Глава шестая. Политика
28 февраля 2022 г., 08:02
Солон говорил, что слово есть образ дела; что царь лишь тот, кто всех сильней; что законы подобны паутине: если в них попадается бессильный и легкий, они выдержат, если большой – он разорвет их и вырвется.
Ибо не обряды и законодатели сами по себе могут помочь государству, а лишь люди, которые ведут толпу, куда пожелают. Если они ведут ее хорошо, то и обряды и законы полезны, если плохо, то бесполезны.
Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов
На следующий день Перикл разбудил Анита на рассвете и предложил прогуляться в Пританей. Пока они совершали утреннее очищение и приносили жертвы богине домашнего очага, проснулась Аспасия. Когда Перикл и Анит направились к воротам, Геродот приоткрыл глаза и натянул на голову циновку, прячась от восходящего солнца, Протагор вздрогнул и зарылся лицом в подушки, широколобый Антифонт заворочался на ложе, скинув на землю шкуры и циновки.
Перикл считал, что человек, занимающийся общественными делами, должен прежде всего заботиться о том, чтобы завоевать доверие народа. Для этого ему надлежит всегда быть на виду. Ведь люди скорее послушаются совета человека, которого видят каждый день, знают, с кем он общается, куда ходит и что ест. И наоборот, людей, которые спят до полудня, а вечера и ночи проводят на симпозиумах-попойках с друзьями, народ подозревает в заговорах и предательстве. Народ афинский только на первый взгляд кажется легкомысленным, но в действительности осторожен в делах, обладает хорошей памятью и помнит, как часто в прошлом пирующие вместе аристократы объединялись в гетерии и становились для города причиной смут и неудач.
Анит не мог решить, что льстит ему больше — вчерашнее приглашение на обед или сегодняшняя прогулка с Периклом по городу. Рабов Перикл с собой не взял. Примыкавшие к базарной площади улицы переполняли люди, телеги и мулы. У распахнутых дверей лавок шумели и торговались покупатели, у дома врача на лавке кашляли, сплевывали и спорили старики, мастерские сапожников и валяльщиков шерсти гудели новостями, слухами и советами, где, что и за сколько купить. При входе на агору около каменных стел, на которых был высечен запрет убийцам, ворам и святотатцам осквернять своим присутствием базарную площадь, гадатель указывал на небо и по полету утиного клина предсказывал фалерским рыбакам крупный улов. Как и остальным прохожим, Аниту и Периклу иногда приходилось прокладывать себе путь локтями. Огибая прилавки с сырами, селедкой, шелками и лошадиной сбруей, загоны с овцами и ослов на привязи, переступая через разбитые амфоры, лужи вина и мочи, Анит ловил на себе любопытные взгляды. В отличие от Евкрата, который наслаждался вниманием торговцев на рынке Пирея, Перикл на приветствия отвечал сдержанно и скупо.
Пританей был единственным зданием на агоре без портика — крытой колонной галереи, примыкающей к стенам. Анит слышал, что круглое здание Пританея построил Кимон, знал, что днем в нем заседают пятьдесят пританов из дежурной филы Совета пятисот, знал, что семнадцать из них остаются на посту даже ночью, проходя по агоре вечером, видел через приоткрытые двери Пританея сияние вечного огня на алтаре Гестии, богини домашнего очага, эфебом дежурил на ступенях Пританея, но никогда не заходил внутрь. Поднявшись по ступеням вместе с Периклом, Анит вошел в большой зал. Терракотовый потолок-купол поддерживали шесть колонн. Стены покрывал бело-голубой мрамор. Сандалии заскользили на утрамбованной, местами зеленой глине пола. В центре зала стоял мраморный алтарь, вокруг него поднимались ряды деревянных скамей, как в театре или на Пниксе. Для удобства пританы застелили лавки принесенными из дома подушками, шкурами и набитыми соломой тюфяками.
В этом месяце в Пританее дежурила фила Эрехтеида. Отец всегда хвалил математические способности Анита. Рассматривая пятьдесят стариков в белых хламидах, Анит прикинул, что если в каждой филе около двух тысяч человек и каждый год в Совет пятисот выбирается пятьдесят из них, при этом никто в Афинах, за исключением стратегов, не может занимать одну и ту же должность повторно, то за сорок лет каждый гражданин филы должен хоть раз заседать в совете. О том, сколько всего чиновников в Афинах, говорили разное. От Клеона Анит слышал, что семьсот, Евкрат клялся, что каждый год афинский народ жребием назначает тысячу чиновников для Города и семь сотен афинских граждан отправляет занимать посты управителей, наблюдателей и надзирателей в афинских союзных городах и колониях.
