Неистовство влюбленных

Порою людям надобен ветер, Порою — небесный дождь, исчадие облаков; Но кто преуспеет, трудясь, Тем родятся песни медового сока, Первины вершащих похвал, Верный залог великих доблестей. Недоступная зависти, Хвала эта ждет олимпийских победителей. Пиндар. Олимпийские песни       Летом, после Нового года, Ликей охватила горячка состязаний. Учителя гимнастики отбирали мальчиков, юношей и мужчин для участия в священном посольстве, которое будет представлять Афины на всенародных играх в Дельфах. Самых ловких, быстрых и сильных атлетов ждали год усиленных тренировок и спортивная диета из сухофруктов.       Ликей и раньше был людным местом, теперь и вовсе превратился в агору. Из деревень шли силачи, отцы вели сыновей, которых считали талантливыми в беге и силе. Заглянув в рот и заставив попрыгать на одной ноге деревенских мальчишек, учителя гимнастики ставили их в пары с детьми аристократов на беговые дорожки и за канаты борцовского поля. Вытянув жребий, мальчишки остервенело сражались за свое будущее. За возможность увенчать славой себя и родной город мальчишки бросали друг другу в глаза песок, ломали пальцы и выбивали зубы. Лупили друг друга не только на ринге, но и в купальнях, и за обедом.       В портиках и тени деревьев толпились зрители. Завсегдатаев Ликея потеснили бывшие победители и участники Немейских, Истмийских, Пифийских и Олимпийских игр, бывшие бегуны с аттических равнин, грозные горцы-борцы с Парнаса. Растолстевшие, усохшие, постаревшие прошлые участники священных посольств, ныне земледельцы, ремесленники и торговцы. Миг их славы остался позади, но они на всю жизнь сохранили благоговение перед всенародными праздниками. Их послушать, так ничего прекрасней дней состязаний в их жизни и не было. Перебивая друг друга, старики делились воспоминаниями о нарушении правил и подкупе судей. Бывшие атлеты присматривали среди соревнующихся любимчиков, выбирали фаворитов, поддерживали их криками и наставлениями. Делали ставки, затевали споры.       Музыка тоже звучала в Ликее громче, чем обычно. Лучшие музыканты мечтали показать свое искусство в Дельфах, где музыкальные состязания предвещали гимнастические. Музыканты поскромнее завязывали дружбу с атлетами, надеясь в случае победы написать для них дифирамбы. Ведь людская молва дольше помнит победы, воспетые в оде. А значит, и сочинители дифирамбов заслуживают самого щедрого вознаграждения. Бездарные музыканты ходили с лирами, кифарами и флейтами за богачами, надеясь напроситься на пир развлекать их гостей.       Протагор и Геродот сменили рассказы о военных сражениях на рассказы о спортивных состязаниях. Геродот принес свиток и перечислил поименно всех героев, чьи статуи стоят в Олимпии и Дельфах.       — Прекрасна статуя Гиерона, тирана Сиракуз, и его быстрых неутомимых коней. Она стоит в Олимпии на высоком постаменте. Каждый уважающий себя кифаред знает наизусть оду, которую Гиерону написал сладкоголосый Пиндар. Не только кифадер. Каждый мальчишка учится играть на кифаре, повторяя оды Пиндара.       В десяти шагах от Геродота Пантарк, мальчик Фидия и прошлогодний олимпийский победитель в борьбе среди мальчиков, делился секретами:       — Самое важное — помощь богов, — на пиру у Перикла Пантарк вел себя сдержанно и скованно, теперь говорил скороговоркой и от переполнявших его эмоций хватал за руки друзей. — Каждый день приносите дары Зевсу, Аполлону и Посейдону и просите богов о хорошем жребии.       Слушающие его мальчишки кивали, фыркали, смеялись и толкались.       — В день, когда я состязался в Олимпии, было нечетное число мальчиков-борцов. Жребий велел мне пропустить первый бой. Во втором бое божественный жребий поставил меня в пару с мальчиком, превосходящим меня в силе, росте и весе. Я сумел побороть его только потому, что боги сохранили мои силы для решающей битвы, а моего противника измотали предыдущим боем.       — Да помогут нам боги! — Ферамен, сын стратега Гагнона, надел на Пантарка венок из петрушки.       — Побеждают только любимцы богов! — Взволнованные, грезящие о славе мальчишки скакали, водили хороводы и кривлялись, вспоминания основателей всенародных праздников. Посейдона, придумавшего гонки колесниц. Геракла, порвавшего пасть немейскому льву.       — В древности было много страшных гигантских животных! — мальчик с родимым пятном на плече душил воображаемое чудовище.       — Быки-убийцы! Кони-людоеды! — взвизгнули близнецы с некрасивыми плоскими затылками.       — И сейчас на холмах Немеи можно встретить гигантских львов!       — Врешь!       Подзатыльники, пинки, щипки, объятия, отдавленные ноги, обзывания и подбадривания. Мальчишки не могли дождаться, когда придет их очередь вытянуть жребий и узнать волю богов.       — Эллины всегда проводили спортивные состязания, чтобы узнать, кого из них больше любят боги, — старики на лавках в портике постукивали посохами по земле.       — Эллины чтут богов и любят их избранников — победителей всенародных состязаний!       Мужчина с серебряными кольцами на каждом пальце принес вязанку засушенной селедки и раздал соленую рыбу друзьям. Старик с красными пятнами на руках угостил всех в портике крепленым вином с Лесбоса. Аниту тоже поднесли рыбу и чашу. После его выступления в Народном собрании люди останавливали его на улицах, знакомились, звали на пиры. Завсегдатаи Ликея и вовсе теперь приветствовали его как хорошего друга: то венком увенчают, то сплетней поделятся, то о здоровье его отца справятся.       — Народ Кротона, сражаясь с Сибарисом, поставил во главе своего войска победителя Олимпийских игр, — человек в зеленом плаще намочил бороду вином. — Любимец богов привел кротонцев к победе!       — Когда коринфянин Кипсел победил на Олимпийских играх, он отправился с дарами в Дельфы и спросил оракула, сможет ли он захватить власть в родном городе и стать тираном. Оракул ответил: будешь править ты и твои дети, но не внуки. Так и случилось! — Старик с шишкой на лбу обнюхал селедку.       — И Килон Афинский сначала победил на Олимпийских играх, потом заручился поддержкой Дельфийского оракула и попытался захватить власть в Городе силой. — Серебряные Кольца набрал в рот вина и прополоскал зубы.       — Дельфийский оракул обещал Килону успех и абсолютную власть, если он захватит Афинский Акрополь на праздник Зевса. — Старик с красными пятнами на руках прищурился и нарисовал посохом на песке черту. — Только праздников Зевса в Афинах было тогда два. И Килон их перепутал, захватил Акрополь в весенний праздник Зевса, а не осенью, как советовал оракул.       — Потому и потерпел поражение, — крякнул старик с клочком шерсти в правом ухе. Когда Анит в детстве застудил уши, он тоже ходил с промасленной овечьей шерстью в ушах. — Если бы Килон правильно исполнил предсказание Дельфийского оракула, Алкмеониды не смогли бы его убить и не навлекли бы на свой род проклятия.       Анит привык к тому, что историю о мятеже Килона двухсотлетней давности каждый рассказывает на свой лад, в зависимости от того, какую мораль хочет подчеркнуть. Одни верили в непогрешимость Дельф и винили Килона в глупости. Другие использовали эту историю как доказательство корыстолюбия и продажности дельфийских жрецов. Дельфы всегда пресмыкались перед деньгами и могуществом. Дельфы советовали эллинам покориться персам. Но и защитники, и обвинители Дельф верили в килонову скверну. Мегакл из Алкмеонидов убил молящихся у алтарей сообщников Килона и нарушил законы богов. За это весь его род проклят, за действия предков расплатятся потомки, боги готовят несчастья и беды для детей Алкмеонидов.       Были в портике и ворчуны, недовольные всеобщей одержимостью всенародными играми.       — Солон сократил награды за гимнастические состязания. Нехорошо, говорил он, излишествовать в таких наградах, когда есть много граждан, павших в бою, чьих детей надо кормить и воспитывать на народный счет. Гимнастические же борцы и в учении недешевы, и в успехе небезопасны, так как, возомнив после победы себя любимцами богов, стремятся к тирании. И венцы принимают они за победу не столько над неприятелем, сколько над отечеством. В старости же все эти атлеты изношены, как дырявые плащи, праздны и кормятся за счет государства.       Наслушавшись днем историй о славных спортивных победах, Анит видел во сне метателей дисков, бегунов и колесницы. Однажды Аниту приснилось, что он выходит на беговую дистанцию. Вокруг расхаживали с палками готовые карать нарушителей надзиратели за состязаниями.       На десятый день отбора в священное дельфийское посольство произошел первый скандал. Кто-то подмешал в еду тренирующимся в Ликее юношам слабительное. Пошел слух, что один из детей аристократов заболел, потому что его отравили в Ликее мандрагорой. Анит и сам видел, как один из мальчишек вечером затаился у жертвенников и, бросив камень, разбил щиколотку другому мальчику.

