Неистовство влюбленных

Мы живем не как хотим, а как можем. Древнегреческая пословица 434 год до н.э.       — Перикл отправил Пантарка в Олимпию, к родственникам Фидия, которые ухаживают за статуей Зевса, — Алкивиад появился в Ликее через пять дней после избиения.       Когда мальчики вокруг него читали Гомера и Гесиода, он смотрел на лысые верхушки деревьев. Когда его ровесники занимались гимнастическими упражнениями, кутался в толстый шерстяной плащ и дрожал. Его раны быстро заживали, но он всё еще был слаб и бледен.       Анит не отходил от Алкивиада ни на шаг. Приносил ему разбавленное вино, надевал венки на голову, стоял за его спиной, когда мальчишки совершали жертвоприношения после занятий. Своим уверенным и настойчивым покровительством он оттеснил в сторону Крития и легко разлучил их с Алкивиадом.       Завсегдатаи Ликея, как и весь город, обсуждали смерть Фидия. Одни говорили, что Фидий принял яд. Подкупил стражей и предпочел смерть, чтобы не доставлять неприятностей Периклу. Другие распускали слухи, что Фидию помогли умереть. Винили Перикла, Аспасию, Никия, Филаидов и даже Клеона. Анит избегал этих разговоров. Его отстраненность и ухаживания за Алкивиадом не остались незамеченными. Проходя мимо портика, Анит не без удовольствия отмечал зависть и любопытство в глазах других мужчин.       Так продолжалось десять дней, а на одиннадцатый Алкивиад пошел вместе с Анитом от Ликея к городским воротам. Естественно и просто, будто они были давними друзьями.       Анит не хотел обсуждать с Алкивиадом смерть Фидия. Он вообще не знал, о чем с ним говорить. Наслаждался его близостью и не переставал рассматривать, испытывая нарастающее воодушевление и радостное возбуждение.       Для зимы день выдался удивительно солнечным. Траву покрывал иней. В редких лужах, колеях от повозок и следах копыт мулов блестела тонкая корка льда. В светлом небе кричали голодные пирейские чайки. Основания памятников героев и могильных камней поросли мхом. Под ногами сновали мыши. На развилке дорог перед городскими воротами, как всегда, было полно крестьян со скотиной и телегами.       Раб-фракиец, приставленный к Алкивиаду, поднял с земли отсыревшую ветку и принялся снимать с нее кору длинными ногтями.       — Его зовут Зопир? — спросил Анит, лишь бы что-то сказать. — Странное имя. Но мне кажется, я где-то его слышал.       — Ты слышал его от Геродота, — Алкивиад встретился с Анитом взглядом. — Прошлой зимой он рассказывал о своем друге, персе Зопире, поселившемся в Афинах. Впрочем, на родине и его, и нашего раба звали иначе. Зопир — это перевод на греческий персидского имени, которое означает «живой огонь».       — Так твой раб верит в… — Анит забыл имя иностранного бога.       — В Зороастра, — Алкивиад внимательно посмотрел на него. — Законы афинян не запрещают поклоняться и приносить жертвы другим богам. Смертью карается колдовство и оскорбление Олимпийских, Делосских и Дельфийских богов.       Анит прикусил язык и проклял свое глупое любопытство. Не стоило касаться темы религии после того, как Анаксагора и Фидия обвинили в нечестии.       Он собирался проводить Алкивиада до дома Перикла и удивился, когда Алкивиад захотел прогуляться по агоре. В тот день они больше ни о чем не говорили. Зато все на агоре видели, как Анит угощает вином и сладостями Алкивиада, рассматривающего на рынке конные упряжи, медные колесницы, милетские кровати и троны, шелка, амфоры, птиц в клетках и овец на привязи. Он останавливался у каждого прилавка. Трогал, гладил, щипал, тер, приподнимал и взвешивал в ладонях, осматривая выставленные вещи со всех сторон. Торговцы хвалили красоту и вкус мальчишки, шутили с Анитом и кричали ему вслед, что он скряга, если не покупает подарки своему красивому любовнику. До наступления темноты Анит и Алкивиад варились в нестихающем гомоне и хаотичном беспорядке рынка: согревались теплом животных и людей, пропитывались их запахами, глохли от криков свободных и рабов, прислушивались к музыке и песням, смотрели на танцы афинян и иностранцев. На закате Алкивиад впервые за долгое время улыбнулся. На щеках его появился румянец.       В другой день Алкивиад захотел прогуляться в Пирей. Зимой корабли торговцев редко заходили в гавань. До вечера Анит и Алкивиад пили вино и ели медовые лепешки, глядя, как в Фалерской гавани латают и пропитывают маслом дно триер. На выпирающих в море мысах прыгали рыбаки. Большими и маленькими сетями они ловили рыбу, собирали устриц и раков. В прошлый визит к Саламбкхо Анит ел прекрасную наваристую похлебку из морских моллюсков. По милетскому рецепту в бульон добавили толченые раковины.       Весь конец зимы и начало весны Анит гулял с Алкивиадом после занятий в Ликее. Узнал, что из всех сладостей ему больше всего нравится засахаренный имбирь. Когда в порт прибыли первые торговые суда, Алкивиад отказался идти в Ликей. Под присмотром Анита он целый день провел на конном аукционе. Гладил лошадей, наблюдал за рабами, убирающими навоз, слушал, как торговцы нахваливают скакунов и кобылиц, дают советы о тренировках и уходе за жеребцами. Во время многолюдных торгов Алкивиад то кивал, свистел и хлопал в ладоши, вместе с другими зеваками одобряя цену, то, вопреки настроению толпы, хмурился и недовольно кусал губы.       