. Такие преступления карались смертью и случались в основном по ночам и редко днем. Да и кто осмелится ворваться в дом первого гражданина? Ориентируясь на лай собак, Анит промчался через двор, обогнул жертвенники. На виноградной аллее столкнулся с рабами. Женщины в перепачканных мукой передниках, размазывая по щекам слезы, хлопотали над раненым стариком. Чернокожий раб ливиец вытянул из голени старика дротик и прижал к ране пучок трав. Старик заскулил. Его нытье было глуше и ниже визга, вынудившего Анита вторгнуться в чужие владения. Одновременно резкий и протяжный крик, от которого холодело внутри, снова раздался в глубине сада. — Беги на агору и приведи стражу! — Анит ударил раба-ливийца по плечу. Кем бы ни были напавшие на дом Перикла, они были вооружены дротиками. Возможно, луками и кинжалами. Анит выдернул из земли деревянную подпорку для виноградных лоз и выставил палку перед собой, как копье. Он молился о том, чтобы стража подоспела вовремя. Несмолкаемый визг в конце сада захлебнулся всхлипом и превратился в завывание и плач. Собаки больше не лаяли, но оглашали сад низким рычанием. Ориентируясь на звуки возни, Анит вылетел в рощу яблочных деревьев и увидел на земле мальчика. Медные спутанные волосы. Тонкие руки и ноги. В первый момент Анит подумал, что это Алкивиад. Пегая борзая сомкнула челюсти на его голени. Вторая псина вцепилась в бок и волокла к дереву. С криком Анит ударил собаку палкой. Пес мгновенно повернул к нему окровавленную морду. Удивленный, испуганный. До того как кто-то натравил его на ребенка, он был хорошо выдрессированной послушной охотничьей собакой. — Пошел вон! — Анит откинул пса ногой. Около плеча Анита просвистел дротик. Он обернулся — руки дрожали от волнения, уши заложило от детского воя — и увидел Парала, сына Перикла. — Вор! К нам забрался гнусный вор! — Ксантипп, второй сын Перикла, прыгал и махал руками как обезьяна. — На нас напали! Убирайся! Иначе умрешь! Чернокожий раб, вместо того чтобы послушаться Анита и привести помощь, прыгнул на спину Парала, выбил дротики из рук и повалил мальчишку на землю. Дальше Анит не смотрел. Лупил палкой собаку, вгрызшуюся в голень ребенка, по голове и бокам, пока она, скуля, не уползла прочь. Мальчишка больше не орал, но его крик всё еще звенел у Анита в ушах. Земля вокруг потемнела от крови. Поднимая мальчика на руки, Анит думал, что обнимает мертвеца. Он был очень похож на Алкивиада. Та же нежность и гармония в чертах лица, те же маленькие ушки и медь локонов. Даже родинка на плече. Только искалеченный, истекающий кровью мальчик был меньше и слабее. — Ты поплатишься за это! Тебя повесят! Разрубят на части! Живьем сдерут с тебя кожу! — языкатый Ксантипп столкнул раба-ливийца с Парала. Отряхнувшись, сыновья Перикла бросились к воротам. Змееныши натравили собак на Клиния, младшего брата Алкивиада, ранили раба, теперь с угрозами и гоготом вывалились на улицу. — Приведи лекаря! — прикрикнул Анит на раба. — Вели принести воду! Куда же все подевались? Анаксагор? Аспасия? Почему рабы в доме первого гражданина такие тупые и сонные?! Склонившись над Клинием, Анит с облегчением уловил на своей щеке его теплое дыхание. Пока рабыни несли миски и отрезы льняных тканей, он прижимал мальчика к себе и отгонял мух от его ран. Не в силах разжать объятия, он весь пропитался кровью. Рабыня с трясущимися губами и слезами на щеках принялась раздевать и мыть Клиния на руках у Анита. — Они бросали в нас дротики. Обещали убить, — всхлипывала другая рабыня у него за спиной. Клиний на миг разомкнул веки и взглянул на Анита налитыми кровью глазами. Закричал, забился, врезал Аниту по зубам и снова провалился в беспамятство. Слизывая кровь с разбитой губы, Анит заметил Аспасию. Она подошла бесшумно и принялась командовать рабынями: — Опустите Клиния на землю. Держите голову, положите на бок. Мой сопровождающий — врач, он осмотрит его. С ней и правда был человек. Низкорослый, заросший бородой по самый нос, как фракийский варвар, он сопел, как легочный больной. Он двигался быстро и плавно, ощупал