Десяток стариков-пританов подслеповато щурились. Еще четверо плохо слышали и постоянно переспрашивали соседей, что сказал докладчик. Выступали с донесениями перед пританами в тот день афинские осведомители из Эпидамна, Мегар, Коринфа и Дельф. Анит понятия не имел, где лежал этот маленький неизвестный Эпидамн. Зато узнал, что зимой в Эпидамне произошел переворот. Демократы захватили власть и выгнали из города олигархов. Теперь изгнанники, заручившись поддержкой иллирийских дикарей и разбойников, грабили поля и уводили скот эпидамнян. Будучи колонией Керкиры, Эпидамн отправил в Керкиру послов. Однако ни упоминания общих богов и предков, ни праздничных даров, которые эпидамняне регулярно приносили в храмы Керкиры, не убедили керкирян послать помощь своей страдающей колонии. Измученные гражданской войной эпидамняне обратились за советом в Дельфы. Пифийская жрица надышалась паров из земной трещины и объявила, что эпидамняне спасутся от разрушения и порабощения, только если передадут свой город коринфянам.
Анит отметил, что осведомителями Афин в Дельфах были двое молодых батраков из Пирея. Он также обратил внимание, что выслушивал Перикл донесения с тем же равнодушным спокойствием, с каким вчера слушал Анита. Аниту было приятно думать, что он успел изучить реакции первого гражданина и за его спокойствием и замкнутостью, которые на первый взгляд легко принять за высокомерие, способен был разглядеть сосредоточенность и собранность.
Осведомителем из Коринфа был купец, которого Анит встречал в доме Аспасии. Дней десять назад он по пьяни снес дверь в комнате Саламбкхо. Сегодня, несмотря на теплый весенний день, купец мерз и кутался в плащ с меховой оторочкой. Качая лысой головой в такт словам, он сказал, что коринфяне уже собирают ополчение для помощи Эпидамну, обещая каждому откликнувшемуся добровольцу земельный участок около Эпидамна. Желающих много, прошипел он, глядя на писаря с восковой табличкой на коленях.
О делах в Мегарах доложил афинский ремесленник. Пятнадцать лет назад, будучи еще юношей, он участвовал в афинской экспедиции в Мегары. Тогда Мегары попросили у афинян помощи против Коринфа. Спор возник из-за пограничного пастбища в горах Геронеи, которые отделяли Мегары от Коринфа. Чтобы сохранить это пастбище, мегаряне вышли из Пелопоннесского союза и присоединились к Афинскому. Афиняне не только выслали им на помощь две тысячи гоплитов, но и построили для мегарян подобие афинских длинных стен, соединив Мегары с их гаванью Нисей. На этой стройке юный афинский ремесленник нашел друзей и покровителей среди мегарских аристократов, потому, когда афинское войско ушло, остался в Мегарах. Через пару лет Мегары с той же легкостью, с какой предали Пелопоннесский союз, отложились от Афин. Юный ремесленник к тому времени обзавелся домом и семьей в Мегарах, но продолжал навещать Афины на праздники и участвовать в Элевсинских мистериях. На этих праздниках он делился с афинянами свежими мегарскими сплетнями. Теперь он приехал до праздников, чтобы сообщить, что Мегары согласились послать свои корабли к Эпидамну в поддержку коринфскому флоту.
Анит припомнил карту. Священная дорога в Элевсин от Афин короче фаланги указательного пальца. Сразу за Элевсином — Мегары. Любой в Пирее знал, что если выплыть на рассвете из Пирея, то солнце не успеет проделать и четверти своего пути, как ты уже причалишь в гавани Мегар. Если афинские триеры выходили в море на учение, за ними можно было наблюдать из Мегар.
После осведомителей заседание пританов оживил Каллий, сын Калликрата из рода Кериков. Двоюродный или троюродный брат самого богатого человека в Афинах Гиппоника, жреца-дадурха Элевсинских мистерий. Хоть народ и был в Афинах главной судебной и законодательной силой, высокие исполнительные должности вроде стратегов, жрецов, казначеев главного храма и послов по-прежнему занимали аристократы. За последний год Анит успел разобраться, что из всех аристократических древних родов Перикла поддерживают только Керики и Кодриды. Каллий, с желтоватым загаром и буйными седыми кудрями, привел с собой музыкантов, танцовщицу и дюжину рабов с полными амфорами вина на головах. Амфоры эти были размером с призовые амфоры для победителей Панафинейских игр и, если поставить их на пол, доставали стоящему рядом человеку до пояса. Невольно Анит задумался, сколько времени потребуется пятидесяти старым пританам, чтобы выпить всё принесенное Каллием вино.