***

      Народное собрание назначило организаторов для подготовки к священным дельфийским праздникам: жрецов, которые будут следить за соблюдением обрядов и отбирать животных для жертвоприношений, хорегов, которым предстоит оплачивать тренировки, кормить учителей, музыкантов и атлетов, а также снаряжать корабль для священного афинского посольства и устраивать пиры в Дельфах и Афинах.       Говорили, выбирать богатых граждан для того, чтобы они из личных средств оплачивали подготовку к состязаниям и поездки на всенародные празднества, придумал тиран Писистрат. Будучи родственником законодателя Солона, он тоже считал, что богатство порождает пресыщенность, а пресыщенность — спесь. Чтобы умерить спесь аристократов, Солон запретил им богатые похороны, а Писистрат велел оплачивать народные гулянья. Несмотря на то, что власть Писистрат захватил незаконно, чем прогневал других аристократов и положил начало гражданской смуте, вспоминали о нем как о тиране добром, сделавшем для Города много хорошего. Особенно заботился Писистрат о религиозных праздниках, приносящих гражданам заслуженный отдых от трудов. Молва приписывала Писистрату не только создание должностей хорегов, оплачивающих подготовку спортсменов и актеров к праздничным спортивным и театральным состязаниям, но и проведение первых Великих Панафиней.       Афиняне любили свои праздники и гордились ими. Роскошь, частота и продолжительность афинских праздников прославились на всю Элладу. Игры в Олимпии длились три дня, афиняне справляли свои Панафинеи и Дионисии в два раза дольше. Ни один праздник не обходился без выступления хоров, гимнастических состязаний и пиров; крупные праздники, как Великие Панафинеи, Большие Дионисии или Праздник цветов, Амфистерии, украшали морскими регатами, конными парадами и конкурсами красоты среди мальчиков, юношей, взрослых мужей и стариков.       Отец Анита говорил, что ежегодно народное собрание и архонт-басилевс, в обязанности которого входило следить за отправлением религиозных обрядов, назначают четыреста хорегов из числа богачей.       Богатство в Афинах всегда измерялось землями и домами. Новая пирейская знать, наживавшаяся на торговле и ремесле, не покупала земли, предпочитая вкладывать деньги в товар, потому от хорегий уворачивалась. Когда Никий, владелец Лаврентийских рудников, вызвался оплачивать подготовку священного посольства в Дельфы, над ним насмехался весь Пирей. Этот богобоязненный тихоня, говорил Клеон, во всем подражает аристократам: сначала завел себе личного прорицателя, чтобы каждое утро испрашивать у богов совета о своих ежедневных делах, будто он замышляет не очередную покупку рабов, а великий военный поход. Теперь, с целью прославить свое имя, лезет оплачивать праздники. Мечтает о венках, почестях и памятниках. Поговаривали, Никий также стремился породниться с аристократами и вел переговоры сразу с несколькими обедневшими аристократическими родами о брачном союзе.       У Никия было бесформенное, рыхлое тело, серое одутловатое лицо, шелушащиеся нос и лоб. Он был лет на пятнадцать старше Анита. В Пирее их пути пересеклись всего один раз, когда отец Анита одолжил у Никия деньги, а тот насчитал ему грабительские проценты. Теперь Никий, как и другие афиняне, заинтересовался Анитом и его близостью к Периклу.       Никий окликнул Анита по дороге в Ликей. Как обычно в утреннее время, за городом пахло сухой травой. Ветер с моря гонял по небу мелкие, похожие на головастиков облака.       Никий поделился с Анитом сплетнями о других хорегах. Один жадничает. Другой относится к своим обязанностям наплевательски и не ходит смотреть на отборочные состязания. А вот Никий теперь появлялся в Ликее каждый день. Не скупился на жертвоприношения. И всегда брал с собой прорицателя. Чтобы иметь возможность посоветоваться с богами по любому спорному вопросу.       — Как поживает твой отец, Анит? — Диопиф потер смазанные маслом руки. Он вообще преобразился с тех пор, как Анит видел его последний раз. Сгорбленный старик, который гадал для отца Анита по внутренностям петуха о том, стоит ли поднимать цены на кожу, теперь вместо рваного плаща носил пурпурный шелк. На босые ноги натянул мягкие сапожки. Расправил плечи. Оказалось, что под слоем пыли у него скрывались не седые, а русые волосы.       — Отец процветает и тебе того же желает, — ответил Анит.       — Благодаря богам и щедрости Никия я теперь не знаю бед. В Афинах осталось мало людей, которые почитают богов так, как Никий, — Диопиф оглянулся.       В дни отборочных состязаний на дороге к Ликею было многолюдно. Несколько раз Аниту и Никию пришлось сойти на траву, уступая место рабам и телегам, груженным амфорами с вином, пилосами с мукой, фруктами и овощами. Иногда Анит и Никий, замечая среди идущих впереди или позади знакомых, махали им руками и кричали приветствия. То тут, то там раздавались и другие «Хайре! Радуйся!». Время от времени кто-то толкал Анита, спеша догнать друзей. Столб дыма, тянувшийся к небу от жертвенников перед Ликеем, был такой густой, что накрыл туманом холм Ликаббет.       — Погляди, клазоменец тоже идет в Ликей, — Диопиф скривился.       Анит обернулся вместе с прорицателем и увидел Анаксагора.       — С каких это пор безбожника интересует подготовка к священным играм?       Анит мог бы сказать, что после Нового года Анаксагор жалуется на бессонницу. Летом звезды на небе настолько яркие, что мешают есть и спать. Для восстановления аппетита и сна лекарь Аспасии посоветовал Анаксагору прогулки.       — Афиняне стали слишком беспечны и самоуверенны. Недавнее затмение должно было им напомнить, что их жизнь в руках богов, но афиняне разучились бояться. Мы не пускаем на агору убийц, клятвопреступников и нечестивцев, потому что боимся заразиться их скверной. И одновременно позволяем человеку, который говорит, что солнце — это большой камень размером с полуостров Пелопоннес, разгуливать, где он хочет. Разрешаем ему не только смотреть на подготовку к священным состязаниям, но и портить своими речами нашу молодежь.       Анаксагор сильно похудел за последний год. При ходьбе он опирался на плечо Крития. Алкивиад крутился рядом, болтал, вскидывал руки, заставляя Крития и Анаксагора смеяться. Анит живо представил, как на рассвете Критий и его раб стучат в дом Перикла, чтобы отправиться в Ликей вместе с Анаксагором и Алкивиадом.       — Слышал последние новости, Анит? — Поднимаясь на холм, Никий пыхтел и заливался потом. — В Пирее умер один из мальчиков-бегунов. Его отец подал в суд на хорега. Говорят, по его указанию учитель гимнастики дал мальчику настойку для улучшения скорости бега.       Косоглазый мужчина впереди — Анит часто видел его на агоре — обернулся и кивнул. Новость слышали все. Двое босых мужей в запыленных плащах заспорили о том, действительно ли существует такая настойка. Послышались шутки о настойках, увеличивающих мужскую силу и делающих мужчин ненасытными в наслаждениях. Вспомнили и о том, что устроители петушиных боев возбуждают в птицах ярость, скармливая им головку чеснока. Может, и нашим борцам на всенародных играх давать чеснок? А как же победители после этого будут целовать своих поклонников? — посмеялись впереди.       Когда люди начали оборачиваться, Анит заметил впереди Протагора, Антифонта и Сократа.       — Эй, Антифонт, правда, что обвиненный хорег твой друг? — Никий привстал на носки, чтобы Антифонт его услышал и увидел.       Антифонт наморщил свой широкий лоб.       — Радуйся, Никий. Да, ты говоришь верно. Леагор, которого обвинили, принадлежит, как и я, к роду Кодридов.       — Какое ужасное несчастье его постигло, — Никий сочувственно покачал головой.       — Да, тем ужаснее несчастье, когда оно постигает человека добродетельного и хорошего по вине клеветников.       — Постой! Что же ты думаешь? Леагор не совершал преступления?       Сразу несколько мужей повернулись к Антифонту, ожидая ответа.       — Но подумай сам, Никий, в чем же его преступление? В день, когда учитель гимнастики дал мальчику лекарство, Леагора не было не только в Ликее, но и в городе. Если понадобится, если судьи пожелают, его рабы подтвердят под пыткой, что он ездил в свое имение за городом. — Так как Антифонт остановился, Никий, Анит и Диопиф легко его догнали. Анит пожал руки Сократу и Протагору. — Леогор также готов поклясться перед судьями, что не приказывал учителю гимнастики в свое отсутствие давать мальчику какое-то лекарство.       — Так что же получается? Учитель гимнастики стал причиной смерти мальчика? — Никий развел руками.       Они остановились посреди дороги. Когда их стали толкать и ругать, сошли на траву, чтобы не задерживать идущих в Ликей. Вместе с ними с дороги стали сходить и другие мужчины, заинтересованные спором.       — Учитель гимнастики клянется, что не давал мальчикам ничего, кроме сока моркови и сельдерея с ореховой стружкой. А также он не давал мальчику, который умер, ничего такого, чего не давал бы всем остальным своим ученикам.       — И кто же тогда стал причиной несчастья? Ведь отец погибшего мальчика пережил ужасное горе, потерял сына и жаждет отмщения.       Чем больше людей вокруг собиралось, тем живее и энергичнее они кивали и мотали головами, выражая свое согласие или несогласие. Сократ оказался прижат к Аниту. На голову ниже, в два раза шире. Сократ разглядывал мужчин напротив, как врагов перед боем. В его взгляде не было ни страха, ни отвращения, только бесконечное напряжение.       — Интересно у тебя получается, Никий, — Антифонт поправил сползающий с плеча гиматий. — Выходит, чтобы оправдать себя, обвиняемый должен найти виноватого? Тебя послушать, Никий, так лучший способ отвести вину — это переложить ее на другого.       — Если ты говоришь, что Леогор ничего не знал о лекарстве… — Никий пожевал губами, — …и учитель гимнастики не знал, что сок моркови, сельдерея с ореховой стружкой вызовет смерть. Значит, убийство произошло без злого умысла. А по закону, того, кто убил без злого умысла и по неведению, у нас принято наказывать изгнанием. Изгнание хорега утешит отца погибшего мальчика.       — А что утешит обвиненного? — Антифонту было лет шестьдесят. Немногим старше Перикла. Возможно, вместе они посещали Ликей, у них были одни учителя гимнастики и грамматики. Крепкое телосложение Антифонта позволяло предположить, что он был хорошим борцом. Высокий рост — что он быстро бегал и участвовал в конкурсах красоты. — Ведь обвиняемый — хороший и достойный человек, который всю жизнь помогал друзьям и никому не делал зла. Получив в наследство от родителей состояние, он тратил его на благо друзей и Города. Когда приходила война, он никогда не уклонялся от долга, не трусил, сражался вместе со своими согражданами. Он снаряжал триеры, платил экстренные налоги, не раз исполнял хорегии. За что же ему наказание изгнанием? Ведь он не только не совершил никакого преступления, но, наоборот, поступал всегда правильно и хорошо. Взяв на себя хорегию, оплачивал подготовку атлетов, кормил их, нанял им учителей, он делал то, что все считают правильным и почетным. Разве не это поведение и ты, Никий, выбрал для себя как самое достойное средство получить почет и уважение? Так разве можно наказывать изгнанием человека, который во всем был добродетелен и всегда делал только то, что люди считает почетным и правильным?       Никий почесал голову.       — И что же, горе отца, потерявшего сына, останется без отмщения? — воскликнул мужчина с травинкой в зубах. — С таким горем трудно смириться. Большинство из нас не смогли бы смириться с потерей ребенка.       Стоявший рядом с ним толстяк сглотнул и кивнул.       — А при чем здесь большинство? — Сократ соприкасался с Анитом плечом и рукой. Анит почувствовал, как мускулы его окаменели. — К кому мы обращаемся за помощью, когда болеем? К большинству или к врачу? Когда мы учимся грамматике, мы просим совета у учителя грамматики или у большинства на агоре? Когда мы учимся играть на кифаре, мы идем на агору, чтобы нас научило большинство, или ищем учителя музыки, который нас обучит?       Кивавший прежде толстяк засмеялся, такими простыми и глупыми ему показались эти вопросы.       — Когда мы строим дом, мы просим совета большинства или ищем строителей-мастеров?       — Но, Сократ, — мужчина с похожим на клюв носом, — может, для постройки дома, обучения игры на флейте мы и ищем специалиста, но о справедливости может судить каждый.       — Правда? И что же, по-твоему, справедливость?       — Во-первых, то, что угодно богам.       — И каким богам, мой дорогой друг? Я уточняю, потому что разным богам угодно разное. Последователи Артемиды берегут свою девственность. Поклонники Афродиты почитают любовь как наивысшее благо. Зевс восстал против своего отца Кроноса и оскопил его. Всё еще будешь утверждать, что мы должны подражать богам?       — Нет, теперь я так не думаю, — мужчина с клювом-носом переступил с ноги на ногу.       — Получается, угодное и привычное богам всё-таки не является справедливостью.       — Получается, так, — толстяк напротив Сократа и Анита усмехнулся, будто услышал хорошую шутку. Мужчина сзади него переложил травинку, которую жевал, из одного уголка губ в другой.       — Может быть, справедливость — это благо? Справедливое — это то, что хорошо и полезно?       — Да, — мужчина с болезненно желтыми белками глаз сложил губы трубочкой.       — Точно, — протянул муж с амулетом на шее.       — А всегда ли то, что хорошо и полезно, приятно?       Желтые Белки Глаз уставился на Анита. Антифонт что-то шепнул Протагору.       — Указания врача могут быть полезны, но неприятны?       — Да.       — А повар может приготовить вкусное, но не полезное блюдо?       — Конечно, может, — подтвердили сразу несколько голосов.       Мужчина с травинкой убил на щеке муху. Стоявший рядом с ним пнул под ногами то ли мышь, то ли хорька.       — Значит, и справедливость может быть полезна, но неприятна?       — Да.       — А если вы здоровы и хорошо себя чувствуете, кого вы послушаетесь охотнее: врача, который требует умеренности во всем, или повара, который хочет вам угодить и сделать приятно?       — Повара!       — Значит, и судьи послушают скорее того, кто говорит им приятное? Но не полезное и справедливое?       — Да… Нет… ты нарочно нас запутал.       Мужчина выплюнул травинку. Муж с носом, похожим на клюв, махнул рукой. Толстяк напротив Анита и Сократа почесал пузо. Многие утомились разговором и продолжили свой путь в Ликей.       Анит догадывался, что Сократ недоволен осуждением своего учителя Архелая. Но не понимал его претензий к судьям. Система казалась Аниту идеальной. Афинских судей невозможно запугать. Они ничего не боятся, потому что всегда голосуют тайно. Афинских судей невозможно подкупить. Для этого их слишком много. Три тысячи. Даже если учесть, что одно дело судят не все три тысячи, а пятьсот один судья, для любителей давать взятки останется еще одна неразрешимая загадка. То, какое именно дело и какие судьи будут разбирать, решает жребий утром перед началом заседания. Могут ли судьи ошибиться? Анит не сомневался, что могут. Но считал эту погрешность незначительной на фоне прекрасно функционирующей системы. Сократовские разговоры о справедливости показались ему крайне непрактичными.       — Радуйся, Фукидид! — заскучавший Никий оживился, увидев знакомого около жертвенников.       — Это Фукидид из Филаидов, — гадатель Диопиф снова потер руки. Похоже, этот жест выражал у него одновременно волнение и заинтересованность. — Прекрасный, щедрый, благородный и мудрый человек. Вернулся в Афины после десяти лет изгнания. В молодости он не раз прославил свое имя и Город победами на Олимпийских, Истмийских, Дельфийских и Немейских играх.       Тот самый Фукидид? Великий борец-олимпионик и политический соперник Перикла? Массивный торс и руки, тонкие ноги с костлявыми коленями и распухшими щиколотками. Никий пожимал ему руки и рассыпал комплименты, поминая его славу и дела на благо Города так громко, что к восхвалениям не замедлили присоединиться еще несколько мужей. Принимая похвалы, Фукидид из Филаидов часто моргал как сова.       — Мне кажется, реальность такова, что ее всегда можно описать двумя способами, — сказал Протагор, когда Анит, Сократ и Антифонт вместе обогнули жертвенники и вышли на аллеи Ликея. — Война — это хорошо для победителей. И плохо для побежденных.       — Я решил защищать Леогора на суде, — Антифонт всё это время думал о своем.       Анит от удивления приоткрыл рот. Что значит «защищать»? Афинский суд функционировал так хорошо потому, что заседание имело четкий порядок: притан наблюдает, обвинитель обвиняет, обвиняемый оправдывается, секретарь переворачивает клепсидру и объявляет голосование, пятьсот один судья слушают и голосуют. Там нет места ни для какого защитника.       — Я знаю, это непривычно. Знаю, это не принято. Но ты сам сказал сейчас, Протагор, что о любой вещи можно высказать два противоположных мнения. Мы наблюдали это на суде над Архелаем. Потому судебная речь требует тщательной подготовки. Я знаю Леогора с детства, он никогда не отличался усидчивостью и склонностью к размышлениям. Сама возможность двух мнений может стать хорошим риторическим упражнением. — Антифонт остановился, всмотрелся в даль, поверх голов прогуливающихся по аллеям мужчин и спешащих на занятия мальчиков. — Именно так я и сделаю. Составлю две речи. Одну защитную, вторую обвинительную. Это поможет мне лучше продумать аргументы. Пройдя путь обвинителя, думая за него, я выберу лучшие доводы для защиты.       — А что ты будешь делать с ложными мнениями и заблуждениями судей? — спросил Сократ. — С их неосведомленностью, глупостью, жадностью и склонностью принимать желаемое за действительное?       Но Антифонт его не слушал, захваченный идеей.       — Конечно, нужно будет сделать речь как можно более простой, подходящей Леогору. Чтобы он мог ее заучить, нужно использовать привычные ему выражения и слова. — Антифонт огляделся. — Я должен кое-что записать. Думаю, я найду в храме Аполлона восковые таблички.       Забыв о состязаниях и друзьях, Антифонт устремился к храму. Некоторое время Анит, Сократ и Протагор смотрели ему вслед, потом повернули к стадиону.       В дни отборочных состязаний для Дельфийских всенародных игр здесь собрались представители всех известных древних родов. Алкмеониды, Филаиды, Керики, Кодриды и семьи помельче и поскромней: Эфиальты, Бузигиды, Саламинии. С давних времен у афинских аристократов было принято скреплять свои сделки и политические союзы браками. Анит подозревал, что всех этих Кериков-Филаидов-Алкмеонидов-Бузигидов-Саламиниев связывают запутанные родственные узы, но родословная аристократов его мало интересовала. Он знал только то, что у всех было на слуху: у Кериков больше всего денег, Кодриды — потомки царя. Вокруг аристократов побогаче всегда крутились стаи бедных родственников и разорившихся друзей. Отборочные состязания атлетов привлекали их всех не меньше, чем состязания хорегов. Кто и сколько денег тратит? Каких лекарей нанял? Каких учителей гимнастики к себе переманил и как: уговорами, дружбой или деньгами?