мальчишку, натянул края раны, велел принести жаровню и медную булавку. Прижигание уняло кровотечение. Анит сидел на земле и бездумно трогал мокрую от крови траву. По загривку его хлестнул плащ Аспасии. Бледная, она ходила из стороны в сторону и кусала ноготь. — Убейте собак! — приказала она. — Запрягите лошадь в телегу. Дно телеги застелите соломой. И найдите наконец Аниту чистый хитон! Аспасия упала рядом с ним на колени. — Анит, я не знаю, как благодарить тебя. Ты спас Клинию жизнь. — Это были сыновья Перикла. Парал и Ксантипп. Они натравили на мальчика собак. — Мне нужно, чтобы ты мне помог. Увези Клиния в мой дом в Пирее. — Что? — Там у него будут лучшие врачи, лучший уход. Нельзя, чтобы Алкивиад его сейчас увидел. — О чем ты? Что ты несешь? — ничего не понимая, Анит схватил Аспасию за локти и притянул к себе. Она сошла с ума. Говорит бессмыслицу. — Если Алкивиад увидит брата, он убьет Парала и Ксантиппа и станет убийцей. Лицо Аспасии, бледное, с горящими глазами, решительно сжатыми губами, было совсем рядом. Анит оттолкнул ее, но она не захотела отстраняться. — Ты же не хочешь, чтобы он стал убийцей? — Ему тринадцать… — Ну и что? Когда мне было двенадцать, моя сестра пыталась задушить меня подушкой, потому что ей показалось, что ее муж засматривается на меня, и я ударила ее ножом. Анит знал, как жестоки бывают дети. Слишком дикие, ближе к животному миру, чем к человеческому обществу, они не знают страха перед законом, в азарте преследования легко забывают о наказании. В детстве он видел, как один мальчишка утопил другого в Фалерской гавани. Рабыня развернула перед Анитом чистый хитон, он поднял руки, позволяя себя переодеть. — Алкивиад все равно узнает. — Да. Но сегодня я скажу ему, что Клиний уехал к матери или к родственникам отца. Если Алкивиад увидит брата таким, — Аспасия поправила волосы ребенка, — его сердце будет разбито, он обезумеет от горя и ненависти. Когда раны Клиния заживут, он вернется домой. Если он расскажет Алкивиаду о том, что случилось, у Алкивиада будет возможность подумать, и он не станет действовать сгоряча, на поводу у эмоций. Анит передернулся. — Ксантипп и Парал должны быть наказаны, — он поднял Клиния на руки. Солнце слепило. Нос крутило от запаха крови. Под ноги лезли камни и ветки. — На этот раз Перикл их накажет. Я об этом позабочусь, — Аспасия вздернула подбородок. На ее бледном лице прыгали темные тени от виноградных листьев. Прежде чем телега выкатилась за ворота, Аспасия несколько раз поправила медные волосы Клиния.***
Пока Анит рассказывал о Боспорском царстве и Спартоке, Перикл, подперев кулаком подбородок, сидел неподвижно на обложенном подушками троне. Такие стулья со спинкой и подлокотниками были в моде в Персии, в Афины их привозили из Милета. Похожий трон отец Анита отобрал у своего должника. Аниту в доме Перикла достался табурет. В залитом светом портике летала пыль и мошкара. Муравьи ползали по маленькому столику и кувшину с разбавленным вином. Над садом поднимался дым от печи, рабы пекли хлебные лепешки. Иногда слышно было, как они роняют миски и смеются. В глубине дома постукивала прялка. Анит закончил свой рассказ. Муха села на руку Перикла, но он не пошевелился. У Перикла были длинные тонкие пальцы, с ровным загаром, подчеркивающим, что привычка носить кольца ему чужда. Встретил Перикл Анита в хитоне и босым, точно так же встречал гостей отец Анита. Но, в отличии от Перикла, отец Анита никогда не испытывал собеседников долгим молчанием. Солнце нагрело спину Анита. За время разговора оно спустилось с крыши и переползло в сад. Недавно зацвели фиалки. И хоть в саду Перикла Анит их не заметил, у него крутило в носу. А ведь он смазал ноздри маслом перед тем, как отправиться к Периклу. Хотел предстать в лучшем свете. А сейчас под пристальным и равнодушным взглядом Перикла чувствовал себя мухой, которую Перикл даже поленился согнать с костяшек. — Выпей вина, Анит, промочи горло после долгой речи, — Перикл заметил его мученья. Перед тем как покинуть хозяина и его гостя, рабы наполнили