А еще Каллий привел с собой своих ксенов, дорогих гостей из Сицилии. Послов из Леонтин и Регия. Двое стариков в расшитых блестками синих плащах — настолько похожих на плащ Протагора и головную повязку, что Аспасия подарила Алкивиаду, что легко было вообразить, как вчера они все вместе прогулялись по пирейскому рынку, — долго пожимали руки Периклу и хвалили Афины, самый прекрасный город в Элладе. Намного прекраснее, чем рассказы о нем. А никто не обвинит Протагора в том, что он плохой рассказчик. Как Анит и догадался, они оказались друзьями Протагора. Приехали на одном корабле с ним и Геродотом прошлой осенью, перед наступлением штормов. Послы из Леонтин и Регия сожалели, что не застали Перикла, человека, приумножающего славу Афин, ведь в то время он пошел походом на Самос. Но боги, удача и Афины улыбнулись сицилийским старикам: Протагор познакомил их с прекраснодушным и щедрым Каллием. Они обменялись с ним ксеническими клятвами и больше полугода жили в его доме ни в чем не нуждаясь.
Послы из Леонтин и Регия хотели заключить с Афинами союз против Сиракуз, коринфской колонии на Сицилии. Услышав об этом, пританы зашептались. Союз оборонительный или наступательный? Не будет ли союз с врагами коринфской колонии нарушением мирного договора Афин с Пелопоннесским союзом? Ведь договор этот велит все спорные ситуации разрешать третейским судом. И если у Леонтин возник спор с Сиракузами, не безопаснее ли будет представить его на суд Коринфу, чем привлекать Афины?
За все утро Перикл произнес не больше пяти слов. И всё это были слова приветствия. Некоторое время он слушал путанные рассуждения стариков-пританов, потом поднялся и вышел к алтарю.
— Никто из нас не хочет войны. Никто в здравом уме и при благополучии не выберет войну. — Перикл спрятал правую ладонь на груди под плащом.
Старики-пританы вздыхали, кивали и разглаживали бороды.
— Но если придется выбирать, уступить другим и покориться им или спасти себя ценою опасности, то больше заслуживает упрека тот, кто бежит от опасности, чем тот, кто идет на нее.
Писарь рядом с Анитом приоткрыл рот.
— Афиняне никогда не отказывали в помощи другим эллинам. Наши отцы не освободили бы Элладу от персов, если бы медлили высылать помощь страдающим от несправедливости и тирании эллинским городам. Наши предки победили во много раз превосходящее их войско благодаря своей отваге и рассудительности.
Старики-пританы переглядывались, почесывали старые шрамы и похлопывали друг друга по плечам.
— В отличие от наших врагов, перед тем как взяться за важное дело, мы сначала обсуждаем и рассматриваем его со всех сторон в Народном собрании. Выслушиваем все мнения. Оцениваем возможные выгоды и потери. Мы не полагаемся на удачу. А только на нашу рассудительность. И истинно мужественным считаем того человека, который решается на действие, зная о всех его опасностях. Так же, согласно нашим традициям, мы поступим с предложением союза от Леонтин и Регия. Рассмотрим его в Народном собрании и примем взвешенное решение.
Пританы закивали, Каллий предложил откупорить амфоры и совершить возлияние богам. Перикл же посоветовал подождать с вином и пригласил Каллия и сицилийских послов на почетный обед в Пританее вместе с лучшими гражданами Города.
— Это большая честь для нас, — послы поклонились, наступая на плащи друг друга.
За лавками и колоннами в северной стене Пританея находилась маленькая деревянная дверь, ведущая на кухню. Одновременно с выносившими из кухни столы и блюда рабами через главный вход стали заходить бывшие атлеты, победители всенародных игр, потомки афинских граждан и иностранцев, оказавших Городу важные услуги.