***

      К Алкивиаду боги были строги. Сначала учителя гимнастики долго спорили о том, в какой категории ему состязаться. Рассматривали и обсуждали его тело. В свои тринадцать он был выше многих четырнадцатилетних и пятнадцатилетних. Его высокий рост принес победу его филе на прошлых Панафинеях в конкурсе красоты среди мальчиков. Но для организаторов Дельфийских игр его высокий рост станет причиной определить его в группу юношей. В этой группе ему придется бороться, прыгать и бегать, метать диск и копье с противниками от четырнадцати до двадцати лет. Известно, что в этом возрасте юноши быстрее всего наращивают вес и мышцы. Большинство противников Алкивиада будут тяжелее и сильнее его.       Подражая всенародным состязаниям, одни дни в Ликее отвели для соревнований в беге, другие — в борьбе. На беговой дистанции в стадию Алкивиад трижды пришел четвертым из двадцати юношей. На дистанции в шесть стадий — вторым. И хоть он проиграл, собравшиеся на стадионе зрители похвалили его выносливость и упрямство.       В метании диска и копья Алкивиад был неплох, но не сумел стать лучшим.       Анит же ждал, когда он выйдет бороться, больше, чем люди и животные ждут прихода весны. Зрелище это пьянило Анита сильнее, чем любое вино. Больше года назад Анит пришел в Ликей, гонясь за красотой Алкивиада и мечтая усадить его к себе на колени. За этот год многое изменилось. С Фрасибулом Анит узнал, что чувствует мужчина, когда его любит мальчик. Благодаря Геродоту Анит добился доверия первого гражданина Афин. Выступление в народном собрании принесло Аниту славу и уважение. И всё же он продолжал приходить в Ликей как в храм. Всякий раз, когда Алкивиад выходил за канаты, Анит забывал обо всем, погружался в сон наяву и переживал самое сильное возбуждение в своей жизни. В ушах шумело, будто он опустился на морское дно, а воздуха не хватало, будто он забрался на самую высокую горную вершину.       Анит считал, что солнце особенно любит юное, смазанное маслом тело Алкивиада: облизывает длинные руки и ноги, одаривает яркими сиянием даже ямочки под его коленями и складки под ягодицами. В поле для борьбы Алкивиад то двигался плавно, то резко и быстро. То отступал, то бросался вперед. Оплетал противника руками и ногами. Взбирался ему на спину, грудь и дрожал каждой мышцей. Оказавшись на земле, подкидывал вверх бедра, выкручивался, изгибался, краснел и задыхался. Иногда Алкивиад заламывал своим врагам руки за спину и тянул их кулаки к лопаткам. Иногда ему выкручивали руки и ноги. И если у противника хватало сил, он вжимал пятку Алкивиада в его ягодицу так плотно и сильно, что можно было увидеть вход в его тело. Отверстие в теле мальчика, которое обещало мужчине наслаждение.       Драки других мальчиков тоже не оставляли Анита равнодушным. Раньше он много слышал об удовольствии, которое получают мужчины, созерцая борьбу мальчиков. Теперь он привязался к этому развлечению так прочно, что вспоминал о возбуждении, пережитом в Ликее, когда подминал под себя Фрасибула. Также Анит был не чужд обсуждениям, обычным в палестре. Какие синяки, царапины и шрамы идут мальчику, а какие его уродуют. Большинство сходились на том, что шрамы украшают воинов, а мальчиков портят. Зато синяки и царапины, в зависимости от их места, могут придать мальчику особое очарование.       Рассматривая царапины и синяки на теле Алкивиада, Анит получал наслаждение, если знал, как они появились, и сам видел, как мальчик их получил. Синяки же, о происхождении которых Анит ничего не знал, внушали досаду.       В первый день боев Алкивиад выиграл один бой и проиграл второй. У юноши, едва его не задушившем, верхнюю губу и щеки уже покрывал густой пушок.       — Это Мелесий, сын Фукидида из рода Филаидов, который недавно вернулся из изгнания, — шептались старики в портике.       Анит уже привык к тому, что завсегдатаи палестры восхищаются спортивными победами Фукидида, как Фрасибул, при случае и без, восхищается военными подвигами Кимона. Афины любили своих героев. А род Филаидов подарил их целую плеяду. Мильтиад побил персов при Марафоне. Кимон вытеснил персов из Фракии и Геллеспонта. Фукидид Филаид стал самым прославленным атлетом своего поколения, лидером и защитником аристократов. В политике Перикл поборол их всех. Демократическими судами и выплатами чиновникам завоевал любовь народа. Чем больше народ и аристократы восхищались Мильтиадом, Кимоном и Фукидидом, тем больше насмешек доставалось сыновьям Кимона — Фессалу, Лакедемону, Эллею. Недавно они достигли тридцати лет и вошли в возраст, когда достойному и благородному мужу надлежит направить свои усилия на политику, но вынуждены были бороться за популярность не только с Периклом, но и со своими великими предками.       — Фукидид был прекрасным борцом, — протянул старик с распухшей щекой.       — А отец Фукидида — великим тренером. Его ученики одиннадцать раз побеждали в Олимпии.       — Хорошо, что учитель гимнастики остановил бой, — старик с распухшей щекой отогнал посохом муху. — Еще немного, и Мелесий задушил бы Алкивиада.       — Учитель не должен вмешиваться. По правилам всенародных игр бой останавливают, только если побежденный не может признать поражения, потому что находится без сознания или умер. Мальчики должны научиться проигрывать, просить пощады и признавать свое поражение. — Говоривший вгрызся в ножку голубя, которую держал в руке.       Вместо того чтобы принимать поздравления и восхваления от друзей, Мелесий Филаид преследовал Алкивиада.       — Твой отец дал тебе неправильное имя. Люди ошибаются, называя тебя Алкивиадом! — кричал Мелесий на весь стадион. — Это славное имя тебе совсем не подходит. Сильный, напористый, жестокий, грубый, мощный, отважный — всё это подходит тебе, как рабу — краденые золотые серьги! Тебя следовало назвать не «тот, кто выстоит в битве», а «тот, кто бросит щит на поле боя».       Старики в портике покачали головами и припомнили богов. Обвинять кого-то в том, что он бросил щит, всё равно что обвинять в дружбе с персами и предательстве Города. Мало что звучало оскорбительнее и унизительнее.       Аниту показалось, что в тот день Алкивиад скрывался в купальнях особенно долго. Когда он вышел, в чистом хитоне, причесанный, смазанный маслом и в венке, он был особенно прекрасен, короткий белоснежный хитон красиво оттенял большой лиловый синяк на правом бедре.       На следующий день противником Алкивиада стал Аристей — горец, смешливый и мощный телом. Никто и никогда не учил этого теленка технике борьбы, потому он пропустил подножку Алкивиада и повалился на спину. Но зафиксировать себя и удержать на земле не позволил, ударив Алкивиада в висок. Старики, ворчавшие, что учителю не стоило останавливать бой Алкивиада с Мелесием, не ошиблись: Алкивиад и правда не умел сдаваться. После сильного удара в висок тряс головой и шатался, но всё равно пытался ухватить противника за запястья, зайти ему за спину, ударить по шее. От прямолинейных атак здоровяка Алкивиад ускользал, падая на колени и кувыркаясь в песке. Он отлично понимал, что, как только деревенский силач его схватит, он сломает ему ребра. Бой затянулся дольше положенного. Судьи признали ничью. На тренировках бой посчитали бы законченным. Но по правилам всенародных игр противникам полагалось обменяться по очереди оговоренным числом ударов, чтобы определить победителя.       — Пять! — предложил Алкивиад.       — Мне хватит и одного удара, чтобы вырубить тебя! — засмеялся Аристей, будто речь шла о том, кто кого перепьет. — Но пусть будет три!       — Три удара! — закричал учитель гимнастики. Косолапый и приземистый, он походил на черепаху из-за широченной спины и сутулости.       