кубки. Простые и глиняные, под стать стоявшему рядом дешевому кувшину с двумя ручками. Анит сделал глоток. Перикл поднялся со своего трона и положил руку на плечо вскочившему навстречу Аниту. — Ты мудро поступил, Анит, что пришел с этими сведениями ко мне. Вместе мы придумаем, как использовать их на пользу Городу. Анит улыбнулся, выпятил грудь и возгордился. Он мог рассказать о Боспорском царстве Клеону. Пожалуй, он единственный из богачей Пирея был способен думать на несколько шагов вперед, отвлечься от гонки за собственной выгодой и оценить перспективу экспедиции в Понт. Клеон мог на собственные средства снарядить в Понт торговую миссию. Или внести предложение о походе в Понт в народное собрание и завоевать симпатии народа, которому вечно не хватает хлеба. Пока Перикл изводил Анита молчанием, он успел усомниться в правильности своего выбора — с Клеоном сговориться было бы гораздо легче. — Ты напоминаешь мне меня в молодости, — Перикл не улыбнулся, но вокруг глаз появились морщины, обещающие улыбку. — Когда мне было столько же лет, как тебе, я впервые почувствовал, что способен принести пользу Городу. Для этого я пошел к Эфиальту. Народ его любил за то, что он всегда заботился о справедливости и законе, а среди аристократов он нажил себе много врагов, потому что не вставал на сторону друзей, если видел, что они нарушают закон. Глаза у Перикла были черными, как у Алкивиада. — Наверное, я кажусь тебе таким же смешным и старым, как показался мне при первой встрече Эфиальт? — Перикл сжал плечи Анита и отпустил. — Ведь мы друг друга не знаем, а люди незнакомые в первую очередь замечают то, чем они отличаются друг от друга. И лишь превратившись в друзей, вместе заботящихся о благе государства, они понимают, что единодушие гораздо важнее внешнего сходства, возраста и происхождения. Анит кивнул. Каково это — быть другом Перикла? Ему чуждо радостное удивление, с каким смотрит на мир Геродот. В нем нет подвижности и живости Протагора. Он настолько холодный, что кажется высокомерным. И тем не менее Перикл женат на гетере. О красоте Аспасии иностранцы слагают легенды, о ее страстности не перестают сплетничать афиняне. Перикл носит шлем, скрывая свой изъян. Анит точно так же стесняется чихания, настигающего его, если поблизости появляются фиалки. — Надеюсь, ты примешь мое приглашение и останешься на обед, Анит. Вежливый гость всегда сначала отказывается от приглашения и соглашается, лишь дождавшись уговоров. Анит оглядел свою одежду, стряхнул пыль с плаща. — Я бы с удовольствием, но мне нужно сходить домой и привести себя в порядок. Перикл принял правила игры: — Воспользуйся моими купальнями. Рабы позаботятся о том, чтобы ты ни в чем не нуждался, и выполнят любой твой приказ. Прошу тебя, оставайся. К сожалению, меня ждут в Пританее. Но мой учитель Анаксагор с удовольствием составит тебе компанию за чашей вина. Ты ведь знаешь Анаксагора? — Прекрасный и мудрый человек. — До сих пор, слушая его, я ощущаю себя глупым мальчишкой, — Перикл говорил тихо, будто секретничал с Анитом. — Последнее время Анаксагора мучает бессонница, он просыпается после полудня и часто в плохом настроение. Я подумал… Анит невольно шагнул ближе к этому удивительному человеку. Он правит Афинами и командует войсками, а перед тем, как высказать просьбу, делает паузу, совсем как отец Анита. — Я подумал, он обрадуется компании. — Для меня это большое удовольствие. Большая честь. Я сделаю всё, что нужно. Не сомневайся, — Анит никак не мог подобрать правильных слов. Перед уходом Перикл вместе с Анитом принесли жертвы на домашний очаг. Пока огонь шипел маслом, печеньем и веткой яблони, Анит наслаждался спокойствием и умиротворением. Чувство, что он на своем месте, важен и полезен, не покинуло его и когда он перебрался в купальни. Анаксагор спал на плоской крыше дома. Имел привычку сам выносить свой ночной горшок и самостоятельно смешивать мед, молоко и масло, перед тем как залить ими ячменную лепешку. Аниту Анаксагор рассказал о захромавшей лошади в конюшне Перикла. Беззлобно