Стратег Гагнон удостоился чести обедать в Пританее как основатель колонии Амфиполь. Дерганный и заносчивый сынок архитектора Гипподама — за то, что его отец построил Пирей с его прямыми улицами. За победу над персами в Марафонской битве их деда Мильтиада в Пританее обедали трое Филаидов — сыновей Кимона. Анит впервые получил возможность рассмотреть их вблизи: все трое одеты по последней моде в шелк и лен, длинношеий Фессал с подозрением разглядывал новых участников обеда, лопоухий Лакедемон всё время поправлял волосы, чтобы скрыть свой изъян, Эллей смотрел вокруг и выглядел при этом слепцом, погруженным в себя.
Если не считать привезенного Каллием вина, обед в Пританее был по-спартански скромным: фасоль, петрушка, свекла и сельдерей. И никаких приправ.
Во время докладов Анит держался в стороне, между писцами и деревянными лавками пританов. Угощался он тоже вместе с писцами с общего блюда.
Совершив жертвоприношения и спев пеан, старики-пританы заработали челюстями. Толстяк борец заспорил с высохшим от старости бегуном о летних праздниках. Сицилийские послы нахваливали Афины и перечисляли редкие диковины, которые купили в Пирее. Сын Аристида Справедливого только вернулся из деревни и рассказывал о цветущих маслинах. Гагнон пожаловался Периклу и Каллию на беспорядки в гарнизоне Амфиполя.
— И десяти дней не проходит, чтобы какой-нибудь умник не подговорил приятелей напасть на деревню македонцев или съездить на фракийский рынок за вином, украсть лошадей, овец или девок. — Свои по-женски маленькие ступни полководец и основатель афинской колонии в Амфиполе Гагнон прятал в персидских сапогах из мягкой кожи на несколько размеров больше. — Из трех тысяч гоплитов, тысячи легковооруженных пельстатов, что мы привели в прошлом году в Амфиполь, хорошо, если осталось две тысячи человек. Пельстаты, набранные из метеков, особенно легко покидают строй, селятся во фракийских деревнях или нанимаются в македонскую или одрисскую армию.
Отец Анита и его друзья, когда напивались, часто вспоминали военные походы. Это только в торжественных речах война — место славы, чести и подвига. В реальности война — это долгие осады и месяцы ожидания битвы, во время которых свободным и зажиточным гражданам-гоплитам приходится как батракам рубить лес, выкорчевывать валуны, таскать камни, месить глину и строить бесконечные укрепления.
— Раздели воинов на группы, — посоветовал Перикл. — Пусть бросают жребий. Тех, кому выпадет белый боб, освободи от работ, разреши сходить на рынок, напиться и снять фракийскую девку. Так ты избежишь самовольных отлучек и не навлечешь на себя недовольства воинов, которое навлек бы, если бы стал их наказывать.
— Воины рвутся в бой, — Гагнон поморщился. — Громче всех орет тройка балагуров, чьи деды и отцы попали во фракийскую ловушку под Дробеску. Они призывают воинов отправиться мстить фракийцам за погибших афинян и заодно разжиться табунами лошадей и золотыми украшениями, какими так любят обвешивать себя фракийцы.
— Сталкиваясь с трудностями, люди легко меняют свое мнение, забывают обещания и изменяют принятым решениям. — Перикл поглощал бобы с тем же безразличием, с каким вчера на пиру ел замаринованные в меде утиные грудки. — Собери воинов, угости их вином и успокой, пообещай им, что в начале лета они вернутся домой. Почувствуешь, что завоевал их расположение, — верни их в Город перед выборами, и они помогут тебе снова стать стратегом.
Анит вытащил застрявшую между зубов шелуху фасоли. В Народном собрании, принимавшем законы, одобрявшем договора о войне и мире и выбиравшем стратегов, редко собиралось больше шести тысяч граждан. Одни граждане пропускали заседание по причине отъезда или войны, другие не могли отвлечься от дел. При таком раскладе три или две тысячи воинов, преданных Гагнону, могли заметно повлиять на голосование.
— Может, зря ты, Гагнон, слушаешь Перикла? — Фессал прищурился и ткнул в Гагнона длинным кривым корнем петрушки. — Мой отец и дед воевали с персами. А Перикл гордится победами и порабощением эллинов.
— Не стала бы старуха миром мазаться, — выражения лица и тон Перикла остались внимательно-сосредоточенными и доброжелательными как прежде.
Фессал побледнел и скрипнул зубами.
— В болтовне тебе нет равных, Перикл. Думаю, даже выйдя бороться на празднике и проиграв перед всем народом, ты потом сумел бы убедить зрителей в своей победе. Вот только сотни и тысячи людей всегда было легче обмануть, чем одного.