Все эллины любили лошадей. Анит чувствовал себя необыкновенно счастливым, щедрым и могущественным, когда привел Алкивиада в конюшню друга отца. Они взяли двух лошадей, выехали из города через Фалерские ворота и без остановок домчались до Элевсина. Каменистое плато вокруг храма сияло на солнце. Весь год, кроме дней элевсинских праздников в конце лета, святилище стояло закрытым. Оставив лошадей отдыхать, Анит и Алкивиад принесли жертвы на алтарь Триптолема. У них не было с собой ни зерен, ни колосьев. Анит капнул на жертвенник вино, Алкивиад положил засахаренный корень имбиря. Мелкое отступление от традиций, быстрая скачка, близость Алкивиада вскружили Аниту голову. Заметив в медных волосах Алкивиада светлые пряди, он протянул к ним руку. Вспоминая, как выгорают волосы Алкивиада летом, Анит стряхнул пыль с его головы. Алкивиад не отстранился, даже когда Анит накрутил его локон на палец. Контраст между темными глазами Алкивиада и его светлыми волосами ослепил Анита. Он прижал Алкивиада к стене старого храма и поцеловал. Он знал, что мальчишка умеет целоваться, но не ожидал, что разомкнуть его губы и проникнуть языком между ними будет так легко.       Вернувшись в Афины, Анит и Алкивиад спешились у Двойных Фриасийских ворот. Вместе с лошадьми влились в толпу людей и животных, текущую из Керамика на агору. Крики, музыка, блеяние овец и ржание лошадей. Под платанами прорицатель голосил о проклятиях. Его писклявый голос тонул в бое тимпанов. Между прилавками плясали бродячие артисты. К врачу несли на носилках больного старика. Фокусник глотал ножи. Рапсод у статуи богини мира читал Гомера, собрав вокруг себя с двадцать зевак.       Анит чихнул — недавно зацвели фиалки — и увидел выходящих из пританея Калия и сицилийских послов. Торговцы венками для пиров и жертвоприношений показывали на послов пальцами, обсуждали договор Афин с Леонтинами и Регием. Афины обещали сицилийским городам помощь в борьбе с коринфской колонией Сиракузами, а значит, скоро пританы вынесут на обсуждение народного собрания вопрос об экспедиции в Сицилию.       — По пути в Сицилию афинянам понадобятся остановки, — Анит повторил то, что слышал на агоре и в Пирее. Сердце всё еще колотилось после верховой езды. Собственное тело казалось таким же горячим, как взмыленная лошадь рядом. — Удобнее всего было бы остановиться в гаванях Мегар или Керкиры. Но Мегары и Керкира не пустят к себе афинские корабли.       Как и все эллины, афиняне плавали вдоль берегов и не отходили без необходимости в открытое море. Клеон говорил, что одной из причин нападения Перикла на Самос был сильный самосский флот. Теперь, после падения Самоса, второй по силе морской державой после Афин считалась Керкира. По мнению Клеона, афинянам следует присвоить себе керкирский флот, если они хотят удержать свой статус хозяев морей.       — Кроме портов Мегар и Керкиры афинскому флоту понадобится стоянка на италийской стороне, — продолжил рассуждение Анита Алкивиад. — Во время пересечения большого ионического залива корабли рассеются. Большому флоту не удастся сохранить боевой порядок. Нужен будет остров-стоянка, где флот сможет собраться. Если сиракузцы займут остров Таранта, они встретят афинские корабли по одному и потопят их.       Анит никогда не слышал о Таранте.       — Или афинянам придется рискнуть и пристать к одному из островов Сатиридов. Их множество в ионическом море, — Алкивиад посмотрел на Анита и хитро улыбнулся.       Анит догадался, что речь идет о какой-то шутке, но у него не хватило ума и сообразительности ее понять. Ничего не оставалось, как ухватиться за знакомое слово.       — Сатириды — это острова сатиров?       — Ты не помнишь, что о них говорил Геродот, — Алкивиад покачал головой, уже не улыбаясь, а смеясь. — Однажды корабль карийских купцов направлялся в Италию и сбился с пути из-за сильного ветра. Карийцев занесло во внешнее море, по которому они никогда не плавали. Вокруг появилось много пустынных островов. Оказалось, что на этих островах живут дикие люди. Сильные, поджарые, с длинными хвостами. — Алкивиад понизил голос: — Завидев корабль, местные хвостатые жители быстро влезли на него, не испуская ни единого звука. Ты ведь знаешь, что карийцы всегда славились своей смелостью и воинственностью? — Алкивиад прищурился. Анит кивнул. Мальчишка облизал губы. — Так вот, местных хвостатых дикарей было так много, что карийцы оказались перед ними бессильны, как женщины. На каждого карийского моряка накинулось по четверо дикарей. — На щеках Алкивиада появились ямочки. — Сатиры насиловали карийцев пять дней. И не только так, как это позволяет природа, но втискиваясь вдвоем и втроем в одно отверстие.       Лица обоих и без того горели от ветра и скачки, теперь Анит явственно почувствовал зуд в паху. Мальчишка играл с ним. Дразнил, заводил, притягивал, соблазнял. Своим видом, движениями, а теперь еще словами. Алкивиад будто проверял силу своего очарования. А заметив удивление и возбуждение в глазах Анита, пьянел от чужого внимания, как от неразбавленного вина.       Аниту нравилось общаться с Алкивиадом на равных. Он сделал достаточно, чтобы стать его другом. Но существуют вещи, в которых мужчина должен вести, взять на себя роль наставника и учителя мальчика.       Анит мог уступать дерзкому аристократическому мальчишке в знаниях об островах в Ионическом море, но в плотских наслаждениях опыта у него было больше. Если Алкивиад настроен играть, Анит его переиграет.