посмеялся вместе с ним над похожей на гусиную походкой рабыни. — Хороша ли лепешка, которую ты жуешь, Анит? Достаточно ли мягкая? Воздушная? Сытная? — утолив голод, Анаксагор хитро улыбнулся. — Одна из лучших, что я ел в жизни, — Анит не соврал. — А приходилось ли тебе задумываться, что с лепешкой произойдет после того, как ты ее проглотишь? Анит поперхнулся. Он и не думал, что мудрец-звездочет станет шутить за столом о нужниках. — Я не об этом, — обмакнув деревянную палочку в мед, Анаксагор опустил ее на край стола, привлекая пчел. — Смотри, они тоже любят мед. Все любят мед. Люди, пчелы, звери. Мед дает сладость, силу и чувство насыщения. В то время как тот, кто отказывается от еды, худеет и слабеет. Наверное, ты слышал, что для того, чтобы зубы оставались крепкими, полезно пить молоко. А почему это полезно? Неужели молоко, поглощенное нами, превращается в кости? Невероятно, верно? И тем не менее это похоже на правду. Ты ведь замечал, что у тех, кто ест много лепешек, растет живот? Знаешь, что учителя гимнастики составляют для атлетов специальную диету, от которой лучше развивается тело и растут мышцы? Получается, всё, что мы едим, внутри нас превращается в кости, кровь и мышцы. А как могут одни вещи превращаться в другие, столь на них непохожие? Рабыня вынесла из курятника корзину с пятью яйцами. Зажиточные горожане привыкли содержать в доме небольшое хозяйство, обеспечивающее их всем необходимым: колодец, склад с зерном, маслом и шерстью, пару кур, фруктовые деревья, одну или две овощные грядки. Некоторые богачи специально для пиров содержали птичники с фазанами и перепелами. В хозяйстве Перикла Анит не заметил никаких излишеств. — Давай подумаем, как происходит это превращение. Поедая хлеб, мы его жуем и размельчаем. И чем больше хлеба мы размельчим, тем больше жира нарастет у нас вокруг талии. — Анаксагор сполоснул руки в принесенной рабом миске с водой. — А значит, два главных механизма превращения — это деление и соединение. Хлеб делится на мелкие частицы, а потом эти мелкие частицы соединяются и становятся кровью, костями, мышцами и жиром. Я называю эти частицы семенами вещей. Теперь, Анит, подумай хорошенько. Разве можно бы было из одних и тех же частиц получить такие разные вещи, как кости, мышцы и хлеб, если бы сами эти частицы не были одинаковы? Анит встряхнул головой. Раб, подметающий двор, зевнул. — Нельзя. Чтобы одно превратилось в другое, оно должно состоять из одинаковых частиц. Получается, только порядок и структура соединения этих абсолютно одинаковых частиц — или семян вещей — определяют то, какой вещью они станут! — Анаксагор хлопнул себя по колену. С моря подул ветер. Жара пошла на спад. Рабы поставили перед Анитом и Анаксагором новый кувшин с охлажденным вином. С появлением Аспасии сад заполнили звуки флейты и кифары. Приехав на телеге, Аспасия привезла не только музыкантов, но и вино и готовые закуски из пирейской таверны. — Ты же помнишь Исогора, Анит? Великан-метек родом из Индии. К нему приехали родственники и привезли острый соус. Язык от него распухает так, что рот сможешь закрыть только на следующий день. — При ярком дневном свете смуглая кожа Аспасии блестела золотом. Золотые ленты в волосах, расшитый золотыми нитями пеплос усиливали сияние. К закускам и вину Аспасия привезла серебряные блюда и чаши. Не каждый храм мог похвастаться такой богатой утварью. Аниту нравилось смотреть, как Аспасия порхает среди рабов, раздавая указания. После избиения Клиния прошло десять дней. В Ликее Анит видел на спинах Парала и Ксантиппа свежие шрамы. Судя по ширине и краям борозд, отхлестали их вожжами из жесткой бычьей шкуры. В ворота отцовского дома Ксантипп и Парал вошли порознь, как незнакомые люди или враги. Единодушие появилось в их поведении, когда они увидели Аспасию. Окинув мачеху оценивающими взглядами с головы до ног, оба повернули к дому. — Скажи Ксантиппу и Паралу, что вечером придут гости. Их отец хочет, чтобы они разливали вино, слушали, запоминали и учились, — велела Аспасия рабу. Вздохнув, она налила вина