Неистовство влюбленных

Одно только я знаю: если бы все люди однажды вынесли на рынок все свои грешки и пороки, то каждый, разглядев пороки соседа, с радостью, пожалуй, унес бы свои домой. Геродот. История.       По утрам копье Афины было белым. По вечерам золото наконечника окрашивалось красным. Летом, в полдень, когда воздух был неподвижен и плыл от зноя, казалось, что копье Афины дрожит и богиня замахивается. Зимой, в пасмурный день, оно напоминало молнию, в морозный — золотой наконечник темнел, как медь, из которой была сделана вся статуя. Каждый афинянин, где бы он ни был, чем бы ни занимался — торговался на агоре, вез в город овощи или выходил размять ноги из мастерской в Пирее, хотя бы раз в день поворачивался к Акрополю и видел копье Афины. По его блеску иностранные мореплаватели угадывали, что приближаются к Аттике. Вооруженную копьем статую Афины Промахос создал Фидий в честь победы над персами. Больше двадцати лет назад — тогда Фидий был молодым начинающим скульптором — ему пришлось соревноваться с другими скульпторами за право создать символ Города. На сожженном персами Акрополе, среди развалин старых храмов, сотворить воплощение славы, гордости афинян и их будущего могущества. И Фидий справился со своим заданием. Его Афина была огромна, в пять раз выше человека. Она возвышалась над всеми храмами Акрополя. Издали притягивала взгляд, вблизи подавляла.       Позже Фидий построил Парфенон, храм Афины-Девы, и украсил его самой роскошной и дорогой статуей в Афинах. Золотое облачение весило сорок талантов. Перикл говорил, что в случае войны всё это золото может быть снято и использовано на оплату воинам и наемникам.       Отец Анита Антемион больше всего любил статую Афины Лемнии, созданную Фидием. Антемион говорил, что снявшая шлем богиня-воительница похожа на мать Анита. А Клеон утверждал, что Афина Лемнийская похожа на его мать. Если сходство с какой-то смертной женщиной и было, то очень отдаленное и приблизительное. Закон строго запрещал воплощать смертных в образе богов. Скорее, дело было в нежном и кротком выражении лица богини, которое у многих мужчин вызывало воспоминание о материнской ласке.       В Афинах существовало два календаря. Общественный делил год на десять пританей, месяцы начинались и заканчивались вместе с дежурством пританов каждой из десяти фил. По лунному календарю определяли, когда проводить религиозные праздники, приносить в жертву сто быков, счастливые и несчастливые дни. Последний день лунного месяца принадлежал одновременно и старому, и новому месяцу. Работать в этот день было не принято.       В последний день месяца Анит и его отец с родственниками и друзьями посещали Акрополь — древнюю крепость афинских царей. Акрополь стоял на отвесной скале и был обнесен крепкой стеной. На единственном входе заканчивалась стройка Пропилей. Этот крытый белым мрамором коридор из колонн тоже возводился под руководством Фидия.       Преодолев подъем на Акрополь, Антемион, его родня и друзья присели отдохнуть между медными копиями деревянных осадных машин: коня и быка. Рабы Антемиона разлили вино и раздали лепешки.       — Вы только поглядите, что здесь! — двоюродный дядя Анита обошел коня.       Он делал так едва ли не каждый раз, когда они поднимались на Акрополь. Когда Аниту было пять, он следом за дядей бегал вокруг коня и восхищенно вскрикивал, замечая прячущихся внутри статуи эллинов. Теперь с похожими визгами и азартным блеском в глазах на хитрых победителей Трои показывали пальцами его троюродные племянники.       Недавно похолодало, на вершине Акрополя дувший из Фракии Борей разгулялся особенно сильно. Ветер поднимал плащи и накидывал их на головы иностранцам около храма Афины Полиады. Иностранцы галдели и тянули руки, желая прикоснуться к вывешенным на стенах храма персидским щитам. Эти щиты афиняне захватили, побив персов при Платеях. Акрополь был не просто старым центром Города, пристанищем богов и местом, где хранилась Афинская казна, но и аллеей боевой славы афинян. В храме Афины Полиады каждый мог увидеть золотой панцирь Мастия, командира персидской конницы, и саблю персидского полководца Мардония. Недалеко от Пропилей стояла медная колесница. Ее воздвигли, когда Анит был ребенком, в честь покорения афинянами соседней Беотии. Когда Анит проходил военную подготовку эфеба, Беотия восстала против афинян и при помощи коринфян и спартанцев вернула себе независимость.       Рядом с военными трофеями стояли частные статуи. Стремясь увековечить свои личные успехи и удачи, граждане посвящали богам статуи героев и животных. Были здесь и львицы, и быки, но больше всего эллины любили коней. Отец Анита поставил статую коня с пышной гривой и длинной спиной в благодарность богам за то, что помогли ему разбогатеть и подняться от батрака до всадника. Следующим по популярности после героев и коней мотивом для изваяний были знаменитые люди. Статуи им ставили родственники или друзья. Анит задержался около статуй отца Перикла, Ксантиппа, и поэта Анакреонта Теосского. Скульптор изобразил великого поэта пьяным, в одной сандалии, с волочащимся по земле плащом. Анакреонт блаженно улыбался, прижимая лиру к груди. Перикл поставил рядом со статуей прославленного на всю Элладу поэта изваяние своего отца, очень гордясь тем, что в молодости Ксантипп был возлюбленным Анакреонта.       Стерев песок и пыль со своего медного коня и украсив венком постамент, Антемион, Анит, их родня и друзья направились в старую часть Акрополя. Постояли около священной маслины. На этом месте маслину посадила сама Афина. Когда персы сожгли Акрополь, а вместе с ним и дерево богини, случилось чудо. Обгоревшее дерево дало новый побег длиною в два локтя. Теперь священная маслина смягчала своей зеленью сияние меди и золота — свидетелей последующих побед афинян.       Вместе с другими афинянами Анит, Антемион, их друзья и родня послушали флейту — кто-то привел музыкантов — около храма, в котором хранилась главная святыня Афин — Палладий. Самая первая, почерневшая от времени деревянная статуя Афины. Говорили, ее послали боги: статуя упала с неба, когда Тесей объединил поселения Аттики в одно государство. Деревянная статуя Афины обладала грубыми, невыразительными чертами, но афиняне любили ее едва ли не больше всего золота и серебра Акрополя, каждый год на Панафинеи выносили ее из храма и наряжали в расшитое золотом платье.       Возложив печенье на алтарь Зевса и Посейдона, Анит с отцом, родней и друзьями направились к северной части старого Акрополя. Отсюда открывался прекрасный вид на Одеон. Перикл построил этот театр из обломков персидских кораблей, потопленных афинянами у Саламина. Купол театра напоминал шлем. В народе Одеон часто называли Перикловым шлемом.       Анит наклонился, чтобы рассмотреть позолоченную голову Медузы Горгоны на северной стене Акрополя. Афинянин с грязью под ногтями указал на мальчишек, карабкающихся к пещерам на северном склоне. Другой афинянин справа от Анита рассказывал о первом в этом году сильном шторме, потопившем три рыбацких лодки, и о неожиданных заморозках, испортивших сельдерей и капусту в деревнях.       Люди у северной стены обернулись, когда на курган, под которым лежал легендарный поэт Мусей, взобрался прорицатель и закричал:       — Большие беды надвигаются на афинян! Афиняне оскорбили богов своим бесчестием. Вместо того чтобы лететь клином, гуси и утки рассеиваются по небу, как вороны! Это плохой знак. Огонь в жертвенниках шипит, разбрасывает искры и гаснет раньше, чем сожрет внутренности жертвенных животных. Это предупреждение! Боги гневаются на нас. Они не принимают наших жертв. Они отказывают нам в защите. Вспомните затмение! Боги нашлют на нас вечную тьму за то, что афиняне приютили в городе безбожника, позволяют ему оскорблять богов и сами повторяют его оскорбления. Переписывают, размножают и продают другим эллинам его книги. Анаксагор из Клазомен отравляет всю Элладу скверной безбожия! Анаксагор из Клазомен живет в Афинах! Безбожник Анаксагор утверждает, что солнце никакой не бог, а огромный раскаленный камень размером с полуостров Пелопоннес. Из-за одного человека боги покарают весь город. Шторм, убивший рыбаков, — это только начало. Волна поднимется как во время великого потопа и поглотит всю Аттику.       Спускаясь с Акрополя, Анит заметил еще двух прорицателей. Перебивая друг друга, они тоже пели об Анаксагоре и проклятии.       И при входе на агору, около камней с запретными надписями, гадатель с амулетами Медузы Горгоны и Плутоса, бога богатства, клеймил безбожие Анаксагора. И между прилавками нищий и беззубый прорицатель поносил Анаксагора и его учение о небесных камнях. Вокруг него торговцы переглядывались, покупатели перешептывались. Протиснувшись через гудящую толпу к доске объявлений, Анит прочитал новый судебный иск. Прорицатель Диопиф обвинил Анаксагора в религиозном нечестии за то, что он не верит в богов и рассказывает всем, что солнце — это огромная раскаленная каменная глыба размером с полуостров Пелопоннес.       Анит обернулся и посмотрел на сияющее над Городом копье Афины.