***

      Зопир был всего лишь старым фракийцем. Избавиться от него было проще простого. Когда Анит и Алкивиад прогуливались верхом, раб ждал в конюшне. Когда поднимались на Акрополь, у раба сбивалось дыхание и он отставал. Старик-фракиец забавно налетал на прилавки и сшибал с ног прохожих, если Анит хватал Алкивиада за руку и увлекал за собой. Пробежав один или два перекрестка, Анит толкал мальчишку в нишу между домами и целовал. Алкивиад подавался навстречу, раскрывался, льнул к нему быстро колотящимся сердцем, потными ладонями и напряженными бедрами. Он так легко и ярко возбуждался, что Аниту приходилось себя сдерживать, чтобы не задрать хитон ему прямо на улице.       — Послушай, — Анит оторвался от губ Алкивиада и заглянул в его расширенные глаза.       В этот раз они укрылись за гробницей Калоса. Недалеко от храма Асклепия, в который Анит принес Алкивиада после избиения. Сколько раз Анит видел здесь мужчин, целующих и лапающих мальчиков? Гробница Калоса притягивала мужчин и мальчиков не меньше жертвенника Эрота перед Ликеем. Согласно одной из любимых легенд эллинов, Калос был прекрасным юным любовником великого скульптора Дедала. Дедал задушил Калоса в приступе ревности и должен был бежать из Афин на Крит, где попал в рабство.       — Я хочу тебе кое-что показать. — Анит видел свое отражение в черных глазах Алкивиада.       — И что же это? — От поцелуев его губы были ярче карфагенского пурпура.       — Иди за мной. — Анит сжал его руку и увлек вверх по улице.       Мимо распахнутых дверей лавок, разложенных на земле и телегах овощей, мотков шерсти, ножей, расписных горшков, мимо жаровен с шипящим мясом, под развешенными на веревках колбасами, венками и тканями, сквозь толпу стариков-болтунов.       — Ты хочешь показать мне свой дом? — Алкивиад слабо сжал его пальцы.       Анит улыбнулся. Милый, умный мальчик. Послал раба шпионить за Анитом? Расспросил людей на агоре? Неважно, откуда он узнал о доме Анита в Афинах.       — Анит?       Уже можно было не бежать. Зопир не найдет их.       — А ты хочешь посмотреть, как я живу? — Анит остановился и заглянул ему в глаза.       — Я…       — Хотел бы, но боишься?       — Я не боюсь тебя, — фыркнул Алкивиад.       — Боишься, что я на тебя наброшусь, — Анит хищно оскалился, — как сатиры на карийских моряков?       Алкивиад усмехнулся и попытался вырвать ладонь из руки Анита, но тот не отпустил.       — Я всего лишь покажу тебе то, что ты хочешь увидеть.       Кто бы отказался от такого подарка? Анит бы никогда. И Фрасибул тоже. Все мальчишки одинаковы. Их нужно подтолкнуть. Их любопытство — как огонь в жаровне: вспыхивает мгновенно и горит ярко.       Алкивиад смотрел с сомнением и недоверием.       — Держись позади меня на пять шагов. Я оставлю ворота приоткрытыми. И ты не закрывай их, на случай, если вдруг захочешь уйти, не досмотрев представления до конца.       — Представление?       — Ага, совсем как у Перикла на пиру. — Анит вспомнил Аспасию, прижимающуюся к Саламбкхо.       — Ты пригласил к себе шлюху?       — Лучше.       — Мальчика?       — Ты так же сообразителен и умен, как и красив, — посмеялся над ним Анит. Ему больше не нужно было удерживать Алкивиада за руку, мальчишка шел за ним, как ослик на привязи. Наступал на пятки и задавал глупые, детские вопросы: что ты хочешь мне показать? Что собираешься делать? Этот мальчик… кто он? Твой раб? Шлюха?       Анит обернулся и положил указательный палец на губы Алкивиада. Самое время поставить его на место.       — Когда ты взволнован, ты становишься отвратительно болтливым.       Он видел: Алкивиад разрывался между желанием уйти и остаться. Кажущуюся грубость Анит сменил нежностью, с Фрасибулом это всегда хорошо работало. Он погладил Алкивиада по щеке и улыбнулся:       — Расслабься. Я ни к чему никого не принуждаю.       Фрасибул. После зимнего ранения он не любил сидеть дома, днем уходил гулять по верхнему и нижнему городу. Два дня назад Анит запретил ему выходить из дома без разрешения. Фрасибул никогда его не подводил.       Ворота скрипнули. С груши в саду взметнулась птица. Фрасибул был с рабами за домом. Мешал и пробовал мясо с бобами.       — Хочешь вина? — Фрасибул улыбнулся Аниту.       — Да. Бери амфору и идем в зал.       Внутри было сумрачно и душно, пахло прогорклым маслом. Анит отодвинул занавеси, впуская в комнату солнце и свежий ветер. Лишь краем глаза взглянул на Алкивиада, притаившегося между стеной и кустарником крыжовника.       Фрасибул поставил амфору на пол перед кратером.       — Не разбавляй. — Анит присел на колени, наклонил амфору над чашами, в которых плавали крошки вчерашнего ужина.       