себе, Анаксагору и Аниту, развернула стул к заходящему солнцу и прикрыла глаза. — Эти глупцы ничему не учатся, — проворчала Аспасия. А когда Анит придвинулся ближе, открыла глаза и продолжила: — Когда Периклу было пять лет, афиняне отправили его отца в изгнание. Перикл вырос без отцовских наставлений и теперь старается подготовить своих сыновей к взрослой жизни и государственной деятельности, полагая, что, как и он, они смогут научиться мудрости, наблюдая за тем, как он общается и ведет дела. Но правду говорят: дети мудрых людей часто вырастают глупцами, потомки решительных родов вырождаются в изнеженные характеры, даже дети самых отважных мужей становятся трусами. — Я всегда удивлялся тому, как люди носятся со своими отпрысками, — Анаксагор потянулся, показывая седые волосы в подмышках. — То возлагают на них слишком много надежд, то боятся, что они принесут позор. А как по мне, эта суета бесполезна. Отказаться от плохих сыновей — всё равно что отказаться от вшей. Мы породили и вскормили наших детей? Но ведь мы и слизь порождаем, и вшей кормим, и это не мешает нам их откинуть. Анит засмеялся. Аспасия же закатила глаза. Алкивиада Аспасия встретила поцелуем и назвала «любимым племянником». — Я купила тебе повязку для волос. Погляди, какая красивая вышивка! — она смотрела вслед прекрасному приемному сыну, как влюбленная девушка. Анит редко видел Геродота и Протагора разгуливающими с рабами. Сегодня за Геродотом двое светловолосых фракийцев несли завернутую в полотно доску. Уж не картина ли там, что дарят в храм Диониса или вроде тех, что выставлены в Пинакотеке около Пропилей при входе на Акрополь? Протагор вырядился в синий плащ, расшитый тем же замысловатым узором, что и головная повязка, которую Аспасия подарила Алкивиаду. — Милый Протагор, вижу, ты тоже сегодня прогулялся по рынку Пирея? — Аспасия взяла старика под руку. Оба изящные, нарядные и одного роста, они направились в дом. — А как же. Я не мог пропустить корабля из Сард. Ты только посмотри на эту вышивку, милая, — под смех Аспасии Протагор слово в слово повторил ее слова. Когда рабы-фракийцы занесли в дом свою ношу и развернули ткань, картина оказалась медной таблицей. Он рассматривал очертания берегов и россыпь островов, как вышивку на ткани. — Я такую карту уже видела! — Аспасия коснулась меди крашенным в золото ногтем. — Конечно, ведь эти карты делают в Милете. Это точная копия карты, которую Гекатей Милетский подарил спартанцам, — Геродот склонился над картой и прищурился, хотя наверняка он видел ее десятки раз. Рабы расставили столы и ложа. Принесли подушки, угощения и кратеры для смешивания вина. Зажгли благовония. Украсили комнату венками и амулетами. — Посмотрите, это ведь царский путь! — Аспасия обернулась к вошедшим в зал мальчикам. — А эти точки — заставы, на которых царские гонцы меняют лошадей и отдыхают! Взяв ее золотой ноготь за точку отсчета, Анит нашел Ионийское побережье. Как ладонь оно обнимало Эгейское море с правой стороны. Выступающий в море мыс — должно быть, Милет. А похожая на пятно воска медная заклепка — остров Самос. Больше всего Эгейское море походило на отпечаток стопы: пятка смотрела на юг, большой палец упирался в Потидею, а маленький касался Херсонеса. На карте отпечаток стопы был обведен неровной дрожащей линией. Эта линия повторяла очертание материка и обозначала союзные города Афин. — Это Геллеспонт? — пробормотал Анит, указывая на морской проход у́же пальца. — Да. А где же Троя? — воскликнула Аспасия. — Алкивиад, милый, помоги найти Трою. Анит не мог выбрать, кого рассматривать: диковинную карту или прекрасного мальчишку в белоснежном хитоне. Он был так близко, что Анит впервые почувствовал запах его имбирных благовоний. — Сест, — Алкивиад наклонил голову к плечу и погладил двумя пальцами карту. Осторожно, будто играл с воробьем. — Поселение недалеко от лазвалин Тлои. Анит улыбнулся, облизнулся. Если Эгейское море похоже на стопу, то побережье Фракии — это ногти на средних пальцах. Напротив Ионии слева лежала Беотия. А вот и Аттика — маленький