***

      Анит догадался, что действовал Диопиф по указке Никия, когда увидел Никия в Ликее вместе с Фукидидом из рода Филиадов. Бывший политический соперник Перикла, недавно вернувшийся из изгнания, и Никий, хозяин Лаврионских серебряных рудников, желающий добиться уважения народа, финансируя священное афинское посольство на Дельфийские всенародные игры, обсуждали мальчиков, состязания и как пороскошнее оформить приезд афинян в Дельфы. Между обсуждениями тела и навыков того или иного мальчика Фукидид и Никий болтали о падении нравов и плохой дисциплине в народном собрании и суде. Об архонтах, которые ходят пьяными по улицам Города. В молодости Фукидида, когда архонтом мог стать только аристократ, такого не было. Вот что случается, когда ведущие должности в государстве занимают вместо хороших и достойных аристократов, способных обеспечить деньгами себя и свою семью, низкие люди. Ведь те, кто не в состоянии прокормить свои семьи, идут в политику ради заработка и мало интересуются благом Города. От вина и закусок Никий потел и лоснился от жира. Он выглядел довольным собой и активно поддакивал речам Фукидида. Да-да, Перикл распустил народ, кивал Никий, раздавая им деньги, превратил трудолюбивых и скромных афинян в наглых хапуг и жадных пьянчуг.       Не только Анит, но все в Ликее слышали эти разговоры. Подражая взрослым, мальчики судили о том, какое государственное устройство лучше — афинская демократия или спартанская олигархия. Но самые горячие споры и нервозность вызывали упоминания предстоящего суда над Анаксагором. Летом он был частым гостем в Ликее, мальчишки успели привязаться к нему. Мальчики любили всё новое и необычное, и Анит прекрасно их понимал. Он и сам был очарован Анаксагором и его речами. Для него они были умственным логическим упражнением, как арифметика. Никак не повлияли на его веру и не мешали ему приносить привычные, установленные обычаем жертвы богам. Если бы не Диопиф и его компания, всколыхнувшая Город, Анит никогда бы и не задумался о том, что речи Анаксагора нечестивы.       Суд был назначен на начало следующего пританея, через десять дней поменяются дежурные пританы. Старики в Ликее всё чаще от общих вопросов о нравах и нечестии переходили к обсуждению Перикла. Анаксагор — его учитель и советник. Живет у него в доме. Как первый гражданин Афин, тот, кого за глаза называли тираном, а в глаза — олимпийцем, отреагирует на угрозу, нависшую над его другом? Будет ли Перикл защищать Анаксагора в суде? Старики еще помнили блестящие судебные речи Перикла против Кимона из рода Филаидов. Помнили, как Перикл своей хитростью и красноречием выставил перед народным собранием прямолинейного, но благородного аристократа Фукидида Филаида несдержанным глупцом.       Некоторые мужи, желая узнать мнение Перикла, приставали к Ксантиппу, Паралу и Алкивиаду. Ксантипп, задрав подбородок, высокомерно отвечал: в свое время всё узнаете. Парал блеял что-то о том, что Анаксагор заболел от горя, отказывается есть и не встает с постели. Алкивиад, когда его обступали и донимали вопросами, молчал и смотрел на горизонт. Он стал повсюду ходить с Критием. Шептался с ним между занятиями, держал за руку во время жертвоприношений в конце дня. Глядя на них, Анит гадал, как далеко мальчишки зашли в доверии друг к другу. Он видел их поцелуй больше года назад. Из собственного опыта знал, как часто созревание у мальчиков становится предметом состязаний: кто быстрее возбудится, быстрее кончит, дальше выстрелит семенем. С каждым днем Анит испытывал к Критию всё больше неприязни.       Когда до суда над Анаксагором оставалось три дня, Алкивиад сорвался на уроке музыки. Бросил флейту в дерево и отказался поднимать. Сказал, что игра на флейте глупа, не стоит усилий и не к лицу благородному человеку. Раздувая щеки, благородный и красивый человек становится похож на прожорливого хомяка.       Через день на уроке грамматики у Крития сдали нервы. Вместо того чтобы декламировать очередной стих Гомера, он обвел взглядом мальчишек вокруг и объявил:       — Афины многое потеряют, если изгонят Анаксагора. Я не знаю человека счастливее и благороднее его. Хотел бы я быть похожим на Анаксагора. Изучать науку и не видеть лжи, подлости и несправедливости вокруг. Не злиться на людей за их глупость, не презирать их мелочность. Видеть только неувядающий порядок бессмертной природы.       — Ты не понимаешь, о чем говоришь, — шикнул на Крития учитель грамматики. Старик с тонкой, как у индюка, шеей.       — Еще как понимаю! Такие люди, как Анаксагор, всегда остаются чистыми. Никогда не испытывают ненависти. Их не заботят деньги, власть, людские ссоры и раздоры. — Критий с отчаянием всмотрелся в лица собравшихся вокруг и добавил: — Анаксагор мой любовник!       В Ликее, как и на агоре, все были на виду и ничего нельзя было скрыть. Кто бы что ни сказал, десятки голосов как ветер подхватывали слова и разносили по стадиону и парку. Не успел Критий закончить свою речь, рабы в портике бросили очищать голубиный помет со ступеней и прислушались в предвкушении скандала.       Анит приблизился, когда Критий заговорил о бессмертной природе. Алкивиад в то время бегал на стадионе. Примчался, заметив, что Критий и учитель грамматики вскочили на ноги. Вспотевший, взъерошенный и задыхающийся. Мальчишкам и учителям гимнастики у поля для борьбы достаточно было сделать всего десять шагов, чтобы обступить Крития и грамматика. Все разглядывали Крития. Тот шмыгал носом и тер покрасневшие глаза, будто вот-вот расплачется.       — Городу грозит большая опасность! Нечестивцы портят мальчиков из благородных семейств, — протискиваясь к центру столпотворения, прорицатель Диопиф хватал мальчиков за плечи. Никий медленно и устало брел за Диопифом.       — Я думаю… — учитель грамматики с индюшачьей шеей не находил слов, — мы все взволнованы…       Вокруг загалдели. Что-то о наказании. Что-то о продажных мальчишках. Об иностранцах, морочащих голову афинским юношам. И опять о Перикле.       Под этот шум Алкивиад взял Крития за руку и увел под платаны. Ветер срывал с деревьев листья и бросал их в спины мальчишек. Серое небо сморщилось и провисло перед дождем. Критий всхлипнул, и Алкивиад прижал его к себе. Выше на полголовы, он вжался щекой Критию в волосы. Анит не мог перестать пялиться на поджавшиеся обнаженные ягодицы Алкивиада.       — Прости, — Критий вытер нос об его обнаженное плечо, — я соврал, Анаксагор не был моим любовником. Он бы никогда…       — Ничего страшного. Я всё понимаю, — Алкивиад погладил Крития по спине. — Мне тоже иногда хочется, чтобы меня любили, как Анаксагор любит звезды: просто потому, что я есть.       Анит не услышал, что Алкивиад прошептал Критию на ухо, но видел, как лицо Крития вытянулось от удивления.       Через два дня Анаксагор не явился на суд. На агоре говорили, что он сбежал из Афин и отправился в добровольное изгнание. Народное собрание послало Коллегию одиннадцати в дом Перикла, чтобы проверить, не скрывает ли первый гражданин своего учителя. Коллегия одиннадцати подтвердила, что Анаксагор исчез.       Анит догадывался, что именно о бегстве Анаксагора Алкивиад сказал Критию, обнимая его под платанами. В тот день дождевые тучи сомкнулись вокруг Акрополя, скрыли и Афину, созданную Фидием, и сияющее копье, которое он вложил в ее руку.

***

      Всего несколько раз в жизни Анит видел беременных женщин: вторую жену отца незадолго до того, как она выкинула мертвого ребенка, да нищенок-попрошаек. Добродетельной в Афинах называли женщину, которая годы своего расцвета проводит на женской половине дома, вдали от мужских глаз, и на улицу выходит, только когда ее красота отцветет и она достигнет того возраста, когда при взгляде на нее прохожий будет спрашивать, чья это мать, а не чья это жена. Беременные женщины и вовсе прятались от мужа и его детей до самых родов. Даже жены метеков-иностранцев стыдились показываться на улице беременными. Вся эта скрытность и традиционная общая брезгливость по отношению к беременным породили в народе множество шуток о женах, которые подкладывают подушку под одежду и обманывают мужа, выдавая детей рабынь за своих. Несколько раз на празднике комедий Леней так осмеивали детей Кимона — Фессала, Лакедемония и Эллея. Якобы их мать не могла понести и обманула Кимона, выдав за его сыновей детей рабыни-аркадянки.       Беременная Аспасия тоже не выходила на улицу, но беременность не помешала ей устроить прием по случаю открытия школы риторики Антифонта. В конце лета его родственник Леагор, несправедливо обвиненный в отравлении мальчика, хорег, произнес на суде речь, составленную Антифонтом, и был оправдан. После первого успеха Антифонт написал учебные трактаты. Каждый трактат, подражая судебному порядку, содержал четыре речи по одному делу: две обвинительные, две защитные. Учебные трактаты Антифонта пользовались хорошим спросом в «Орхестре» — книжном магазине на боковой улочке агоры.       Как и многие афиняне, Анит умел читать, но не развил ни опыта, ни привычки чтения. О великих достижениях Антифонта он наслушался от Геродота. Стоило им зайти к Аспасии, Геродот уселся на ложе рядом с Анитом и говорил без умолку.       — Это великое изобретение. Открытие. Никто до Антифонта не додумался выступать защитником на судебных разбирательствах. Никто до него не придумал писать прозу на аттическом диалекте.       Аспасия закутала свой огромный живот в синий шелк. Через тонкую ткань выпирал и просвечивал пупок. Слишком крупный и низкий, выглядел он непристойнее, чем обнаженная женская грудь на агоре.       — Антифонт написал удивительные истории. Я никогда не читал ничего похожего. В этих историях нет богов, нет великих личностей и событий. Они о простых людях, представляешь? В них нет подвигов! Они сосредоточены на грехах и преступлениях простых людей. Но при этом у каждой истории Антифонта, как в хорошей драме, есть завязка, действие и развязка.       — Конечно, дорогой Геродот, — Антифонт занял ложе рядом с Протагором. — Ведь если ты хочешь убеждать людей, твоя речь должна иметь структуру. Сначала обращение к богам и молитва. Потом, как в драме, так и на суде, нужно представить судьям рассказчика и героя пьесы. Обязательно упомянуть добрые дела, которые он совершил для города и друзей. Ты ведь и сам знаешь, что в вопросах спорных люди скорее поверят хорошему человеку, чем дурному. Потом следует то, что ты называешь действием — рассказ о преступлении. Для доказательства вины или невиновности нужно использовать похожие случаи. И самый весомый аргумент приберегать на конец речи.       Выпить за школу риторики кроме Антифонта, Протагора и Геродота пришли Софокл и Сократ. Сидели гости Аспасии в маленьком узком зале. Располагался он там, где обычно в афинском доме находится женская половина. И был соединен с личной спальней Аспасии. В саду и в двух больших залах дома под веселую музыку, смех и шум гетеры Аспасии принимали мужчин.       Так получилось, что Анит оказался здесь без приглашения. Он пришел к Саламбкхо, но, встретив Геродота у жертвенника Гестии, разговорился с ним. Потом появился Сократ. Вместе с Геродотом они убедили Анита, что Аспасия будет рада его видеть. Она и правда улыбнулась ему, как старому другу, и поцеловала в щеку, обдавая запахом роз.       — Ты должен сам прочитать речи Антифонта, Анит, — не успокаивался Геродот. — Представь себе комедию. Все эти насмешки над неверными хитрыми женами, жадными пьяными мужами и сварливыми стариками. Вычеркни насмешки, убери стихотворный ритм и песни и получишь… полное деталей быта, жизни и интриги повествование Антифонта. Перед тобой шаг за шагом развернется преступление. Кто-то исчез, кто-то отравлен, кто-то искалечен. Обвинитель поделится своей версией событий и сделает догадки о мотивах обвиняемого. Обвиняемый сначала возмутится, потом попробует убедить судей логикой и наконец раскроет тайну: он не мог совершить убийство, потому что был в другом месте. Всё продумано до мелочей. Читая трактат Антифонта, ты превратишься в судью и будешь сам расследовать преступление и решать, кто преступник.       Друзей Аспасии развлекала кифаристка. Тонкая и юная. Другая красивая девушка разливала вино. Рабыня, принесшая закуски, была соблазнительно одета и ярко накрашена. Главным угощением стало большое глубокое блюдо, до краев наполненное темным густым соусом. Обмакнув в него хлеб, Анит выловил кусок курятины. Геродот сказал, что ему попалась рыба. Анит видел, как Протагор достал из соуса длинную копченую колбаску. Кажется, в глубине соуса плавали круглые овощные клубни.       — Милая Аспасия, — Софокл подарил Аспасии золотую диадему, надел на голову, поправил волосы, — девочка моя. Я был твоим первым другом в Афинах. И до сих пор сожалею, что ты не переехала жить в мой дом, когда я тебя об этом просил.       Анит смотрел на три гребня, венчающие новую диадему Аспасии. Сфинкс и грифоны по бокам. Как на шлеме Афины-Девы. Статуи из золота и слоновой кости работы Фидия. Ювелиры всегда помещали изображения богов на украшения, недавно появилась мода копировать созданный Фидием шлем Афины-девы, самой прекрасной и дорогой статуи в Афинах и во всей Элладе.       — Первым моим другом был Сократ. — Аспасия и Сократ улыбнулись друг другу, но их улыбки показались Аниту натянутыми и неискренними. — Это Сократ помог мне бежать из Алопеки. В Милете, в доме моего отца, у меня было всё, чего я желала. Умирая, он выдал мою сестру за афинянина. Одного из Алкмеонидов. Мой отец поручил ему заботиться обо мне. Что моя сестра и ее муж и сделали. Приставили ко мне двух евнухов. Заперли в душной каюте на корабле. Не позволили даже из повозки выглянуть, когда мы проезжали через Пирей. Мне было пятнадцать. Я сгорала от любопытства, прислушиваясь к шуму улиц, и фантазировала о городе, полном чудес и роскоши. Потом моя сестра и ее муженек, который был старше нашего отца, заперли меня в темной комнате. Один в один сундук для платьев. Может быть, я сидела бы в том сундуке до сих пор, если бы моей сестре не пришло время рожать, и Фенарета… — Аспасия протянула руку к Сократу, а он крепко сжал ее пальцы. — Если бы Фенарета, мать Сократа, лучшая повитуха во всей округе, не пришла принимать роды у моей сестры и не взяла с собой своего сына. Тогда я впервые в жизни узнала, каково это — иметь друга. Друга, способного понять, поддержать, помочь сбежать и начать новую жизнь.       Последние дни Анит часто думал о Фидии. Он не только увидел сходство новой диадемы Аспасии и украшения головы Афины-Девы, но и, слушая, как Геродот нахваливает Антифонта, вспомнил, что судьи приносят присягу в храме матери богов. Ее статую тоже создал Фидий. Весь город сейчас говорил о Фидии. Анит не сомневался, что у Аспасии они собрались из-за Фидия. Но никто из присутствующих еще ни разу не упомянул Фидия. Эта недосказанность начинала угнетать Анита.       — Ты же, Софокл, человек добрый и прекрасный. Возможно, ты был искренен, когда приглашал меня в свой дом. Ты думал о наслаждениях и удовольствиях и не думал о последствиях. Потом, когда твоя страсть прошла, ты стал бы стыдиться меня. Ты из тех людей, кто поплывет на корабле, на котором до него плавали другие люди, купит дом, в котором жили другие люди, но не сможет жить с женщиной, в которой до него побывали другие мужчины.       Фидия арестовали и заключили в тюрьму. Гермипп, поэт-сикофант, доносчик, обвинил его в религиозном нечестии. Сразу несколько скульпторов и их подмастерий рассмотрели на щите статуи Афины-Девы недозволенное. Нельзя изображать смертных в образе богов, нельзя помещать изображения смертных на статуи богов. Обвинители Фидия твердили, что в образе Дедала с дубинкой Фидий изобразил себя, а в Тесее, прикрывающем лицо рукой, видели Перикла.       — Возможно, я бы добился того, чтобы твоих детей признали гражданами Афин.       — Возможно, Софокл. — Беременность изменила не только тело Аспасии, но и черты ее лица: веки отяжелели и припухли, в глазах появились лопнувшие сосуды. На руках и ногах проступили вены. — Но рядом с тобой я бы быстро заскучала. У тебя нет чувства юмора и принципов Перикла.       — Слышал я его принципы, — хмыкнул Софокл. — Когда на агоре его спросили, что он думает о предстоящем суде над его другом Фидием, он ответил: сила нашего государства в его законах. Государство выдержит беды одного человека, но человек не выдержит беды государства. Если ослабнет государство, страдать будут все граждане. Потому долг каждого гражданина делать всё для укрепления нашего государства и подчиняться законам.       Анит тоже присутствовал при этом разговоре. Только произошел он вовсе не на агоре, а в Ликее. Софокл сам задал Периклу вопрос. И Перикл не изменил своей холодной сдержанности. Может быть, он выглядел немного более уставшим, чем обычно. Или Аниту так только показалось, потому что грозовые тучи в тот день висели слишком низко? Мальчики тоже слышали. В Ликее мальчики повсюду. Они привыкли к историям о битвах и подвигах. Для них ответ Перикла был оскорбительно равнодушным. Или слишком жестоким. Для Алкивиада точно. Ответ Перикла заставил его отворачиваться, будто ему было стыдно за своего опекуна. До рези в глазах он смотрел на копье Афины, нависшее над Акрополем. Парал и Ксантипп, наоборот, смотрели на отца во все глаза, хотя раньше прятались от него. Они словно почувствовали, угадали каким-то звериным чутьем его слабость, усталость и подавленность, впитывали ее в себя и наслаждались ею.       — Как пастухи думают, что правят овцами, а на самом деле являются их рабами, так и Перикл не заметил, как стал рабом народа, во всем ему угождая и потакая. — Софокл обмакнул ячменную лепешку в мед.       Росписи на стенах в личных покоях Аспасии изображали обнаженных женщин за домашним туалетом: одна расчесывала волосы, вторая склонилась над тазом, третья смазывала грудь маслом.       — Нет. Перикл поступает мудро. Для государства нет ничего страшнее гражданской смуты. Перикл старается избежать ее, — Протагор сполоснул в миске руки.       — Это верно, — согласился Геродот. — Демократические государства устойчивее других. От гражданских смут их защищает то, что все люди в них равноправны, получают должности по жребию и все решения зависят от народного собрания.       — Однако в демократических государствах пороки неизбежны, — Софокл ослабил свой пояс. — Когда государственные должности занимают люди низкого происхождения и необразованные, низость и подлость быстро проникают в общественные дела. А когда это случается, подлые люди не враждуют между собой, а объединяются и плетут заговоры.       — Хоть я и не одобряю демократическую форму правления, потому что считаю, что от лучших людей исходят лучшие решения в государственных делах, — Антифонт разломил лепешку с изюмом и орехами. — Но я должен признать, что в Афинах демократия прекрасно закрепилась и работает. И обеспечивает прочность государству.       — Это верно, — Протагор вытер длинные пальцы о льняную ткань. — В Фуриях мне самому пришлось наблюдать, как за короткое время олигархи начали гражданскую смуту. В олигархиях, даже если немногие лучшие и стараются приносить пользу обществу, между отдельными людьми возникают ожесточенные распри. Каждый желает первенствовать и приводить в жизнь свои замыслы. Много тому примеров есть и в афинской истории.       — Если мы возьмем из трех предложенных нам на выбор форм правления каждую в ее совершенном виде, — Геродот улыбнулся, — то есть совершенную демократию, совершенную олигархию и совершенную монархию, то последняя, по-моему, заслуживает гораздо большего предпочтения. Ведь нет, кажется, ничего прекраснее правления одного наилучшего мудрого властелина.       — Только править такой мудрец-правитель должен с разрешения народа. — Протагор коснулся винограда, потом граната, будто не мог выбрать. — Иначе его правление, как любая тирания, вызовет возмущение и не продлится долго.       — Думаю, афинский Солон был примером такого правителя-философа. — Геродот надкусил яблоко. — Народ передал ему власть во время гражданской смуты, и он написал для афинян прекрасные законы.       — А мне всегда больше нравился пример мудреца Питтака, — Протагор соединил руки, переплел пальцы. — Солон получил власть от народа всего лишь на год. А Питтак правил Митиленой на Лесбосе по поручению народа десять лет. Его политическую карьеру можно рассматривать как пример всех людских и государственных пороков и добродетелей. Сначала в Митилене правил жестокий тиран. Олигархи свергли тиранию и устроили грызню за власть, что навлекло на город гражданскую войну. И только Питтак, которому народ передал безграничную власть, смог принести в Митилену мир.       — Истина в том, что существуют законы природы и законы общества. — Антифонт выловил из соуса круглый клубень. — Законы природы первичны и неопровержимы. Они сильнее законов общества. По законам природы все люди, свободные и рабы, равны. И все они одинаково стремятся к счастью и удовольствию. Законы же общества — это договор. Его люди заключили, чтобы не бояться каждый миг, что их убьют или ограбят. Иногда законы общества противоречат законам природы и заставляют людей страдать. Например, государство приказывает гражданину воевать, в то время как природа его стремится к счастью и наслаждению. Однако эти законы обеспечивают согласие и единодушие в обществе, без которых люди не смогли бы жить вместе. Потому все мы склонны соблюдать законы на людях и нарушать их, когда никто не видит.       — Согласие и единодушие — самое важное для государства, — кивнул Протагор.       — Так ведь муж и жена тоже живут вместе, — вмешался Сократ. — А какое согласие может быть между мужем и женой? В чем их единодушие? Может, в военном деле? Или в прядении шерсти? Что будет, если жена начнет советовать мужу, как вести войну? А муж жене — как прясть шерсть? В нашем же городе, когда надобно совещаться о справедливости, тут всякий подает совет, будь то плотник, медник, сапожник, купец, судовладелец, богатый, бедняк, благородный, безродный, и никто его не укоряет за то, что он не получил никаких знаний и решается всё же выступать со своим советом.       Последний месяц каждый раз, когда Анит видел Сократа, Антифонта и Протагора вместе, они продолжали начатый в Ликее спор о справедливости, законах и судах.       — Нет ничего удивительного, Сократ, в том, что, когда людям нужен совет плотника, они зовут плотника. — сказал Протагор. — И ничего страшного не случится, если не все граждане знают кузнечное дело или не все умеют играть на флейте. Однако всякому нужно быть причастным к гражданской добродетели, где всё дело в рассудительности и справедливости, всякому подобает быть причастным к этой добродетели, а иначе не бывать государству.       Сократ заглянул в свой кубок. Редкие волосы прилипли к черепу. В тусклом освещении черты его лица поражали своей грубостью, было непонятно, как эти мясистые губы и толстый нос уживаются на одном пространстве.       — А мужество ты тоже отнесешь к гражданской добродетели? — Сократ прищурился.       — Конечно.       — А кто смелее в конной схватке — всадники или пешие воины?       — Всадник, если ты так хочешь.       — Ну уж нет. Мне вовсе нет нужды разбираться во всех этих «если ты хочешь» или «если ты так думаешь». Давай просто говорить: «я думаю» и «ты думаешь», Протагор. Просто ответь на мой вопрос. Кто смело погружается в водоемы?       — Разумеется, водолазы.       — Потому что они люди умелые или по другой причине?       — Потому что умелые.       — Так кто смелее в конной схватке — всадники или пешие?       — Всадники. И во всем остальном это так, если ты доискиваешься: сведущие смелее несведущих и даже смелее, чем сами были до того, как обучились.       — Раньше ты признал, что мужество — это часть гражданской добродетели, как справедливость и рассудительность. А теперь признаешь, что, чтобы быть мужественным, надо учиться. Значит, и другим видам добродетели надо учиться. И рассудительности. И справедливости. И как же им учатся все те плотники, кузнецы и каменщики, что охотно высказывают свое мнение в афинских судах и народном собрании?       — Законы их учат, — вздохнул Протагор. — Как дети учатся писать, обводя буквы на восковых табличках, так люди учатся справедливости, подчиняясь законам. Если ты пожелаешь, Сократ, вдуматься, в чем смысл наказания преступников, то увидишь, что люди считают добродетель делом наживным. Государство казнит своих граждан не за прошлое преступление, но во имя будущего, чтобы снова преступления не совершил ни этот человек, ни другой, глядя на это наказание.       — Значит, ты считаешь, что кто-то или что-то может научить человека справедливости? Закон? Или другие люди? Если справедливости можно научить, почему же тогда Перикл не сумел привить справедливость своим сыновьям? Он обеспечил их лучшими учителями грамматики и гимнастики, а справедливости не научил, и они ведут себя, как голодные звери. — Сократ подвинулся к краю ложа, будто хотел подняться, но позабыл об этом посреди движения и завис в воздухе. — Или, может, Перикл научил справедливости детей Клиния? Он разлучил их на полгода. Якобы для блага мальчика Перикл отправил Клиния к своему брату. А потом брат Перикла вернул ему мальчика, не зная, что с ним делать.       