Как же красиво Фрасибул двигался. Естественно, плавно, решительно. Дома он носил короткий хитон с открытым плечом. На месте пореза остался розовый росчерк. Анит поцеловал его. Фрасибул улыбнулся. Сделал большой глоток вина, вытер губы рукой. Заговорил. Что-то о слухах, Сицилии, войне Коринфа и Керкиры. У керкирян сто двадцать триер, представляешь? Керкиряне взяли Эпидамн и перебили коринфский гарнизон. Анит не слушал, любовался его губами, розовеющими щеками, тонкой шеей, окрепшими за зиму плечами и руками. Ощутил укол волнения и огляделся. Он хотел, чтобы Алкивиад тоже любовался Фрасибулом. Увидел всё, что произойдет, в деталях, подробностях и с наилучшей стороны. Стоит передвинуть ложе. Поставить слева от окна и развернуть. Или ложе им вовсе не нужно? Фрасибул сидел на полу, в спину и затылок ему било весеннее солнце. Анит подполз к нему и поцеловал. Очень медленно заправил волосы за ухо, спустил с плеча хитон, оголил спину, погладил лопатки и поясницу. Мистерия, пьяное шествие, карнавал. Анит — актер на сцене. Пифия над трещиной в земле. Он выпил кикеон. Одурманен и готов для откровения. Пусть он не видит будущего, но, кажется, научился угадывать чужие чувства и мысли — он ясно представлял себе возбуждение, удивление, любопытство и растерянность Алкивиада.       Фрасибул взъерошил волосы на затылке Анита, что-то шепнул на ухо, рассмеялся. Первый взял его член в ладонь. Анит вдруг посмотрел на него со стороны. Когда его мальчик стал таким опытным и развратным?       — Не торопись, милый. — Анит укусил его за ухо.       Фрасибул убрал руки от его паха, обнял за шею, прижался к щеке, шевельнул губами, будто хотел что-то сказать. Громко вздохнул, когда Анит снял с него хитон. Потерся своим влажным горячим возбуждением о живот Анита. Анит положил руки ему на задницу, вжал пальцы в кожу, раздвинул ягодицы, вынуждая Фрасибула прогнуться, подставиться солнечному свету и выставить себя напоказ перед единственным зрителем, о котором знал только Анит. Он тискал и мял ягодицы Фрасибула, забирался пальцами между ними, похлопывал по дырке, проникал внутрь. Слишком сухо и горячо. Фрасибул морщился и тяжело дышал, но не возражал и не торопил, готовый удовлетворить любое желание Анита.       — Подай лампаду, — шепнул Анит.       Лампа стояла на столе. Фрасибулу не нужно было вставать, лишь сползти с Анита и протянуть руку. Так он оказался боком к окну. Притаившийся в саду мальчик не мог не видеть покачивающийся между его ног возбужденный член. Возбуждение Фрасибула было красивым, длинным, гибким, немного загнутым влево и кверху.       Смочив пальцы маслом, Фрасибул вопросительно взглянул на Анита. Он всегда старался ему понравиться, угодить и предвосхитить любую просьбу.       — Иди сюда, ляг на спину, — Анит похлопал по полу рядом с собой. Спохватился, стянул козью шкуру с ложа и постелил под мальчика.       Фрасибул не просто лег на спину — раскинул ноги в стороны и согнул колени. Анит взял его за руку, толкнул его пальцы ему между ног. Любовался блеском кожи, розовыми краями дырки и румянцем, разливающимся по груди и лицу Фрасибула.       — Встань скамеечкой.       Пока мальчишка переворачивался, поднимался, придвигался ближе и пытался поймать его взгляд, Анит гладил его бока, спину, задницу. Запутав руку в его длинных волосах, Анит бросил их Фрасибулу на лицо, потянул пряди на макушке, заставил его опустить голову, потом снова вздернул его лицо к потолку и толкнулся внутрь. Низ живота вспыхнул, голова закружилась, перед глазами поплыло. Только теперь Анит осознал, как сильно распалил себя игрой на публику. Стремясь успокоиться, он вцепился в бедра Фрасибула, не позволяя ему двигаться и удерживая его раскрытым на головке своего члена. Мальчишка задрожал, попытался насадиться или вырваться. Наконец, не в силах ничего изменить, не справляясь с напряжением, уткнулся лбом в пол.       Анит перевел дыхание и двинулся вперед. Впечатал во Фрасибула бедра, качнулся, бросил последний взгляд в окно. Он больше не понимал, зачем всё это затеял. Больше не хотел ничего и никого, кроме мальчика под собой. Фрасибул оттолкнулся от пола, выпрямил руки, выгнулся как лук, подался всем телом назад — то ли хотел опрокинуть Анита, то ли пронзить себя им, — и вскрикнул, удивленный собственной силой и прытью. Вызвал у Анита смешок — хищный, довольный, — вынудил его вколачиваться сильнее и грубее, заставил прижимать себя к полу и хватать за запястья. Кончая, Анит мазал губами по щеке Фрасибула. Излившись, перевернулся вместе с Фрасибулом на бок. Нашел губы мальчика и стиснул его член. Давил и тер, пока он не запульсировал и не залил руки горячим и вязким.       Анит перекатился на спину. Закрыл глаза и улыбнулся, бездумно и удовлетворенно, прислушиваясь к дыханию Фрасибула, крикам птиц и вою мулов за воротами.       — Я принесу воды. — Фрасибул поднялся на ноги и направился к двери. Как обычно, прежде чем одеться, спешил смыть с себя сперму и пот у колодца.       Анит потянулся до хруста в спине и пошел за ним.       Они смотрели друг на друга и не двигались. Фрасибул в шаге от двери дома, Алкивиад в двух — от ворот. Оба пунцовые и задыхающиеся. Анит ощутил укол досады и раздражения. Неужели Алкивиад не мог быть осторожнее и подождать в укрытии еще немного?       Несколько мгновений Алкивиад смотрел в глаза Фрасибула, потом скользнул взглядом по его животу и бедрам и уставился на еще не полностью опавший член Анита. Тяжело сглотнув, Алкивиад дернул уголком губ и рассмеялся. Приступ смеха, как желудочные колики, заставили его согнуться и схватиться за живот. Как пьяный ищет опору, он нащупал створку ворот и вылетел на улицу.       Анит улыбнулся. Его мальчики. Красивые, чувствительные, любопытные, доверчивые, упрямые, сильные и впечатлительные. Вздорные жеребцы, которых нужно укротить, объездить и воспитать.