полуостров, отделенный от Беотии горами Киферон, прибежищем разбойников. Какая же Аттика маленькая по сравнению с Персией, Беотией, Фракией и Пелопоннесом. Пелопоннес на карте выглядел как четырехпалая ладонь. Лежала эта лапа совсем близко от Аттики. Теперь, когда медный узор стал Аниту понятнее, он различил буквы. «К» — это Коринф. Анит слышал, что Коринф лежит на перешейке Истм, но не думал, что перешеек так мал. Знал, что до Элевсина от Афин день пути, а там пару стадий до Мегар. Но удивился, увидев, что на карте расстояние от Афин до Мегар не больше фаланги указательного пальца. Выходит, старики не врали, говоря, что в хорошую погоду с холма Мунихии в Пирее можно увидеть Мегары. — А этот остров принадлежит Афинам? — Это… сейчас… — Геродот обошел карту, чтобы лучше рассмотреть ионийское побережье. Ксантипп и Парал тоже подступили к карте. Один комкал край хитона, второй по своему обыкновению дышал через нос. — Это — Астипалия, — произнес Алкивиад. — Наш союзник? — спросила Аспасия. — У Афин сотня союзных городов, я уже запуталась. — Двести, — Алкивиад наклонил голову к плечу. — В Афинский молской союз входит двести голодов. — Аспасия говорила, у тебя прекрасная память, — Протагор потерял интерес к карте, опустился на ложе, разглядывая Алкивиада. — Сможешь назвать все двести союзников Афин? — Думаю, да. На короткий миг Анит перехватил его взгляд. На улице наступил вечер. Сумерки и свет лампад разрисовали зал для пиров тенями. В этом освещении черные глаза Алкивиада стали такими же огромными, как когда Анит увидел их в первый раз. Сначала Алкивиад загибал пальцы, потом спрятал руки за спиной. Названия некоторых городов Анит никогда не слышал. Неужели он клялся их защищать, когда приносил клятву эфеба? Распевая вместе с другими священное «Сражаться за Афины и ее владения на суше и на море», он и не понимал, не подозревал, не догадывался, насколько огромны эти владения. Незнакомые слова слетали с губ Алкивиада как заклинание и приковывали к мальчишке взгляды всех присутствующих. Гости даже появление Перикла не сразу заметили. Он пришел вместе с мужем, крупным и широколобым. — Геродот, Протагор, милая, вы же знаете Антифонта? Геродот обнял Антифонта и пожал руку Периклу. Протагор поступил наоборот. Позднее Анит узнал, что Антифонт принадлежит к роду Кодридов, дальний потомок Солона, троюродный дядя Крития. — Вот кто еще сумеет перечислить без ошибок все двести городов, принадлежащих Афинам, — Аспасия прильнула к Периклу. Опустив взгляды, Алкивиад, Парал и Ксантипп отступили к кратерам с вином. — Я долго думал, что тебе подарить, Перикл. — Геродот кивнул на карту: — Это точная копия карты Гекатея Милетского, но я попросил кое-что добавить. — Амфиполь, — ахнул Перикл, любуясь картой. — Новая колония Афин навсегда изменит Фракию, — вернувшийся на ложе Протагор потер в нетерпении ладони. — Расскажи, как там у афинян дела. — Мы построили укрепления. Защитили стеной наши гавани от набегов с материка, — Перикл пожал плечами. — Фракийцы нападают или македонцы? — Протагор блеснул глазами. Анаксагор приблизился к мальчишкам-виночерпиям и тихо попросил плеснуть в его кубок вина и воды в соотношении один к пяти. — И фракийцы, и македонцы. Ты же знаешь людей: ради наживы они охотно рискуют своими жизнями. — Фракийцы дикари, — Геродот принял кубок из рук Ксантиппа. — Огромный край, в котором живет множество племен с разными обычаями. Одни смеются на похоронах и плачут при рождении ребенка. Другие — наоборот. — Не так уж эти дикари неправы, — Анаксагор забрался на ложе и подтянул под себя ноги и помассировал ступни, будто они замерзли или их свело судорогой. — Смерть, которая кажется людям горькой, при более глубоком исследовании оказывается весьма прекрасной. Когда я думаю об освобождении от хлопот, кредиторов, болезней, старческой немощи, завистников, клеветников, которое дарит смерть, я начинаю верить, что жизнь в преисподней полна спокойствия и удовольствий. — Гераклит отрицал существование смерти. Он говорил, что, когда человек умирает и