Кто будет первым, решал жребий. Сияя беспечной самоуверенной улыбкой, Алкивиад вытащил камешек из кувшина и понял, что обречен. Анит угадал, что ему не повезло и придется первому принимать удары, по тому, как Алкивиад на миг замер. Он продолжал улыбаться, но в глазах заблестели слезы обиды.       — Белый камень — значит, я бью первым! — прорычал Аристей. Удивленный и восторженный горец впервые играл по правилам.       — Сдайся, — посоветовал учитель-черепаха, но осекся, увидев, как Алкивиад шире расставляет ноги для устойчивости.       — Ну, что выбираешь? — Мальчишка с гор звонко хлопнул себя по голым ляжкам, подступил к Алкивиаду, почти коснулся носом его носа. — Отправить тебя в нокаут первым ударом или вторым?       — Хвастайся, сколько хочешь, но не забывай, что, если после твоих удалов я останусь на ногах, настанет моя очеледь бить, — голос Алкивиада прозвенел нервно и взвинчено.       — От страха ты стал шепелявить? — горец нахмурился.       Алкивиад лишь шире улыбнулся.       — Встань боком! — крикнул Эврипид из-за плеча Анита.       Он и не заметил, как они с Сократом подошли. Ближе к рингу зрителям уже подобраться было невозможно. До канатов было пять шагов. Вокруг галдели мальчишки. Старики притихли и поднялись с лавок и травы. Мужи, наслаждавшиеся вином и закусками в портике, привалились к колоннам, наблюдая.       — Прижми локти к бокам! Опусти голову! — посоветовал Эврипид.       Анит слышал, что Эврипид и сам в молодости мечтал представлять Афины на всенародных играх. Он был хорошим борцом. Мальчиком трижды провалил отборочные состязания в Ликее. Юношей был выбран из сотни претендентов для участия в Истмийских играх, но накануне отплытия сломал руку. Проводив более везучих товарищей до кораблей и сожалея об утраченных возможностях, Эврипид начал писать стихи.       Горец закусил губу, видно, ему было непривычно и чуждо бить неподвижного и смирно стоящего противника. Первый удар был слабым, толкнул Алкивиада в живот, заставил согнуться. Второй — врезался в голову и откинул на спину. Алкивиад быстро перекатился на бок, но встать не смог — руки разъехались, ноги заелозили по песку, как в судороге. Из рассеченной брови хлестала кровь.       Учитель-черепаха присел около Алкивиада, сосчитал до двенадцати и объявил победителя. Мальчишка с гор засвистел от радости и бросился поднимать на ноги поверженного противника. В какой-то момент обрадованный победой и благородно желающий помочь противнику Аристей резко дернул, и у Алкивиада закатились глаза и подкосились ноги. Сократ всего на шаг опередил Анита и Эврипида. Подхватил Алкивиада за талию и затылок и передал в руки рабам. Анит почувствовал густой запах чеснока, исходивший от неуклюже топтавшегося рядом горца.       — Ты отлично дрался! Ты молодец! Ты был похож на Геракла! — хвалили победителя деревенские.       Аристократы тоже присоединились к похвалам. Особенно усердствовал Ксантипп, сын Перикла. У самого Ксантиппа на подбородке багровела большая ссадина. Как и для Алкивиада, для него отборочные состязания стали чередой поражений и разочарований.       Запели флейты, начался следующий бой. Алкивиад пришел в себя, когда рабы усадили его в тени и облокотили спиной о дерево. Открыл правый глаз — левый полностью заплыл, — оглядел столпившихся вокруг людей и снова спрятался за закрытыми веками. Лекарь сполоснул его рану вином и прижал полоской ткани. Рабы принесли воду и отерли кровь с его лица.       — Мальчик с видом девическим, что случилось с кудрями, что так красиво оттеняли твой нежный стан? — Демократ оттолкнул Анита. Шатался, пах вином и пел застольную песню. — На что похоже твое лицо? Какой мужчина теперь захочет тебя поцеловать?       — Не приставай к нему, — Эврипид оттащил Демократа. — Идем лучше выпьем.       — Только если нальешь фассовского, — Демократ вис на Эврипиде и болтал заплетающимся языком: — Воин полезен государству своей смелостью? Грамотный мальчик полезен, потому что умеет читать и писать? А красивый мальчик или юноша полезен для того самого, для чего он красив! Он полезен для любви. Стало быть, надо спешить пользоваться красотой красивых мальчиков, пока она не ушла.       Эврпид и Демократ присоединились к мужчинам около столов.       Рабы Алкивиада принесли чашу разбавленного вина, Алкивиад сделал глоток. Анит протер глаза, только теперь он заметил, что пялился на мальчика не моргая. Сократ рядом тоже как будто устыдился своего пристального внимания и отступил. Вместе с Анитом они уселись на земле и сделали вид, что смотрят на новую пару дерущихся.       — Давай, Парал! Бей, поднимайся! Не будь такой размазней.       Флейты, музыка. Свист и визг. За спиной в портике загромыхал перевернутый крате́р. Солнце погрузилось в кроны деревьев.       — Вот ты где, Сократ! Мы тебя повсюду искали.       Двое мужчин. Один с бородавками на руках и в коричневом плаще, обычном для деревенских жителей. Ровесник Сократа, лет тридцати. Второй старше их на лет двадцать, без единого седого волоса на висках или в бороде. В зеленом шелковом хитоне, подпоясанном поясом из золотых пластин, с которого свисали на цепочках миниатюрные фигурки Марсия — уродливого сатира с вечно вздыбленным членом, спутника и любовника Диониса.       — Анит, знаком ли ты с Конном? Фиалковенчанным медоголосым кифадером, гордостью Афин, победителем Олимпийских, Пифийских и Немейских игр среди музыкантов и поэтов, — Сократ погладил по руке мужчину с сатирами.       — Радуйся, Анит! — Конн взмахнул кувшином вина, который держал в правой руке. Пара темных капель потекла по его пальцам. — Вижу, тебе нравится мой пояс. Я получил его в подарок от одного аристократа из Эпидамна, после того как выиграл венок лучшего кифадера на Олимпийских играх в прошлом году.       Улыбка Конна была такой искренней и открытой, что Анит не мог на нее не ответить.       — Аристократ из Эпидамна? Не в Эпидамне ли недавно демократы выгнали из города всех аристократов? — сказал Анит наугад. — Надеюсь, твой друг не пострадал.       — О нет, мой ксен хитер, как Одиссей: накануне переворота он переметнулся к демократам, — засмеялся Конн.       — А это Критон, мой давний друг. В детстве мы вместе облазили все маслины, яблони и груши в Алопеке, — Сократ похлопал по бедру мужа с бородавками на пальцах.       — Хайре, Критон.       — Радуйся, Анит, — Критон свел густые брови на переносице, дернул уголками губ и прищурился. То ли хотел насупиться, то ли улыбнуться. На его квадратном лице эмоции получались недоделанными и сырыми, как хлеб на холодной печи.       — Конн рассказал нам презабавную поучительную историю, — Сократ повел плечами.       Конн глотнул вина, утер блестящую от масла бороду и передал кувшин Аниту.       — Коринфское!       — С добавлением мяты, — в вине Анит разбирался. Любил дегустировать и напиваться.       — И камфоры, — Конн заговорщески подмигнул ему.       — Конн создал целую науку, выдумал хитрую стратегию, как мужчине соблазнить мальчика и уговорить его уступить.       Анит обернулся. Алкивиад сидел в пяти шагах, всё так же прячась за закрытыми веками. Сократ говорил довольно громко, мальчик не мог не слышать.       Вернулся Эврипид. Обнялся с Конном, пожал плечо Критона. Состязания между юношами закончились. Бороться вышли мужчины. Загорелые тела. Бритые ноги и пах. Масло, капающее с локтей и собирающееся в ямках пупков. У одного борца волосы были заплетены в косу, как у спартанца, валики жира на боках сочетались с четко очерченными мышцами пресса. Второй отличался короткой стрижкой, неаккуратной бородой и дивно пропорциональным телом. Неухоженная внешность выдавала в обоих выходцев из деревень и с гор.       — Да уж, мне пришлось изловчиться, чтобы обойти всех поклонников своего возлюбленного, — засмеялся Конн. — Ведь влюбился я не в просто красивого мальчика, а в победителя в беге среди юношей на прошлых Олимпийских играх.       — Я слышал, в Коринфе и Беотии мальчики уступчивее, чем в Афинах, — Эврипид вытянул ноги и поправил подол хитона на мускулистых бедрах без капли жира. Говоря, он всматривался в дерущихся. «Спартанец» уложил на землю короткостриженого, вдавливал колени ему в поясницу и тряс мошонкой.       — Это потому, что в Коринфе и Беотии люди не привыкли к философии, как в Афинах, — подмигнул Аниту Сократ. — Люди там привыкли действовать не думая, потому и не видят ничего постыдного и позорного в том, чтобы мальчик сразу уступил мужчине, который его хочет. Цари и тираны же, наоборот, запрещают своим подданным любить мальчиков, опасаясь возникновения прочных союзов между мужчинами. На примере Гармодия и Аристогонта, а также нашего Геродота и его дяди, мы знаем, как опасны благородные союзы любящих друг друга мужей могут быть для тирании.       Утиный клин разрезал небо. В портике двое мужчин обнялись страстно, будто встретились после долгой разлуки.       — Наши же афинские обычаи показались бы странными и в Персии, и в Коринфе, — продолжил Сократ. — Мужчины у нас всячески ухаживают за мальчиками и преследуют их. А мальчики всячески от них убегают. Отцы приставляют к мальчикам рабов-педагогов, чтобы стерегли их от влюбленных по дороге домой из палестры. Другие мальчики осуждают сверстников, которые много времени проводят с любовниками. У нас полагается влюбленного всячески испытывать. В этом состязании, когда мужчина преследует, а мальчик убегает, влюбленный и его любимец доказывают чистоту и искренность своих намерений. Влюбленный — что не бросит мальчика, как только он ему уступит. Любимец — что не уступает, потому что влюбленный пообещал ему богатство или почет. Вступающие в связь после такого испытания чувств мальчик и мужчина часто сохраняют дружеские отношения даже после того, как красота мальчика отцветет.       Анит обернулся. Около Алкивиада присели Критий и Ферамен, сын Гагнона. Оба — после купания, жертвоприношений с венками и в сияющих белизной хитонах.       — Ты отлично дрался, — Критий пощекотал Алкивиада под коленом.       К мальчишкам с серебряной чашей в руках подошел Мегакл из Алкмеонидов. Известный на весь город победитель в состязаниях колесниц на прошлой Олимпиаде глотнул вина, поцокал языком.       — Перикл в своем стремлении быть ближе к народу не просто смешон, но оскорбляет аристократов и позорит наш род. Заставить тебя, потомка Алкмеонидов, участвовать в плебейских видах состязаний, где тебе приходится соревноваться с детьми батраков и бедняков? — Мегакл хохотнул и взмахнул своей чашей. — Ну, а ты? Неужели не понимаешь, что выставил себя посмешищем, позволив побить себя человеку низкого происхождения? Почему ты не отказался в этом участвовать? Так хотел угодить Периклу? Или, живя в его доме, забыл, что ты Алкмеонид, а Алкмеониды участвуют только в самых благородных состязаниях — гонках на колесницах?       — Да, гонки колесниц — достойное состязание. Только лучшие и богатые люди могут позволить себе лазводить скаковых лошадей. — Алкивиад опустил руку на траву, намотал травинку на указательный палец, выдернул ее из земли и улыбнулся. Так же он улыбался, когда ему выпал плохой жребий. — Но, если подумать, в состязании колесниц нет никакой доблести, потому что побеждает в ней не наездник, а владелец коней. И даже богатая женщина, если бы захотела, смогла бы купить скаковых лошадей и стать лучшей в состязании колесниц.       Взмахнув плащом и хлестнув его краем Алкивиада по уху, Мегакл окликнул Демократа в портике:       — Давно не виделись, милый друг. Надеюсь, ты не затаил на меня обиду за то, что я обошел тебя на прошлогодних олимпийских состязаниях?       — Ты победил только потому, что у тебя было три колесницы, а не одна, как у меня. Но на Пифийских играх венка тебе не видать, — пьяный Демократ обнял колонну, чтобы не упасть.       — Что ты говоришь? Наверное, ты собираешься выставить пять упряжек? Или семь? — засмеялся Мегакл.       — Нет. Я купил белых фракийских жеребцов. Двухлеток, неутомимых и сильных!       — Не слушай, что говорит Алкмеонид, — Ферамен схватил Алкивиада за руку. — Мой отец видел твой бой. Сказал, ты выбрал лучшую тактику, какую мог избрать с превосходящим тебя во всем противником. Технично изворачивался и проявил стойкость, когда жребий сыграл против тебя. Мой отец расскажет Периклу. Он не будет разочарован.       — Кто понимает тактику боя лучше, чем полководец? — Алкивиад усмехнулся.       Слушая мальчишек, Анит пропустил часть разговора сидевших рядом мужчин. Не понял, на чью реплику отвечает Эврипид.       — Афинянам стоило бы законом запретить мужчинам любить малолеток. Только вместе с пушком на лице у мальчика появляется разум. А до этого трудно понять, какими характером и достоинствами мальчик обладает и каким он вырастет.       — Ну, по некоторым мальчикам, какими они вырастут, можно догадаться, когда у них и вовсе нет волос на теле.        Аниту показалось, что Конн кивнул в сторону Алкивиада и его друзей.       — Прежде всего я имею в виду мальчиков благородного происхождения. В аристократических семьях чаще рождаются достойные люди. Сыновья аристократов также получают наилучшее образование. Мой возлюбленный не только происходил из самой благородной семьи в городе, но и уже успел сам прославиться своими талантами на Олимпийских играх.       — Действительно, прекрасного мальчика ты выбрал, Конн, — восхитился Сократ. — И чем прекрасней любимец, тем больше у него поклонников, тем хитрее стратегию тебе пришлось изобрести.       — И что же это за стратегия? — задумчиво спросил Анит. Он был одновременно заинтересован и рассеян.       — Когда все поклонники клялись прекрасному Оресту в любви, обещали подарки и собирались поставить статую в честь его победы перед Дельфийским храмом, я убедил Ореста, что из влюбленных и невлюбленных в него мальчику следует отдать предпочтение тому, кто в него не влюблен.       — Что за глупость? — Анит ощутил возмущение и волнение.       — Я просто объяснил ему, что влюбленные — безумцы, связываться с которыми опасно, — засмеялся Конн, подняв лицо к небу.       — Не будешь ли ты так любезен и нам это доказать? — попросил Сократ.       Они напомнили Аниту актеров на сцене: каждый отлично знал свою роль, потому что повторял ее не первый раз. Взгляд на Эврипида подтвердил догадку. Хоть Эврипид напряженно, сжимая и разжимая кулаки, следил за борцами, он не забывал кивать словам Сократа и Конна. Вот только для кого они разыгрывают это представление? Для Анита, которого втянули в разговор? Или для Алкивиада, который сидит в пяти шагах, разбитый и уставший, и не может их не слышать?       — С радостью объясню и научу. Когда человек влюблен, он не ест, не спит и только и думает о своем возлюбленном. Ему ничего больше не нужно и не хочется, как видеть свой объект любви, говорить с ним, прикасаться к нему. Влюбленный повсюду преследует возлюбленного, забрасывает все свои дела, пренебрегает родственниками, отворачивается от друзей, потому что общение с ними больше его не радует. Недаром влюбленность часто называют болезнью. А поэты еще поют о том, что человек много несчастий претерпевает из-за любви.       — И правда, есть такие песни.       — Очень популярные в народе, между прочим, — усмехнулся Эврипид.       — Их популярность легко объяснить тем, что простые люди — ремесленники и торговцы, — как женщины и рабы, всегда живут в плену каких-нибудь страстей. — Конн глотнул вина. — Милый Критон, а не осталось ли у тебя того медового печенья, которым ты угощал меня по пути в Ликей?       Критон слушал диалог Конна, Сократа и Эврипида с открытым ртом, завозился, засуетился, извлек из мешка деревянную коробочку, открыл ее и поставил перед Конном.       — Таких вкусных печений я никогда не ел. — Конн взял одно из пяти и засыпал крошками свою бороду. — Наш друг Критон знает тайный рецепт. Попробуй, Анит, может, угадаешь, что он в них добавляет.       Печенье рассыпалось, едва он коснулся его языком. Люди вокруг ринга закричали. Критий, Ферамен и Алкивиад повскакивали на ноги. Один из сражающихся упал, не шевелился и истекал кровью из разбитого носа. Пока его осматривал лекарь, мужчины в портике вспоминали случаи смерти бойцов на состязаниях и тренировках.       Когда лекарь привел поверженного борца в чувство и помог ему доковылять до купален, Конн продолжил свой рассказ.       — И вот, описав все симптомы болезни влюбленного, я предложил прекрасному Оресту подумать, какую пользу и какой вред ему может принести влюбленный. Ведь совершенно понятно, что влюбленный одержим и не владеет собой. Когда его страсть пройдет, ему придется взвесить и оценить урон, какой его делам нанесло его неразумное поведение. Если он пренебрегал делами, ему придется налаживать их заново, если он обидел родственников, его ждут ссоры и скандалы, если он пренебрегал друзьями, ему придется снова завоевывать их расположение. И во всех своих неприятностях и бедах он будет винить своего возлюбленного. К тому же тот, кто из-за любви пренебрегает друзьями, точно так же пренебрегает своим бывшим возлюбленным, едва его страсть проходит. Но и когда он охвачен страстью, общение с ним тоже не всегда приятно для возлюбленного. Не заботясь ни о чем и ни о ком, кроме объекта своей любви, влюбленный так сильно боится его потерять, что становится подозрителен и ревнив. Если он видит, что его возлюбленный с кем-то разговаривает, то ему мерещится влечение, и он пристает к возлюбленному с упреками и кулаками. Влюбленный мужчина постоянно боится, что мальчик предпочтет другого, найдет кого-то богаче и влиятельнее. Влюбленный также с подозрением смотрит на сверстников своего возлюбленного и на его семью. Опасаясь, что они вмешаются и настроят против него мальчика, он пытается мальчика с ними поссорить. К тому же, заполучив мальчика, влюбленные становятся хвастливы. Не замечая ничего вокруг, они спешат поделиться своими успехами с окружающими, похвастаться тем, что их усилия не остались без награды. Расхваливают ласки, которые получили от мальчика, перед друзьями и тем самым позорят мальчика.       Небо посинело. Зажглись факелы. Тела борцов на ринге стали желтыми. Песок вокруг, в каплях масла и крови, — черным. В темноте глаза мальчишек, следящих за состязаниями, засияли ярче звезд.       — Всего этого неприятного и вредного мальчик избежит, если уступит мужчине, который в него не влюблен. Ведь, предлагая мальчику свою дружбу, невлюбленный делает это не ради сиюминутного удовольствия, а ради будущего. Не будучи одержимым страстями, он обдумывает каждый свой шаг. Он оказывает услуги мальчику не ради своего удовольствия, а ради пользы мальчика. Он не станет запрещать ему общаться с умными людьми. Не захочет, чтобы он ссорился с близкими. Всегда будет рассудителен, способен дать полезный совет и поможет избежать многих проблем. Невлюбленный не будет льстить, врать и ревновать. Между невлюбленным и его мальчиком не будет ссор, потому что первый будет всегда рассудителен и доброжелателен. А когда тело мальчика увянет, невлюбленный не отвернется от него, как влюбленный, а будет и дальше относиться к нему с уважением и поддерживать его, потому что выбрал мальчика для себя разумно и взвешенно, а не поддавшись временной страсти.       — И правда, — Сократ потер свои толстые икры. — Кажется, что такой поклонник очень полезен и удобен для мальчика.       — Орест тоже так рассудил, — Конн улыбнулся.       — И что было дальше? — Анит и сам не понял, когда история Конна превратилась для него из искусно разыгранной сцены в интимную и личную. Он тоже не был влюблен в Фрасибула, однако прекрасно с ним ладил, поклялся позаботиться о его будущем и собирался исполнить свое обещание.       — Ты хочешь узнать, чем мы занялись после того, как Орест согласился, что я прав? — Конн похлопал себя указательным пальцем по губам, зацепил нижнюю.        Анит вспомнил, как Фрасибул стоял перед ним на коленях и Анит точно так же оттянул его нижнюю губу, перед тем как положить ему на язык член.       Сократ вдруг громко засмеялся.       — Всё это очень складно, но звучит так, будто мы никогда не видели любви свободнорожденного. Всё сказанное Конном было бы правильно, если бы неистовство было попросту злом. Между тем величайшие для нас блага возникают от неистовства. Прорицательница в Дельфах и жрицы в Додоне в состоянии неистовства сделали много хорошего для Эллады — и отдельным лицам, и всему народу, а будучи в здравом рассудке — мало или вовсе ничего. Неистовство разрешалось в молитвах богам и служении им, и человек, охваченный им, удостаивался очищения и посвящения в таинства. Третий вид одержимости и неистовства от Муз, он охватывает нежную непорочную душу, пробуждает ее, заставляет выражать вакхический восторг в песнопениях и других видах творчества.       В портике заиграли флейты. За канатами борцовского поля двое здоровяков закончили бой вничью и тянули жребий, чтобы решить, кто первым будет наносить удары.       — Всякая душа бессмертна, — голос Сократа, как ветер, одновременно щекотал, забирался под одежду и разносил слова по округе. — Ведь она — причина всех наших желаний, действий и поступков. А причина не имеет начала. Поэты давно подметили, что человек всю свою жизнь разрывается между жаждой наслаждений и тоской по великому и прекрасному. Потому любовь и становится для нас испытанием и посвящением в тайны души. Глядя на красивого юношу, мы изнываем от возбуждения и жара, теряем аппетит, не спим ночью и днем не можем усидеть на месте. Забыв обычаи и приличия, которые раньше соблюдали, в тоске бежим туда, где надеемся увидеть обладателя красоты. Охваченные неистовством низкие люди, как четвероногие животные, стремятся покрыть и оплодотворить. Люди, привыкшие думать и созерцать, испытывают перед возлюбленным трепет и поклоняются ему, как божеству. Они готовы совершать в его честь жертвоприношения. Каждый выбирает среди красавцев возлюбленного себе по нраву. И делает из него бога, которому поклоняется. Любители философии ищут красавца, склонного быть философом и вождем, и, найдя такого, делают всё, чтобы он стал философом-правителем. Любители порядка и красоты, поклоняющиеся Аполлону, стараются сделать юношу похожим на своего бога и себя. Служители Арея склонны к убийству и, найдя похожего на себя юношу, готовы пожертвовать его жизнью и своей.       Критон приоткрыл рот.       — Тебе стоило бы стать поэтом, Сократ, — Конн широко улыбнулся. — Но скажи нам, как всё это неистовство, исступление и одержимость помогут нам соблазнить мальчика?       — Очень просто. Постепенно возлюбленный мальчик заражается неистовством влюбленного в него мужчины. Он любит, но не знает, что именно, он не понимает своего состояния и не умеет его выразить. Мальчик не понимает, что во влюбленном, словно в зеркале, он видит самого себя. Когда тот здесь, у возлюбленного, как и у него самого, утихает боль, когда его нет, мальчик тоскует по влюбленному так же, как тот по нему. В волнении и смущении обнимает мальчик влюбленного, целует, ласкает его, как самого преданного друга, а когда они лягут вместе, он не способен отказать влюбленному в его доле наслаждения, если тот об этом попросит.       В пяти шагах от Анита Алкивиад поднялся с земли, расправил плечи и направился к купальням. В сгустившихся сумерках его обнаженное, перепачканное песком тело напоминало статую из черного дерева.