***

      У Лика, отца Фрасибула, лоб был морщинистым, как ладонь. С правой ноги он шагал шире, чем с левой. Потому, когда он разглядывал дом Анита, казалось, что он прихрамывает.       — Слава богам, моему сыну не пришлось голодать и спать на камнях, он сумел найти себе богатого и щедрого покровителя. — Лик не был в Афинах девять или восемь лет. Два дня назад сошел с корабля, узнал о смерти жены, спросил о сыне у старейшин фратрии. Анит и не знал, что Фрасибул общается с людьми из своей филы, хотя это было естественно, если мальчик хотел, чтобы в восемнадцать лет его внесли в списки граждан.       Фрасибул прислуживал Лику и Аниту за столом. Разливая вино, с горящими глазами внимал историям отца. Вместе с коринфянами Лик осаждал Эпидамн. Когда керкиряне взяли город, коринфяне отступили и распустили наемников. Сейчас коринфские полководцы собирали силы и деньги для новой атаки.       — Они послали глашатых просить помощи в Спарту, Дельфы и Фивы. — Лик разломил гранат и засунул половину в рот. — Спартанцы пришлют воинов. Дельфы подарят коринфянам хорошее пророчество. А Фивы откупятся деньгами. Они всегда щедро приплачивали наемникам. В свое время я хорошо заработал в Беотии. Лет пятнадцать назад я отправился с афинским гарнизоном в Орхомену. Тогда Беотия еще принадлежала афинянам. И они держали гарнизон в каждом ее крупном городе: Фивах, Охромене, Делии, Коронее. Платили мне тогда три обола, еще два — моему рабу, чтобы он обеспечивал нас едой. Через год охраменские олигархи сговорились со спартанцами и решили устроить переворот. Для этого они подкупили наш гарнизон, заплатив в три раза больше, чем платили нам Афины. А захватив Орхамен, олигархи пообещали нам еще в два раза больше денег, если мы присоединимся к их ополчению и поможем выгнать афинян из Фив и Делии. Мы год просидели под стенами Фив; после одной стычки, в которой погибли всего десять наших, афинский гарнизон в Фивах сдался. Говорили, что всё решили деньги. Афинянам в Фивах тоже хорошо заплатили. А через год в Беотию заявился афинский полководец Толмид. Он привез с собой деньги. Потому я покинул олигархов и в битве при Коронее сражался против них на стороне афинян.       Сейчас у Лика в карманах гулял ветер. Заработанные при Эпидамне гроши он растратил на шлюх и выпивку в Коринфе. В Афины он приехал не столько, чтобы повидать сына, а чтобы разведать, не нужны ли наемники афинянам.       — Жаль, не успел к походу на Самос. Мой приятель служил гребцом, привез с Самоса восемь серебряных чаш и одну золотую. Когда Перикл наконец взял остров, он разрешил своим людям пять дней грабить горожан.       Период штормов закончился, корабли снова выходили в море, наемнику было легче найти работу. У Лика было много приятелей среди моряков и воинов. Одни собирались в Ионию, мечтая наняться в войско персидского сатрапа. Другие звали Лика в Македонию и Фракию.       — Ходят слухи, что афиняне ведут тайные переговоры с Керкирой. Хотят помочь керкирянам в их войне с Коринфом за Эпидамн, а заодно сделать Керкиру своим союзником. Только я не верю, что керкиряне согласятся. Они презирают всех ионийцев, а афинян считают самыми подлыми из выходцев с Ионии.       Анит не возражал, когда вечером Лик захотел забрать Фрасибула в город. Пройтись с сыном по гетерам, познакомить с друзьями. Анит считал, что мальчику это пойдет на пользу. После встречи с Алкивиадом Фрасибул выглядел мрачным и задумчивым. Анит догадывался, в чем дело. Мальчишка хотел бы поменяться с Алкивиадом местами, быть тем, кто смотрит, а не тем, чью уязвимость и зависимость демонстрируют, как товар на рынке. Гетеры подарят ему утешение.

***

      Пять дней Алкивиад не появлялся в Ликее. На шестой Анит перехватил на агоре кухарку Перикла, когда она покупала овощи. Толстая рабыня с огромными детскими наивными глазами отмалчивалась и уходила от ответа. Отказалась от обола, двух, шести. Но взяла драхму и сказала, что Алкивиад уже семь дней не появлялся дома. Анит встревожился и отправился к Аспасии. Вспомнил историю с Клинием, уверил себя, что, если с мальчиком что-то случилось, только Аспасия расскажет ему правду. Она смогла спрятать раненого Клиния в своем пирейском доме, заставила всех поверить, что он уехал к родственникам, обманула Алкивиада, уговорила Перикла наказать сыновей.       Аспасия встретила его в саду. Анит слышал, что в конце зимы она родила девочку. Теперь, глядя на нее, нельзя было предположить, что ее прекрасного лица и тела когда-то коснулась беременность. Перед облаченной в красное Аспасией стояли серебряные блюда с виноградом и гранатами и кубок с вином. Тонкая полупрозрачная ткань навеса трепетала от ветра. Шелк подушек ловил лучи заходящего солнца. Запах лимонов, бергамота и роз смешивался с запахами пирейских водорослей и рыб.       — Мне жаль, Анит. Я знала, что ты сблизился с Алкивиадом в последнее время, — Аспасия погладила его по руке. — Лучшего друга, чем ты, я для Алкивиада и не желала. Ты рассудителен, благочестив и спокоен. Я искренне надеялась, что твои ухаживания и расположение уравновесят нервный и вспыльчивый нрав мальчика.       Золотой пояс обнимал ее тонкую талию. Золотая диадема повторяла форму шлема Афины-Девы, созданной Фидием.       — Мы ищем Алкивиада повсюду. Я понимаю, что ты тоже обеспокоен и не можешь остаться в стороне. Поговори с моими ищейками; если у тебя есть подозрения или мысли, где искать мальчика, можешь использовать моих людей, когда и как посчитаешь нужным. Все расходы я возьму на себя.       