— Я часто думаю, почему ваш отец дал своим сыновьям такие вычурные чужеземные имена. Фессал, Лакедемоний и Эллей. Хотел выказать уважение своим ксенам или намекал на ваше рождение от чужеземок? Ведь у Кимона было много рабынь и наложниц из Фессалии, Элиды и Лакедемона, в пору устроить расследование и выяснить, имеют ли его сыновья право называться афинскими гражданами, обедать в Пританее и высказывать перед афинянами свое мнение о государственных делах.
— Угрожаешь мне судом? — Фессал покраснел. Лопоухий Лакедемон подался вперед, хотел, но не успел вмешаться в разговор. Эллей же продолжал жевать, будто говорили не о нем. — Что ж, давай, Перикл. Тебе не впервые клеветать на своих политических противников и обвинять их во взяточничестве и сговоре с врагами.
— Мне нет нужды в клевете и ложных обвинениях. Лучше всего о том, добродетелен или порочен человек, говорит то, сколько у него друзей и верных людей.
— А кто верен тебе, Перикл? Иностранцы и корабельная чернь? Уж точно не хорошие и прекрасные по происхождению аристократы, которые всегда добывали славу Афинам. Они тебя не поддержат, их земли и владения ты оставил без защиты, окружив Город стеной.
— Корабельная чернь, о которой ты так презрительно высказываешься, — это гребцы наших кораблей. Не аристократы, а флот спас Афины от вторжения персов. Наш флот сделал нас самой могущественной силой в Элладе. Пока мы контролируем моря, мы можем неожиданно нападать на вражеские земли, а опустошив их, уйти в море, не потеряв ни одного человека. Будь моя воля, я посоветовал бы афинянам оставить свои поля и виноградники и переселиться на острова, тогда они стали бы по-настоящему неуязвимы и непобедимы.
— Ты призываешь афинян превратиться в пиратов? Но кому больше к лицу такие речи? Гордому правителю славного Города или трусу? Не трусом ли все называют того, кто бежит от сражений? Разве не трус выбирает своим оружием не отвагу и доблесть, а деньги и уловки? Ведь так ты привык выигрывать свои битвы? Деньгами и ложью. Когда спартанцы вторглись в Аттику десять лет назад, сколько ты дал Клеандрилу, советнику юного неопытного царя, чтобы он увел войско домой?
— Никто и никогда не сможет упрекнуть меня в корыстолюбии, — Перикл сложил руки на коленях. Спокойствие и уверенность, что он излучал, побудили всех собравшихся в Пританее оставить свои разговоры и прислушаться. — Люди знают, что я живу скромно, не присваиваю себе ни земель, ни рабов в покоренных городах. Всё, что я делаю, я делаю на благо государства и не ищу выгоды ни в государственных, ни в частных делах. Лучшее доказательство моей бескорыстности и честности в том, как я веду свои частные дела. Моим хозяйством и наследством детей Клиния управляет мой вольноотпущенник. Придерживается он при этом простого и строго правила. Весь урожай он распродает сразу и целиком после сбора, не дожидаясь повышения спроса и выгодных цен. На вырученные деньги он покупает на год вперед все необходимые для дома вещи.
— А оставшиеся деньги ты используешь на взятки? Отсылаешь спартанскому царю Архидаму, своему ксену, тысячу талантов каждый год, чтобы в случае войны он не тронул твои земли в Аттике?
— Если случится война и Архидам опустошит Аттику, но оставит нетронутыми мои земли, я передам их государству. Как я уже сказал, Фессал, лучше всего человека характеризуют его дела на пользу государства. Твой дед, Мильтиад, был тираном во Фракии, но отказался от власти, чтобы возглавить афинян в битве при Марафоне против персов. Твой отец Кимон освободил Фракию от персов. Ты унаследовал от них земли во Фракии и ксенические связи. — Перикл замолчал и посмотрел наверх. В щель между стеной и потолком забился воробей и распушил перья. — Наши предки оставили нам могущественное государство, для гражданина Афин нет ничего важнее, чем сберечь это государство и передать его потомкам. И только бастард фессалийской рабыни может смотреть, как фракийцы и македонцы теснят афинян во Фракии, угрожают афинскому Амфиполю, и ничего не делать. Будь ты истинным гражданином Афин, ты бы использовал свои связи и привез в Афины Филиппа Македонского, брата сговорившегося против нас с Коринфом Пердикки.