Аспасия посмотрела на Сократа. Анит не знал, правда ли Клиний полгода провел в доме брата Перикла. Была это идея Перикла или Аспасии разлучить их с Алкивиадом, но догадался, что Сократ и Аспасия спорят об этом не первый раз.       — Не вижу ничего удивительного в том, что дети Перикла не унаследовали талантов отца. Ведь и дети хороших, выдающихся флейтистов редко становятся хорошими флейтистами, — Протагор рассматривал наливающую ему вино девушку.       — Но разве не ты говорил, что каждый гражданин может судить о справедливости? Говорил, что каждого можно научить справедливости. А теперь получается, ты соглашаешься со мной, будто справедливость — это как и игра на флейте: знание. Но при этом его еще труднее передать, чем игру на флейте. И оказывается, усвоить это знание может не каждый. А скажи мне, Протагор, что такое, по-твоему, справедливость?       Протагор закатил глаза. Ответил Антифонт:       — Как говорил великий поэт Симонид, справедливость — это приносить пользу друзьям и вредить врагам.       — А кто, по-твоему, друзья: те, кто кажутся хорошими людьми, или же только те, кто на самом деле таковы, хотя бы такими и не казались? То же насчет врагов. Разве люди не ошибаются в этом? Многие кажутся им хорошими, хотя на самом деле не таковы, и наоборот. Тогда получается, что, когда мы ошибаемся, мы вредим хорошим людям и своим друзьям.       — Я отлично знаю, куда ты клонишь, Сократ, — рассмеялся Антифонт. — По-твоему, справедливость — это некое тайное знание. И постичь его можно не иначе, как через посвящение, подобное Элевсинским мистериям или испытаниям иерофантов культа Кибелы.       — Я думаю, наш дорогой Сократ хочет найти справедливость как математическое число, отлить ее в золоте и поместить в Пританее, где хранятся меры всех других вещей, — Аспасия скривилась.        — Я хочу найти истину, в которой не буду сомневаться.       — И что же тебя подтолкнуло к этому поиску? — Аспасия и Сократ смотрели только друг на друга, продолжали давно начатый разговор и никого не замечали вокруг. — Большой страх? Или большие амбиции? Найти абсолютную справедливость и избавиться от сомнений можно, только познав себя. А для этого нужно постоянно подвергать себя испытаниям. Радостью, горем, наслаждением, страданием, богатством, бедностью и любовью. Ты не найдешь справедливости, не познаешь себя, пока не узнаешь, какое преступление ты готов совершить и чем пожертвовать ради того, кого любишь.       Сократ нахмурился. Аспасия резко подхватила кубок и сделала большой глоток вина.       — Тут душно. Мне необходимо выйти на воздух. Вы развлекайтесь пока без меня. Как я и обещала, позже вас ждет сюрприз, — Аспасия встала, поддерживая живот.       — Глотатель кинжалов или чернокожая танцовщица, которую я видел внизу? — предположил Геродот, чем вызвал смех всех, кроме Сократа.        Анит так и не узнал, что за сюрприз Аспасия приготовила гостям. В зале не было душно — хорошая вентиляция, холод на улице. Но он тоже больше не мог усидеть на месте. Не мог слушать, как они рассуждают о государственном правлении и справедливости. Несколько раз Аниту казалось, что он ухватил суть: Аспасия вот-вот попросит Антифонта защищать Фидия на суде. Или договорится с Сократом и Геродотом, как его освободить и вывезти из города. В Сицилию, например. Но разговор вился змеей, и о Фидии все забыли. И чем дольше Анит их слушал, тем больше личных обид и незаконченных споров он видел за общими вопросами. Был ли кто-то из этих людей на самом деле другом Фидия? Волновала ли кого-то из них его судьба? Анит вспомнил пренебрежительные слова Софокла о Перикле. Кто из собравшихся был другом Перикла, кто — его врагом?       Анит спустился в большой зал. Обнаженная танцовщица закончила танец и упала на руки к купцу с золотой серьгой в ухе. На полу валялись подушки и кубки. Гетеры и мужчины были пьяны. Свистели, кричали, хохотали и считали вслух, когда купец перевернул танцовщицу на живот и начал шлепать ее по заднице.       Несмотря на холодную осень, Аспасия выбежала в сад в легком шелке и с обнаженными руками. В беседках, закутавшись в шкуры, малочисленные гости наслаждались игрой на кифарах и пением. Музыка то лилась спокойно, то взрывалась штормом.       Анит повернул к воротам и собирался идти домой, настроение веселиться пропало, когда из беседки вышел Лисикл. Аспасия обняла его за пояс и прижалась к нему всем телом. Удивило и заставило задержаться Анита не их внезапная близость, а то, как Аспасия задрожала. Она плакала? Анит скользнул в тень и подобрался ближе. Сейчас, наблюдая за Аспасией, он впервые задал себе честный вопрос. Из-за чего он чувствовал себя угнетенным: из-за опасности, которая нависла над Фидием, или из-за того, что Перикл, которого он обожествлял, оказался не всемогущ?       — Помоги мне, Лисикл. Я больше никому не могу доверять, — от слез голос Аспасии стал грубым и низким. — Суд признает Фидия виновным в религиозном нечестии. Решение суда высекут в камне и поставят на агоре. Каждый день афиняне и иностранцы будут видеть надпись, кричащую, что изображение Перикла оскверняет статую Афины-Девы. Ему припомнят Килонову скверну. Город и вся Эллада будут гудеть о лежащем на нем проклятии Алкмеонидов. Дельфы не останутся в стороне, они ведь его ненавидят, придумают пророчество о бедах, которые ждут Элладу, если Перикл не откажется от власти. Люди станут винить его во всех своих несчастьях и неудачах. Это погубит его. Я не могу этого допустить.       — Как мы и думали, обвинителя наняли Филаиды, — тихо и спокойно сказал Лисикл.       У Филаидов много денег — Анит вспомнил жемчуг на поясе Гермиппа, — если что-то случится с обвинителем, Филаиды купят нового. В Афинах сотни жадных доносчиков-сикофантов.       — Я сделаю всё, что ты захочешь, — шепнул Лисикл в волосы Аспасии.       Небо загремело. Анит повернулся к Городу и увидел в вспышке молнии золотой наконечник копья Афины.