Анит знал, что у Аспасии разветвленная сеть информаторов в нижнем и верхнем городе. Пока гетеры водили дружбу с иностранцами и знатными афинянами, десятки рабов и свободных исполняли поручения Аспасии, были ее ушами и глазами на агоре, в судах и в народном собрании, на совещаниях старейшин в филах и фратриях, в палестре и на репетициях хоров — везде, где открыто собирались афиняне. Музыканты и танцовщицы доносили Аспасии, какие разговоры ведут аристократы и богачи на попойках за закрытыми дверями.       Анит не сомневался, что люди Аспасии нашли бы беглых рабов быстрее скифов, которых он нанимал у государства. Но время шло, и никто из ищеек Аспасии ничего не узнал об Алкивиаде.       Из речей Перикла Анит знал: в Афинах тысяча двести всадников, тринадцать тысяч гоплитов, шестнадцать тысяч стариков и эфебов, они не годятся для военного похода, но могут охранять город в случае опасности. Кроме граждан, в Пирее и Афинах жили около тридцати тысяч метеков. Каждый день в гавань Пирея прибывали корабли, на землю сходили сотни иностранных купцов. В светлое время дня все эти люди толпились на площадях и около храмов, делились слухами и сплетнями. Обсуждали падеж скота, нашествие саранчи, грызунов, нападения волков, несчастные случаи, драки, убийства, воров, цены и налоги.       После исчезновения Алкивиада прошло двадцать дней. Анит мало ел и спал и много пил. Он стал раздражительным и вспыльчивым. Скорей всего, с мальчишкой произошел несчастный случай. Он свалился в пропасть в горах Парнаса, сломал шею, утонул в Илисе. Сорвался с обрыва в море. Однако никто не видел, чтобы Алкивиад выходил из городских ворот. Рыбаки не видели его в Пирее, менялы и карманники не заметили его в порту. В доме Перикла нетронутыми остались дротики, сети, собаки и лошади для охоты. А также серебряные кубки и посуда, они понадобились бы мальчишке, если бы он захотел сбежать. Его друзья — Критий, Ферамен — в палестре ходили угрюмыми, нервничали и устраивали драки. Анит присутствовал, когда по просьбе Аспасии мальчишек расспрашивал Конн. Конн, фиалковенчанный сладкоголосый кифадер, победитель Олимпийских и Пифийских музыкальных состязаний, два дня после занятий в Ликее до темноты изводил Крития и Ферамена вопросами. Анит узнал, что Алкивиад ни разу за полгода не обсуждал с друзьями своих отношений с Анитом, даже не упоминал его имени при них. Критий признался, что его пугали, смущали и отталкивали перепады настроения брата Алкивиада, Клиния. То мальчик был неподвижен и мрачен, то бился в истерике и плакал. Но ни Ферамен, ни Критий не сказали ничего, что помогло бы понять, что с Алкивиадом случилось.       Он мертв, думал Анит, возвращаясь в темноте в Пирей. Впереди прыгал раб с факелом. Конн, расспросив мальчишек, ушел на пир петь песни и развлекать гостей. Кто-то из Алкмеонидов, родственников Алкивиада, гулял свадьбу. Будут петь свадебные песни, перевозить невесту из дома отца в дом жениха. Анит больше никогда не увидит прекрасное лицо и тело Алкивиада. Не прикоснется к его теплой коже. Где бы он сейчас ни лежал, птицы выклюют его прекрасные глаза, звери изуродуют его стройные члены и разорвут его крепкие мышцы, черви заберутся под его тонкую загорелую кожу. Только его волосы, наверное, и после его смерти останутся яркими, как весенний цветок.       — Почему Перикл не заявил об его исчезновении архонту? — В комнате Саламбкхо Анит снял сандалии и гиматий и упал на подушки. Он выпил три кубка неразбавленного вина, прежде чем смог протолкнуть слова сквозь зубы.       — Милый, — Саламбкхо погладила его по щеке, склонилась, касаясь грудью его руки и предлагая наслаждение, — мне больно видеть, как ты изводишь себя. Тебе нужно выпить и забыться.       Он оттолкнул ее и вскочил на ноги. В саду и в нижнем зале играли на кифаре, били в тимпаны, смеялись, пели и визжали. Мечась по комнате как загнанный зверь, Анит перевернул столик с серебряными кубками. Чеканка на боку одного из них изображала странные корабли. Два ряда весел вместо трех. Птица на носу.       — Что это? — сам не понимая зачем, Анит поднял кубок.       — Подарок Демократа, — Саламбкхо мягко улыбнулась.       — Я спрашиваю, что это за корабль?       — Пятьдесят лет назад на таких плавали керкиряне.       — Откуда он у Демократа? У него друзья на Керкире?       — Демократ не пропускает ни одной всенародной игры. Выступает со своими конями в Олимпии, Дельфах, на Истме и в Немее. Он дружит с лучшими людьми многих городов.       — И сейчас Демократ отправился в Керкиру? — Анит уже слышал об этом в городе. Но новость показалась ему неважной. Клеон болтал, что Демократ уехал в Керкиру, чтобы убедить своих друзей, керкирских аристократов, обратиться к афинянам за помощью в споре с Коринфом за Эпидамн. Клеон считал, что после судов над Фидием и Анаксагором Перикл боится за свой авторитет и хочет развязать войну, рассчитывая, что в военное время народ не станет менять лидера. Раньше эти сплетни казались Аниту неважными.       Анит слишком много выпил. Слишком горевал об утраченных возможностях. В нем снова вспыхнула злость. Он ненавидел Демократа. Ненавидел за то, как он смотрел на Алкивиада в доме Перикла. Ненавидел за то, как он приставал к нему в Ликее.       Вместо двери, которую недавно снес пьяный купец, проход в комнату Саламбкхо закрывала плетенка из раскрашенных ракушек. Анит запутался и разорвал ее, покидая комнату.       