гаснет свет его очей, он ночью зажигает себе свет. Смерть одних есть жизнь для других. — Протагор повернул блюдо с сырами к себе сначала одним боком, потом другим. Девушка с арфой зашла в комнату и, присев в углу на табурет, коснулась струн. Арфистка прикрыла глаза и, доверившись спокойной гармоничной мелодии, стала раскачиваться из стороны в сторону. Когда она закончила, на смену ей вышла полная розовощекая флейтистка. Поднесла к губам флейту, напрягла плечи. Озорная и веселая музыка закружилась по комнате. — Люди глупые и необразованные привыкли развлекать себя танцами и музыкой, умные же всегда могут развлечь себя беседой. Давайте отошлем музыкантов, или пусть они сыграют рабам, — Перикл поморщился и потер правой рукой грудь. — Прошу, не выгоняй арфистку, — Антифонт и Протагор рассмеялись одновременно. — Как бы не обиделся на нас за это Аполлон, ведь арфа его любимый инструмент. Анит вспомнил статую сатира Марсия с флейтой на Акрополе. Говорят, Марсий и Аполлон придумали музыкальные состязания. Светлый бог, наделенный пророческим даром. И уродливый сатир, развратный спутник, друг и любовник бога вина и насылаемого им вакхического безумия — Диониса. Аполлон сыграл на арфе возвышенную, гармоничную и утонченную мелодию и победил, Марсий пустился с флейтой в безудержный пляс и проиграл. За это Аполлон снял с сатира Марсия кожу и повесил ее над входом в пещеру. Когда дул ветер, шкура сатира стонала и пела. — Жрецы Аполлона и так настраивают против Афин всю Элладу, — сказал Перикл. — Дельфы всегда благоволили к Спарте, потому что спартанцами легко манипулировать с помощью пророчеств. — Геродот обменялся с Аспасией блюдами с фруктами: забрал апельсины, отдал гранат и финики. — Я думаю, Коринф хорошо заплатил дельфийским жрецам за то, чтобы они направили в афинскую колонию Фурии эллинов из других городов. — Протагор допил свое вино и протянул руку с кубком к стоявшему за его спиной Алкивиаду. Анит не ел и не пил, весь превратился во внимание. — Возможно, им и не пришлось платить, Дельфы видят в Афинах угрозу своему могуществу. — Аспасия сделала глоток вина. — Всё больше эллинов едут в Афины на праздники. Наши великие Панафинеи и Дионисии так же знамениты в Элладе, как Олимпийские и Дельфийские игры. Всё больше иностранцев приносят жертвы и подарки в новый храм Афины на Акрополе. — Дельфы, или Коринф и Дельфы, помешали нам закрепиться на Сицилии в городе, который мы сами отстроили, — Перикл перестал растирать грудь и глубоко вздохнул. — Теперь Пердикка, царь Македонии, ведет переговоры с Коринфом, чтобы отобрать нашу колонию Амфиполь. — Предполагаю, земля Амфиполя стоит намного дороже земли в Фуриях. — Протагор подозвал к себе Алкивиада и что-то шепнул ему на ухо, отправляя мальчика добавлять в вино травы. — Что там? Золото, как на Фасосе? Или серебро, как в Лаврентине? — И то, и другое. Мы только начали разрабатывать прииски. — Приехав в Афины, я сразу послал письмо Хелору в Пелу, — Геродот посмотрел на арфистку. — Твои осведомители не ошибаются, Перикл. Пердикка очень зол. Амфиполь лежит на пересечении торговых сухопутных путей, богат корабельным лесом и сосной для весел. Заняв Амфиполь, афиняне не только перестали закупать у македонцев лес, но и требуют с их караванов пошлину. Пердикка ездил за помощью в Коринф, Спарту и Фивы. — Спартанцы ему отказали. Это понятно. Они ленивы и медлительны. Живут плодами своего труда и не располагают деньгами для войны. К тому же спартанцы никогда не покидают своих владений надолго, боясь восстания илотов. Спартанцы могут себе позволить только короткие войны с соседями, — голос Перикла звучал устало и монотонно, словно он повторял эту речь не в первый раз. — Коринф же торговый город с богатыми колониями, вроде Сиракуз и Керкиры. У коринфян достаточно денег, и у них есть флот. А если коринфяне соединят свой флот с кораблями своей колонии Керкиры, их объединенный флот будет больше афинского. — Пригласи Хелора с Пердиккой снова в Афины, — Аспасия улыбнулась Геродоту и намотала прядь своих волос на палец. — На