Фессал открыл рот, но лопоухий Лакедемоний его опередил:
— Пердикка не сговорился с Коринфом!
— Еще нет. Но только сын рабыни или изменник не способен увидеть то, что видит каждый свободный гражданин, — ровно и четко проговорил Перикл. — С тех пор как мы построили в Мегарах стены, Коринф замышляет против Афин зло и подговаривает спартанцев присвоить олимпийские и дельфийские сокровища и использовать эти средства для войны с нами, пока мы не стали слишком могущественны.
— Ты лжешь! — голос Лакедемония сорвался.
— Лгу? В чем же именно?
— Спартанцы никогда не покусятся на дельфийские сокровища, для этого они слишком чтут богов!
— Значит, насчет того, что твоя мать была рабыней, я не ошибся.
Сын Гипподама рассмеялся. Бывшие атлеты и пара пританов вторили ему, не в силах больше выдерживать напряженный спор.
Лакедемоний схватил за шиворот Эллея, едва не вытряхнул его из плаща и метнулся к двери. Фессал встал и долго смотрел на Перикла снизу вверх. Перикл всё свое внимание уделил вареному сельдерею.
***
После того как Народное собрание одобрило заключение оборонительного договора с сицилийскими Леонтинами и Регием, Перикл посоветовал Аниту выступить перед народом. Перикл считал, что вместе с предложением экспедиции в Понт нужно внести предложение о награде для Геродота. Десять тысяч талантов серебра для человека, который много сделал для Афин. Пора напомнить афинянам, что Геродот не только прославил их борьбу против персов в своей Истории, но стал основателем афинской колонии Фурии на Сицилии, и теперь, как в случае с Понтом, продолжает помогать Афинам информацией. Пусть вся Эллада знает, что афинский народ щедро награждает людей, оказывающих ему услуги. Пусть вся Эллада вспомнит, что в афинской казне больше денег, чем в любом эллинском храме. Кроме Дельф. Но если дельфийские жрецы оберегают свои сокровища от посторонних глаз, как воры краденое, слава афинян в том, что они легко добывают деньги и легко ими делятся с друзьями. Речь, восхваляющую Геродота, для Анита написал Протагор. Анит заучил ее наизусть и раз двадцать отрепетировал перед Фрасибулом, отцом и его друзьями. Эти ремесленники, изготовители канатов, благовоний, ламп, лир, горшков, прядильщики, валяльщики, сапожники и торговцы заморскими винами махали посохами и хлопали ему, как актеру, когда он поднимался на трибуну Народного собрания. Начав говорить, Анит удивился и испугался тому, как тихо и слабо звучит его голос на открытом пространстве Пникса. Он дважды запнулся, трижды повторил одну и ту же фразу. Глашатаи позаботились о том, чтобы все на Пниксе услышали его ошибки — встав между рядами цепью, раструбили, размножили, подчеркнули его повторы и заикания. Но Перикл сказал, что Анит говорил прекрасно. И Анит ему поверил. Окончательно Перикл завоевал сердце Анита и навсегда поселился в его душе, когда произошло солнечное затмение. В ясный день черный диск закрыл солнце, украл свет, разрушил, расплющил, разорвал, растерзал привычный порядок вещей. Миг назад Анит шел по агоре с Периклом, а в следующий — оказался на краю пропасти, забыл, где находится, и приготовился к смерти. Вокруг выли, плакали и визжали от ужаса невидимые, скрытые темнотой люди и животные. Стиснув в кулаке амулет — голову медузы горгоны, охраняющую от несчастий, так сильно, что медные змеи врезались в ладонь, Анит скорчился и упал на колени, инстинктивно пытаясь уйти от гнева богов. И тогда Перикл накрыл его своим плащом, поделился с ним своим теплом, запахом пота и апельсиновых благовоний. — Ты же не боишься моего плаща, хоть он и мешает тебе видеть? Ты не считаешь темноту под моим плащом предзнаменованием несчастья? Так чем же одно явление отличается от другого, как не тем, что предмет, который стал причиной темноты, больше плаща? Перикл переходил от одного человека к другому, хватал за руки торговцев, обнимал покупателей, накрывал их своим плащом и шептал слова утешения. Анит не мог сказать, как долго длилось затмение. Когда солнце вернулось, сразу несколько гадателей и прорицателей в разных концах площади заголосили о грядущих бедах и победах, противореча друг другу. Люди окружили их, но не слушали — делились собственными страхами, каялись в