Внизу, в душном, пропахшем благовониями зале, девчонка-акробатка крутилась колесом. В портике с колоннами шут показывал фокусы: с завязанными глазами глотал косточки, камни и украшения. В саду, в беседках и на траве между розовых кустов стонали и совокуплялись. На дорожках валялась разбросанная одежда. Около светильников сидели на коленях рабы, готовые выполнить любое желание забредшего в эту часть сада гостя.       Аспасию Анит нашел в крытой синим шелком беседке. Сегодня она вплела в волосы белые розы. Ее золотые браслеты и пояс тоже украшали цветы. Лисикл, ее преданный богатый овцевод, спал рядом, широко распахнув рот и капая слюной на шелк подушек. Геродот рассуждал о ссорах и борьбе за власть македонских братьев-царей. Сократ играл в шашки сам с собой.       — Почему Перикл не заявил об исчезновении Алкивиада архонту? — Анит навис над Аспасией и разбудил Лисикла.       Спросонья тот дернул ногами и повалил Анита на пол.       — Перестаньте! — Аспасия отодвинулась, взобралась на гору подушек, как сирена на морские камни.       Геродот начал подниматься. Но Сократ его опередил и встал перед Лисиклом.       — Прости, Лисикл, что мы слишком громко спорили и разбудили тебя. — Сократ повернулся к поднимающемуся Аниту и протянул ему руку: — Выпьешь с нами вина, Анит?       Он мотнул головой, стряхивая опутавшие ее ленты, цветы, пыль и морок опьянения.       — После исчезновения Алкивиада прошло тридцать дней. — Анит тяжело опустился рядом с Аспасией на подушки. — Никто из твоих ищеек больше не верит, что он жив. Однако Перикл до сих пор не заявил архонту об исчезновении своего воспитанника. Почему? Не потому ли, что Перикл знает, что Алкивиад жив?       Аспасия не выглядела ни удивленной, ни расстроенной. Смотрела на Анита с интересом и спокойным вниманием, словно ждала, что он споет пеан, дифирамб, оду или застольную песню.       — Вам нужна Керкира. И вы отправили Демократа пообещать керкирянам поддержку Афин в их конфликте с Коринфом. Демократ слишком богат, да? Даже с наследством Алкивиада у Перикла не хватило денег на взятку? Или Демократ отказался от денег и захотел получить Алкивиада? Вы его отдали! Поэтому ни ты, ни Перикл не волнуетесь и не спешите уведомить архонта!       — Не отдавали.       — Не говори мне, что он сам согласился! Он не уехал бы, ничего не сказав мне! Ты! — Анит вскочил. — Ты отравила Фидия. Теперь чем-то опоила Алкивиада и отдала его Демократу.       — Успокойся, Анит. Демократ не собирается его убивать или пытать.       — Нет, он просто хочет его лапать, тискать, прогнуть и испачкать.       — Разве ты сам хотел другого?       — Он возьмет его силой.       — У Демократа хватит ума не делать этого. Вокруг Алкивиада с раннего детства вились мужчины. Он сможет о себе позаботиться. — Аспасия сделала глоток из своего кубка.       Лисикл поскреб ногтями живот. Звук вышел такой громкий и мерзкий, что Анит вылетел из беседки. Промчался через сад, толкнул ворота. Улица встретила его душной летней темнотой. Свет факела мелькнул на перекрестке и скрылся за углом дома. Раскинув руки в стороны для равновесия, Анит сделал несколько шагов и подвернул ногу на потерянной кем-то кифаре.       — Куда ты, Анит, один и без света? — Сократ держал факел. Правая половина его лица пожелтела от огненных сполохов, левую откусила темнота. — Давай я провожу тебя до дома.       Вверху улицы залаяла собака. Внизу — послышался смех, грохот и визг.       — Завтра я пойду к архонту.       — Если ты поднимешь шум, Анит, заявишь архонту, о похищении узнают все афиняне. Это сломает мальчику жизнь. Наложит на него клеймо развратника. Спроси себя, Анит, что волнует тебя больше: благо Алкивиада или твоя ревность?       — Человек, похитивший свободного, заслуживает смерти.       — Алкивиаду пятнадцать, его еще не внесли в списки граждан.       — И что? Оставить преступление Демократа без наказания?       — Ты ведь и сам прекрасно знаешь, что не сможешь подать иск в суд, — Сократ подхватил Анита под локоть, помог выпрямиться и сделать первый шаг ушибленной ногой. — Иски об убийстве и похищении могут подать только родственники или опекуны несовершеннолетнего.       — Но Перикл не станет этого делать, потому что ему нужны Керкира и дружба Демократа!       — Боюсь, Анит, нам ничего не остается, как довериться Алкивиаду и позволить ему самому принимать решение.       — Какое решение?       — Об его отношениях с Демократом. В восемнадцать лет Алкивиад станет гражданином Афин. Если захочет, он сам подаст в суд на Демократа.       — Не было у него никаких отношений с Демократом! Я тот, кто защитил его зимой, когда он с Пантарком пытался освободить Фидия. Я нес его на руках, когда он потерял сознание. Я встречал его после занятий в палестре. Я ходил с ним на агору и в Пирей.       — Ты молодец, Анит. Ты сделал всё, чтобы подружиться с мальчиком. А значит, и сейчас сможешь поставить себя на его место.       Анит сжал кулаки.       — Очень хорошо, если после его возвращения в Афины с Алкивиадом рядом будет человек, которому он доверяет. Взрослый мужчина, способный поддержать и, если понадобится, утешить.       — Ты не понимаешь, — прорычал Анит. — Я целовал его. И он отвечал мне. Мне, а не Демократу, он должен принадлежать!       — Надеюсь, ты проспишься, протрезвеешь и поймешь, что в тебе говорит собственничество и ревность. Алкивиад красив, знатен, умен и талантлив, его ждет великое будущее, и он никогда не будет никому принадлежать. Скорее, мы, его поклонники, будем подчиняться и служить ему.       