Амфистерии, праздник цветов. Или на Дионисии, как в прошлый раз. Помню, мы устроили прекрасный совместный симпозиум, который длился пять дней. — За эти пять дней никто не сомкнул глаз. Мы выпили всё вино в Пирее, — Геродот улыбнулся в бороду и вытер уголок заслезившегося глаза. — Мне показалось, Пердикка очень привязан к Хелору и, если Хелор захочет повидать старого друга в Афинах, не откажется его сопровождать, — глядя на Геродота, Аспасия погладила свое плечо. Удивительный человек, Геродот умел радоваться мелочам, находить друзей во всех уголках ойкумены и ничего не оставлял незамеченным. Видя, как он тяжело вздохнул, Аспасия переместила руку на живот и подняла большой палец так, что он лег между полных грудей. — Конечно, Пердикка привязан к Хелору. Кто еще из любовников Пердикки терпел бы так долго его взрывной характер? — Геродот смотрел только на Аспасию. — Все эти постоянные ссоры и шумные примирения. Только Хелор способен относиться к ним как к способу освежить отношения. Каким-то шестым чувством Анит угадал: то, что происходило между Аспасией и Геродотом, не было соблазнением и любовным заигрыванием, скорее, демонстрацией искусства. Данью уважения. Каждый как павлин расправил хвост, демонстрируя собеседнику свои лучшие качества. Они выглядели состязающимися на сцене актерами, а не любовниками. — Чем крупнее ссора между любовниками, тем приятнее потом примирение, — Аспасия говорила медленно, будто вспоминала чужие слова. — Боюсь, самые горячи ссоры и примирения Хелора и Пердикки остались позади. Хелор болен и сомневается, что поправится. — Насколько всё плохо? — Аспасия встала с ложа и пересела к Геродоту. Анит не слышал, о чем они говорили, видел, как Аспасия хмурилась и гладила Геродота по руке. А потом он обнял ее. Анаксагор раскланялся, сказал, что настало лучшее время ночи, чтобы наблюдать за звездами. Протагор и Антифонт, веселые и игривые от вина, посоветовали ему не свалиться с крыши. — Иначе и ты, как мудрец-звездоведец Фалес, дашь повод насмехаться над собой за то, что, не видя того, что под ногами, пытаешься познать то, что в небесах. Анаксагор не ошибся: ночь выдалась звездной. Сириус сиял как небесный глаз. Большая медведица, ориентир моряков, светилась, словно была отлита из небесного серебра. Спасаясь от духоты и густых запахов зала, гости вышли на улицу. Рабы перенесли ложа. — Мочится чтущий богов рассудительный муж либо сидя, либо к стене подойдя на дворе, огороженном прочно, — пропел Антифонт, отворачиваясь к конюшням и приподнимая хитон. — Гесиод оставил нам много прекрасных наставлений. — Перикл кивнул Паралу, чтобы наполнил его кубок. — О том, как мочиться. Когда и как сеять. Как зимой сушить корабли и складывать снасти. А еще он советовал мужчине иметь только одного сына, если он не хочет, чтоб его дети дрались за наследство. Парал и Ксантипп переглянулись. Но Перикл забыл о них. — Александр Македонский не послушался мудрого совета Гесиода, произвел на свет трех сыновей и оставил им свое царство, — Перикл похлопывал пальцем по кубку, в такт своим мыслям. — Стоит ли удивляться, что Пердикка, как самый жадный и склочный, изгнал братьев и заставил их искать убежища в Одрисском царстве? — Мой троюродный племянник, Нимфодор, писал мне, что встретил Филиппа Македонского в Абдере, — сказал Протагор. Анит знал, что родиной Протагора были Абдеры. Но забыл, упустил из вида, что город, основанный Гераклом на месте, где его возлюбленного Абдера разорвали фракийские кони-людоеды, теперь стал частью Одрисского царства. — И какой он, этот Филипп Македонский, — вскрик ночной птицы сбил Перикла с ритма, — младший брат Пердикки Второго? — Медленно соображает, производит впечатление блаженного и любит выпить. — Нужно пригласить его в Афины, — Перикл кивнул. — И заодно одрисского царя Спарадока. Его отец, Терес, был другом афинян и обязан им своим возвышением. Ведь это мы признали Тереса истинным эллином, потомком нашего героя Терея. Между ложами выкатился клубок сцепившихся тел. Бурая змея обвилась вокруг пискливой мыши.