грехах и смеялись над собой. Вскоре раздался крик «держите вора». Первая волна потрясения схлынула, агора вернулась к своей обычной жизни. Только голоса всё еще звучали возбужденно и богов поминали чаще, а на ступенях храмов было не развернуться от желающих принести жертвы. Умение Перикла не поддаваться эмоциям окружающих внушило Аниту уважение, граничащее с поклонением. Как мог он оставаться собранным и сосредоточенным, и когда люди вокруг плакали от страха, и когда радовались и целовали его одежду из благодарности? Как он этому научился? Кто научил его этому? Есть ли у него эмоции? Или он чистый разум? Разум, о котором говорил Анаксагор. Он удерживает звезды от падения, сохраняет принцип гармонии и не позволяет миру исчезнуть.***
Из мастерской отца Анита сбежали трое рабов. Отец настоял, чтобы Анит нанял для их розыска государственных рабов, специально обученных выслеживать беглых рабов в горах Парнаса. Наемники-скифы благодаря своим умениям стоили в день шесть оболов. Пять дней они рыскали по Парнасу, на шестой привели Аниту двух рабов. Избитых и запуганных. Третий свалился в ущелье и сломал хребет. На агоре в эти дни главными новостями были привезенные из Беотии деликатесы — знаменитые огромные копайские угри, близняшки — девочки-рабыни с покоренного Самоса или Византия, за которых устроили торги два богача, да огромный скарб из золотых чаш и блюд, который, боясь ограбления, отдал на хранение в храм Посейдона один из афинских триерархов, героев самосского похода. Уплатив в казну деньги за скифов, Анит встретил у царского портика Клеона. Развалившись на красно-синих ступенях, он беседовал с Гермиппом. Анит не видел поэта-шантажиста почти год. — Гляди-ка, идет любимец богов! Любимец олимпийца — и местного, и всенародного, — кривлялся Гермипп. — Прославился Анит, зазнался, забыл, забросил преданных друзей. А между тем это я привел тебя в дом Перикла, как глупую неопытную девушку. Сосватал вас, свел и благословил. — Вижу, твои дела и без меня идут хорошо, — Анит увернулся от объятий и дернул Гермиппа за новый, расшитый золотом плащ. — Всё еще промышляешь судебными исками и шантажом? — Нравится мой плащ? Ты посмотри на пояс! Видал когда-нибудь такие большие жемчужины? Такие находят только у берегов Фракии. На самом дне морском, в самом глубоком месте. И добыть их могут всего несколько самых искусных ныряльщиков во всей Элладе. Анит с сомнением коснулся выпуклого, как глаз дохлого голубя, жемчуга. — Подарок Фессала Филаида, — Гермипп обжег его ухо горячим дыханием. — А вот за что, знаем только он и я. — И как идут твои дела, Анит? Нашел беглых рабов? — Клеон шелушил лесные орешки и сплевывал себе под ноги. Протянул горсть Аниту. Афины жили и дышали слухами, и ничего удивительного в осведомленности Клеона не было. — Дешевле было новых купить. С Самоса или из Византии. Рынок полон. Некоторое время они сетовали на завышенные цены на наем государственных рабов, потом Гермипп толкнул Клеона локтем, показывая на старика, покидающего царский портик. — Ну что, Паламед, принял архонт твой иск на соседа, срубившего твою яблоню? — Гермипп оскалился. — Еще как принял. Слава богам, что ты помог мне его составить. — Я и обвинительную речь для тебя напишу. Чтобы ты не экал и не мекал перед судьями. Они этого не любят. Они как зрители в театре — аплодируют и присуждают победу только тем, кто сумел их насмешить или заставить плакать, — Гермипп подхватил старика под руку. Посох из осины, плащ из шерсти, но в ушах драгоценные камни. Явный признак обедневшего аристократа, владельца земли с плохими урожаями. Клеон поднялся, стряхнул с хитона шелуху от орехов. — Ты тоже пришел подать иск? — спросил Анит, глядя, как Гермипп тянет старика к прилавку, где разливают вино. — Да. — В тени смуглое лицо Клеона с черной густой бородой и сросшимися на переносице бровями казалось черным. — Против Архелая. За предательство, измену Афинам и дружбу с персами. Даже Анит, далекий от судебных тяжб, знал, что это самые громкие политические обвинения. Здесь не отделаешься штрафом, как за срубленную яблоню. Обвиненному грозит смерть, если ему удастся разжалобить судей — изгнание. — Против Архелая-физика? Того, что