***

      Аниту удалось сблизиться с Алкивиадом в начале зимы. Но случилось это совсем не так, как он себе представлял.       Когда ветер стал таким сильным, что даже шерсть не спасала диких зверей от холода, один из десяти астиномов, что следили за чистотой на улицах Афин, напился, заснул в переулке и замерз. Анит услышал новость от Писандра вместе с советом сходить к пританам и предложить себя на должность умершего. Обычно чиновников летом выбирал жребий. В случае внезапной смерти чиновника сообщение о поиске замены вывешивали на доске обвинений перед Пританеем. Иногда проходил месяц, и дежурные пританы успевали поменяться, прежде чем назначали нового чиновника. Писандр считал, что если Анит предложит свою кандидатуру до того, как вывесят объявление и начнут составлять списки кандидатов, то пританы с радостью выдадут ему медную табличку астинома. Во-первых, потому, что после выступления его в народном собрании имя его на слуху. Во-вторых, потому, что зима — темное время и у астиномов много работы.       Дохлые птицы, животные. Замерзшие пьяницы, бездомные и сумасшедшие.       Самого Писандра жребий в этом году определил в Коллегию одиннадцати. В народе этих чиновников называли палачами. Они приводили в исполнение смертные приговоры и забирали афинских граждан в тюрьму — пещеру под северным склоном Акрополя. По законам Драконта и Солона к смерти приговаривали убийц, воров, разбойников, которые похищали свободных людей и продавали их в рабство. И нечестивцев.       Возможно, в пользу назначения Анита еще сыграло и то, что в том месяце дежурили пританы из прибрежной филы Пандиониды. Многие из них дружили с отцом Анита. Многим отец ссужал деньги. Получив медную табличку астинома, Анит прошелся по агоре, ответил на приветствия и отправился выпить с новыми сослуживцами: Демоксеном и Эксимидом. Демоксен, худой и длинный, зимой обматывал ноги овечьими шкурами так, что они становились похожи на колеса телеги. Толстяк Эксимидон носил двойную войлочную шапку с меховыми хвостами, прикрывавшими шею и уши. Помянув умершего товарища, астиномы обсудили план дежурств и маршруты, по которым обходили город. Если астиномам нужна была помощь, они использовали государственных рабов-скифов или эфебов, дежуривших у ворот и храмов. Демоксен и Эксимидон помогли Аниту купить теплую одежду на агоре и посоветовали как гоплиту на службу взять с собой на дежурство раба, который будет носить за ним еду, мех с вином и исполнит в случае необходимости роль посыльного.       Когда Анит рассказал о своем новом назначении Фрасибулу, хитрый мальчишка сделал всё, чтобы Анит выбрал его в сопровождающие: раздел его после ужина, вымыл, оседлал бедра, смотрел в глаза, не отрываясь и не моргая, принимая и затягивая Анита в себя, приподнимался, опускался и ускорялся, подстраиваясь под вдохи и выдохи Анита.       В первую ночь Анит обошел агору, Керамик и Акрополь вместе с Демоксеном. На агоре вечный огонь мерцал через полуприкрытые медные двери Пританея. На Акрополе эфебы, охранявшие афинскую казну, жгли костры и согревались плясками, прыжками и рассказами о воинской выносливости и мужестве. В азарте юности мальчишки презирали теплую одежду. Фрасибул тоже наотрез отказался заворачиваться в шкуры как варвар. Ходил за Анитом с посиневшим носом и стучал зубами, расспрашивая раба Демоксена о том, как он прислуживал хозяину в военном походе в Беотию. Любопытство мальчишки не знало границ, он хотел знать все детали. Какие строительные инструменты нужны, чтобы строить осадную стену вокруг вражеских укреплений или города? Что использовать для строительства, если поблизости только каменистое плато, как в Элевсине? Как вытащить на берег корабль? Как часто нужно сушить дно? Как искать пресную воду? Когда лучше покидать лагерь, чтобы сходить на рынок? Сопровождал ли раб хозяина, когда тот грабил местные деревни? С точки зрения Анита, все военные походы похожи один на другой: месяцы плотничаешь и таскаешь тяжести, изредка развлекаясь охотой, грабежом и выходами в город, раз в полгода происходит сражение.       Когда ночной ветер начал выть и свистеть, дежурные астиномы нашли на улице мертвого старика. Осмотрели тело; не обнаружив ни ран, ни денег, приказали Фрасибулу и рабу Демоксена отнести успевший окоченеть труп в храм Асклепия и положить за оградой. Пусть завтра жрецы разбираются, чей дед или отец пропал. Если не разыщут родных, жрецы Асклепия организуют несчастному похороны.       На следующую ночь Фрасибул и раб Демоксена собрали целый мешок дохлых крыс за храмом Посейдона и на холме Ареопага. Анит считал, что крыс отравили. Демоксен говорил, что это проделки фессалийских колдуний. Вчера его на базаре обвесила одна фессалийка. Каждый знает, что все фессалийки — колдуньи, твердил Демоксен.       Еще через две ночи Анит услышал, как воры ломают стены — подмерзший кирпич-сырец хрустел, как сухие ветки, — и послал Фрасибула за скифами. Когда скифы прибежали на зов, в доме вспыхнул пожар, а хозяин, крепкий пятидесятилетний торговец, сам разобрался с грабителями: одному проломил голову, второго задушил. Мертвецов оставили за оградой храма Асклепия. Неподалеку от храма скулил и бился головой о стену щуплый сумасшедший старик. Анит окликнул его. Фрасибул взял старика за руку и попытался увести от стены. Старик обернулся и всадил нож мальчику в плечо. Раб Демоксена выбил нож. Анит подхватил Фрасибула на руки.       — Не нужно. Со мной всё хорошо. Отпусти. Я пойду сам… понесу сумки. Я не стану обузой. Поставь меня, увидишь, у меня хватит сил. — Фрасибул захлебывался волнением и выкручивался, пока Анит нес его к храму.       Жрец появился не сразу. Аниту пришлось поставить мальчишку, облокотить о стену и стучать в двери кулаками. Фрасибул не хотел показывать рану, смотрел на Анита умоляющим взглядом, клялся Зевсом, что его всего лишь оцарапали, просил прощения, клялся Аполлоном, что впредь будет внимательней и осторожней и больше не доставит никому неприятностей. Глупый мальчишка так испугался оказаться бесполезным и ненужным, что Анит прижал его к себе и нервно рассмеялся. Жрец, обвешанный золотом, с мягким голосом и виляющий при ходьбе бедрами, как женщина, промыл и перевязал Фрасибула. Каждое свое движение жрец сопровождал вздохами и ахами. Хлопал ресницами, гладил запястье Анита, объясняя ему, как часто менять повязку.       Услышав, что Анит не возьмет его в следующее ночное дежурство, Фрасибул обиделся так, будто Анит обещал его выгнать или выпороть. Анит не знал, чего ему хочется больше: утешить Фрасибула или выпороть за то, что стал таким капризным и избалованным.       Ночью, когда Анит вышел на дежурство без Фрасибула, в доме Леогора, родственника Антифонта, шла шумная гулянка. Кто-то из пьяных гостей открыл ворота, и по городу разбежались фазаны, которых Леогор содержал и выращивал специально для пиров. С десяток гостей, рабов, шутов, танцовщиц и музыкантов выбежали на улицу. Кричали, смеялись и предлагали награду каждому, кто поймает фазана. Страдающий зубной болью Демоксен послал за фазанами своего раба. В домах захлопали ставни, разбуженные шумом горожане ругались и любопытствовали. К Акрополю Анит вышел один. Черная скала сливалась с небом. Костер около Парфенона заменил залепленную тучами луну.       