Ветер с моря едва не задул факел. Вдали раздался волчий вой. Хотел бы Анит посмотреть, что будет делать Сократ, если в него вцепится волк. Будет так же спокоен? Продолжит нести унизительную для мужчины чушь про смирение? Да что он знает об Алкивиаде? Годами наблюдал за ним издалека в палестре, ни разу не дотрагивался, не чувствовал его тепла и дрожи, не знает, как он мгновенно, быстро и искренне возбуждается, если прижать его к себе. Демократ развратит мальчика, испачкает, испортит. Демократ украл у Анита то, о чем он мечтал больше всего. Больше двух лет он охотился за Алкивиадом. Наблюдал за ним, выжидал, подгадывал момент, чтобы сблизиться с ним. А сблизившись, не стал сразу лапать и задирать хитон. У Анита перехватило дыхание от обиды и унижения. Вспомнились все моменты, когда он мог это сделать. Во время их конных прогулок. За гробницей Калоса. На Акрополе, там, где за старым храмом лежит вечная тень. У него было много возможностей. Лицо Анита вспыхнуло, во рту пересохло. Он почувствовал себя униженным. Почувствовал себя посмешищем. Ревность твердила ему, что любой мужчина на его месте, поцеловав мальчика, пошел бы дальше. Сколько раз рядом с Алкивиадом ему приходилось гасить свое возбуждение. Изнывать и страдать от этого, как от боли. Ради чего? Алкивиад целовал его в ответ. Был податлив, мягок, возбужден. Он хотел Анита. Почему Анит не коснулся его фаллоса, не сжал его в кулаке? Он мог сунуть свой член между бедер Алкивиада, залить его длинные ноги своим семенем и увидеть, как испуг, сомнение, растерянность и удивление на прекрасном лице возлюбленного мальчика сменяются облегчением от осознания, что ему не причинят боль, радостью и удовольствием оттого, что его любят и хотят. Анит отказался от короткого случайного удовольствия, потому что хотел большего. Хотел целовать каждую родинку Алкивиада, ощупать каждую складку его тела, проникнуть в него так глубоко, как проникал во Фрасибула. А теперь Демократ украл у Анита всё.       — Если бы ты полюбил наследника богатого купца, ремесленника или метека, — Сократ словно прочитал его мысли, — ты бы окружил его заботой, вниманием, приучил получать удовольствие от своих ласк и тем самым приобрел на него влияние.       Анит вцепился в гиматий Сократа, встряхнул его и притянул к себе. Глаза на выкате, вместо носа — большой палец ноги. Рот настолько широк, что, когда говорит, похож на отваливающийся задник сандалии. Но больше всего Аниту не понравились поучительные ироничные нотки в голосе губошлепа. Да он как актер на сцене: дразнит и злит зрителя, лишь бы развести на эмоции.       — Боюсь, такого мальчика, как Алкивиад, не подчинить ни мне, ни тебе, Анит.       — На такого урода, как ты, Алкивиад даже не посмотрит, — фыркнул Анит, приближая свое лицо к Сократу.       — Ну-ну, не злись, Анит, — Сократ похлопал его по руке. Анит вспомнил, как быстро Сократ вскочил и встал между ним и Лисиклом, как в палестре боролся с Эврипидом. Должно быть, он неплохой драчун. Аниту пошло бы сейчас на пользу получить и дать пару зуботычин. — Я лишь восхищаюсь твоим вкусом и чутьем. Алкивиад идеален. А любить идеал — это всё равно что полюбить бога, влюбленному придется часто жертвовать собой и своими желаниями.       Анит таки ударил, но промахнулся. Вместо носа, похожего на большой палец ноги, смазал по мясистому уху Сократу. Удар вышел настолько слабым, что Сократ даже не поморщился. Он ловко вывернул Аниту руку и развернул его к себе спиной, чтобы не брыкался.       — Вот мы и пришли, Анит. Что-то никак не разберу: это ворона, чайка или голубь сидит на заборе дома твоего отца? — Сократ ослабил хватку. Миг назад прижимал локоть Анита к спине, теперь перехватил предплечье. Со стороны могло показаться, что он просто поддерживал друга, чтобы не упал.       — Голубь, потому что клюв пустой, — огрызнулся Анит. — Ворона или чайка украли бы что-то.       Сократ качнул факелом и осветил калитку. Анит потянулся рукой к забору. Слышал, как зашуршала галька под босыми ногами Сократа, когда тот отступил к середине улицы, готовый отправиться назад. Куда? К Аспасии? К Геродоту?       — Ты ведь хорошо знаешь Геродота? — Анит ничего не мог поделать со своим раздражением и обидой. — Ты часто уходил и приходил в Ликей с ним и с Протагором. Ты любишь задавать вопросы. Наверняка ты раньше меня выведал у Геродота про Ольвию, Спартока и Боспорское царство? Так почему ты не пошел с этим к Периклу? Почему подталкивал меня? Почему намекнул мне, что я должен искать полезное знание?       — Моя мать была повитухой и часто брала меня с собой, отправляясь помогать женщинам избавиться от бремени.       Анит скривился от отвращения. Вспомнил крики, плач, кровь, посиневший мертворожденный плод второй жены отца.       — Нет ничего прекраснее и радостнее, чем видеть, как человек дает жизнь чему-то новому. Наблюдать за рождением мыслей и идей так же интересно, как наблюдать за рождением ребенка. Еще приятнее осознавать, что ты был причастен к рождению нового замысла, подтолкнул человека и помог ему совершить достойное дело.       — Возомнил себя повитухой?       — Нет, Анит. Я сводник. Легко схожусь с людьми, смотрю, на что они способны, знакомлю их с тем, кому они будут полезны. — Сократ опустил факел, посветил на следы ног, капли масла и вина на песке.       Анит не стал подниматься в свою комнату. До рассвета топил в вине чувство разочарования. А когда чайки и ласточки устроили гонки в светлеющем небе, отправился в Афины и доложил архонту-басилевсу о пропаже Алкивиада.       В тот момент для Анита это был вопрос жизни и смерти. Иначе он не мог справиться с чувством собственной беспомощности и никчемности. Не представлял, как разрушить чужую ложь, лицемерие и предательство.