жил на Самосе и предупредил Перикла, что самосский правитель Мелисс сговорился с персидским сатрапом Писуффом? — припомнил Анит. — Против него. Только ты упускаешь самое главное, Анит. Архелай был человеком Перикла, который приглядывал за самосским правителем-философом для афинян. Последние пять лет Архелай жил на Самосе, через день обедал и выпивал с Мелиссом. Пописывал с ним трактаты. И сдается мне, в какой-то момент он перестал быть человеком Перикла и стал человеком Мелисса. Иначе как ты объяснишь, что успешно начавшаяся война с Самосом затянулась на девять месяцев и стоила жизни тысяче афинян? — Ты думаешь, он предатель? — Посуди сам, Анит. Перикл привел к Самосу шестьдесят кораблей, разбил самосский флот около острова, называемого Трагиями, в двух стадиях от Самоса, вошел в гавань, успешно обогнул защитную дамбу и осадил город. А потом случилось странное: Перикл взял сорок кораблей и ушел в открытое море. Хотел якобы перехватить приближающийся финикийский флот. Пока Перикл охотился за несуществующим флотом, самосцы напали на афинян и уничтожили двадцать триер. На каждой триере по сто семьдесят гребцов. Кому-то удалось бежать, часть людей убили, часть клеймили. Да ты и сам видел мужчин на агоре и в Пирее с самосским пузатым кораблем на лбу. Анит кивнул. — Бедняги провели девять месяцев в осажденном городе неприятеля. Обозленные, напуганные самосцы издевались над пленными афинянами как хотели. Некоторые из них даже своих товарищей не узнали, когда Перикл взял наконец город через девять месяцев. Теперь подумай, от кого Перикл мог узнать о приближающемся якобы финикийском флоте? — Ты думаешь, Архелай знал, что никаких финикийских кораблей нет, и обманул Перикла? — Обманул. Или изначально, сговорившись с Мелиссом, заманивал Перикла в ловушку. Ведь согласись, умри он сейчас — и в Афинах наступит смута. За процессом Анит наблюдал из-за каната. Между зрителями ходили скифы-рабы, распространяя вокруг себя густой запах чеснока, как боевые петухи. Клеон на людях преобразился. Если Лисикл и Анит на своих первых публичных выступлениях робели, то Клеон обнаглел. Взобрался на камень обиды, принес клятву, размахивал руками, хлопал себя по ляжкам, топал, хлопал в ладоши и кричал. Его голос гремел как ураган и ввинчивался в уши пятистам судьям и пританам-распорядителям как походная труба, заставлял дергаться и переглядываться многочисленных зрителей. На Пниксе Клеону не понадобились бы глашатаи, чтобы донести его слова до последних рядов. Среди пришедших поглазеть на суд было много людей из Пирея и старики — завсегдатаи агоры. Из знати, развлекавшейся беседами в Ликее, здесь присутствовали Сократ, Протагор и Антифонт. Они стояли между горланящими, плюющими, толкающимися, свистящими торговцами овощами. Несмотря на спокойный, отсутствующий вид Сократа, его редкие волосы так плотно липли к черепу от пота, что издали он казался лысым. Архелай, длинный и худой, как цапля, напору Клеона противопоставил довольно сложную и путаную систему доказательств. Он не признавал своей вины и едва уложился с речью в отмеренное клепсидрой время. Когда он говорил, зрители шумели, судьи зевали, вздыхали и вытирали пот со лбов. Скоро на город навалится полдень, жаркий и обездвиживающий. Большинство людей в это время дня думают только о том, как бы поскорее промочить горло. После первых двух речей толпа поредела. Судьи подкрепили силы разбавленным вином и мешаниной из свеклы, моркови и муки, не сходя со своих скамей под открытым небом. Убийц, святотатцев и предателей всегда судили под открытым небом, боясь заразиться их скверной в замкнутом помещении судебного зала. После перерыва Клеон потребовал для Архелая смерти. Архелай, стряхнув свою многословность, предложил штраф и изгнание. Тридцать талантов для афинской казны, на выплаты чиновникам и судьям. Клеон посчитал, что Архелай жадничает и потребовал конфисковать всё его имущество. Судьи возбудились и заспорили о том, за сколько уйдет с аукциона сельская вилла, виноградники и оливковая роща Архелая. В итоге постановили виновного в измене и дружбе с персами Архелая навсегда изгнать из города и назначили комиссию для проверки и оценки его собственности.