С западной стороны Акрополя раздались крики. Они совсем не походили на веселый гомон пьяных охотников на фазанов. Так гневно и испуганно кричал хозяин, обнаруживший в своем доме воров. И скулил вор за миг до того, как ему свернули шею.       Обогнув Акрополь, Анит увидел мечущиеся факелы. За решеткой тюрьмы выл и бесновался старик. В безумце Анит скорей угадал, чем узнал, Фидия. Перед решеткой Писандр и еще четверо из Коллегии одиннадцати прыгали, толкались и пинали что-то на земле. В стороне мялись охранявшие тюрьму скифы. Анит влетел в круг кричащих, рычащих, разгоряченных мужчин и увидел на земле скорчившегося мальчишку.       — Нет! Пантарк! Нет! — голосил Фидий. — Ради Зевса, оставьте его! Отпустите! Не-на-до!       — Нечестивец поминает богов! — Писандр расхохотался, показывая окровавленные зубы. Или он прокусил губу, или победитель Олимпийских игр в борьбе среди мальчиков сумел ударить его в челюсть.       Пантарк лежал на земле. Избитый, в рваном хитоне, без плаща, без сапог, он подтянул колени к груди и прикрыл руками голову. Анит схватил Писандра за плечо и увидел второго мальчика. Медноволосый мальчишка двигался слишком быстрого, чтобы можно было рассмотреть его лицо. Наверное, он тоже был на земле, откинут в сторону, закрыт скифами, потому Анит его не сразу заметил. Мальчишка выхватил у скифа палку и с криком бросился на Писандра и его приятелей. Невольно Анит вспомнил вопли раздираемого собаками Клиния. Алкивиад ударил избивающего Пантарка мужчину в лисьей шапке по спине. Мужчину с бычьей шкурой на плечах ткнул концом палки в живот. Алкивиад замахнулся снова, но Писандр перехватил палку. Мужчина в кожаном доспехе поверх шерстяной хламиды сбил Алкивиада с ног ударом в голову. Аниту показалось, он услышал хруст сломанной кости. Чтобы остановить Писандра, Анит обхватил его за плечи. Писандр двинул Анита локтем в челюсть и навис над Алкивиадом. Несмотря на сильный удар по голове, Алкивиад не потерял сознание и пытался подняться.       — Аристократический ублюдок, думал, ты выше законов! — Писандр опустил палку ему на бедра, Лисья Шапка приложил его палкой по спине.       Алкивиад откатился к Пантарку, вцепился в его плечи, хотел перевернуть, поднять, заставить двигаться. Выл и рычал. Когда Писандр снова замахнулся, Алкивиад бросился ему под ноги. Не отпустил и не перестал кричать, даже когда палка ударила его по спине. Кожаный Доспех врезал Алкивиаду ногой в бок. Анит бросился на Писандра всем телом и сбил его с ног. Они перелетели через Алкивиада, толкнули неподвижного Пантарка. Рухнули к ногам обутого в овчину человека. Анит вцепился в шею Писандра. За его спиной выл Алкивиад. От боли? От ярости?       На шум примчались отставшие от Анита астиномы и рабы. Появились повизгивающие, икающие, хрюкающие и истерично смеющиеся надушенные и пьяные гости Леогора.       — Это же Алкивиад, воспитанник Перикла! — флейтистка всплеснула руками и завалилась на музыканта.       — А это Пантарк, увенчанный венком в Олимпии! — закашлял мужской голос.       Анит приложил Писандра затылком о землю и обернулся. Лисья Шапка, один из одиннадцати, уселся на Алкивиада верхом, тянул за волосы, выкручивал руки. Мальчишка пытался вырваться, ударить ногами и затылком и выл как раненое животное. В глазах вместе с отблесками факелов светилось безумие и отчаяние. Такая же черная дыра зияла в глазах Фидия. У него больше не было сил кричать, он сполз на землю у решетки и трясся от рыданий.       Откинув Писандра, Анит подполз к Пантарку. Правая сторона лица мальчика была залита кровью.       — Он жив? — кто-то приблизил к голове Анита факел, позволяя лучше рассмотреть увечья.       Должно быть, Пантарк получил дубинкой в лицо. Удар пришелся сбоку, нос уцелел, но правый глаз вытек.       — Он дышит! — Демоксен оказался проворней Анита, склонил лицо над губами мальчика, ощупал тело.       Правая кисть Пантарка была вывернута и раздроблена.       — Жив! Несите его в храм Асклепия.       — Разойтись.       — Они хотели освободить Фидия!       — Мальчишки подожгли мусор, чтобы отвлечь внимание стражи.       — У них были лом и лопата, чтобы выломать решетки!       — Они сломали челюсть одному из Коллегии одиннадцати! Государственному чиновнику, который исполнял свои обязанности.       Вокруг Анита голосили, носились и толкались люди. Свободные и рабы. Прижатый к земле Алкивиад извивался и выл. Он не узнал Анита, когда тот подполз к нему. Попытался укусить, когда Анит взял его измазанное слезами и кровью лицо в ладони.       — Свяжите его и отнесите к Периклу, — буркнул кто-то за спиной Анита.       — Нет! Лучше в храм Асклепия. Пусть осмотрят его. Может, что сломано, — закричала флейтистка из дома Леогора.       — Похоже, он сошел с ума…       — Что с Пантарком? Он будет жить? — к Фидию вернулся голос. Высокий, плаксивый и чужой.       Анит не смотрел в их сторону, гладил Алкивиада по щекам и волосам, шептал утешения.       — Ты мне заплатишь, Анит, — Писандр встал рядом, ощупывая кровоточащий затылок. — Тварь неблагодарная. Ты напал на меня. Я подам на тебя в суд. Заберу у вас с отцом половину рабов!       — Пожалуйста, пожалуйста, дайте мне взглянуть на него последний раз, — плачущий Фидий тянул дрожащие руки через решетку.       Алкивиад дернулся в руках Анита и Лисьей Шапки и потерял сознание.       Рабы астиномов осторожно подняли на руки Пантарка и поднесли к решетке, позволили Фидию погладить его грудь и поцеловать сломанную руку.       — Слезь с него, — Анит столкнул Лисью Шапку с Алкивиада и взял мальчика на руки.       Из одежды на нем, как и на Пантарке, был только рваный хитон. Вряд ли в такой холод они вышли из дома без плащей и обуви. Член Коллегии одиннадцати с бычьей шкурой на плечах, ощупывая вывихнутое плечо, поплелся к храму Асклепия следом за Анитом. Шатался, всхлипывал и сплевывал.       — Нужно сообщить Периклу! Пошлю за моим личным лекарем. Иди скажи Леогору, чтобы прислал своего лекаря! — Гости богача, танцовщицы и музыканты протрезвели. Распахнули ворота храма, постучали в двери, помогли манерному жрецу застелить шерстяными одеялами каменный пол, прежде чем опускать на него мальчиков. Нагрели воду, жгли благовония и приносили жертвы. Леогор прислал не только лекаря, но и петуха для жертвенника Асклепия.       — Бедный, бедный мальчик, — танцовщица в полупрозрачном платье вытирала посиневший от холода нос. — Когда он сошел с корабля после Олимпии, друзья Фидия подняли его на руки. Носили по порту… Пантарк так заливисто смеялся. Смех его был слаще самой прекрасной музыки.       — Неужели он сошел с ума? — музыканты шептались рядом с Анитом, разглядывая Алкивиада. На его плечах и бедрах виднелись длинные багровые полосы от дубинок, хуже всего были гематома на виске и распухшее ухо. Жрец Асклепия смыл кровь и перевязал голову Алкивиада льном.       — Я играл на флейте, когда Алкивиад танцевал на прошлых Панафинеях. Мы с ним из одной филы, — молодой безбородый музыкант протер глаза. — На репетициях он быстрее всех запоминал движения. Все говорили, что судьи присудили нашей филе победу, потому что влюбились в него. Потрясая в танце копьем, он прыгал выше всех других мальчиков.       Алкивиад застонал и скривился, но не пришел в себя.       На стене храма Асклепия висел сарматский панцирь. Распиленные на части копыта лошадей, соединенные лошадиными жилами, наступали друг на друга, как чешуйки на сосновой шишке.