Неистовство влюбленных

Наступит дорийская брань и чума вместе с нею. Древнее афинское пророчество. Я говорю: кто в доле человеческой Добро свое считает в безопасности, Тот сильно просчитается! Как хищники, Придут налоги, судные взыскания, Стратегия введет в долги, хорегия Оденет хор в багрец, хорега — в рубище, В удавку вгонят траты триерархии, К пиратам попадешь или к разбойникам, Или рабы тебя пристукнут сонного — Ничто не прочно, только то, что в этот день Ты сам себе добудешь в удовольствие. И то будь зорок: вдруг опередят тебя Да всё съедят? А вот когда урвал кусок И уж его зубами держишь, стиснувши, То в этом лишь и можно быть уверенным. Антифан. Комедия «Воин», или «Тихоня» 427 год до н.э.       В саду Каллистрата росли груши и яблони. Такие же старые, с узловатыми руками-ветками и лысыми макушками, как и их хозяин. Большой дом Каллистрата пропитался запахами любимых еловых благовоний старика. Его кубки и тарелки украшали любимые театральные агоны: флейтисты, хоры, танцующие юноши.       У Аристофана крутило в носу от запаха хвои, но он изо всех сил изображал внимание, пока Каллистрат в домашнем коротком хитоне расхаживал взад-вперед, читая стихи. Едва старик замолк, Аристофан вскочил и захлопал в ладоши, подражая рукоплесканиям на празднике Леней.       — Это было прекрасно. Ничего величественней, трагичней, трогательней и смешней я в жизни не слышал. Я до сих пор борюсь со слезами, а внутренности трясутся от смеха, — он сделал глубокий вдох и мимоходом заглянул в кратер. На поверхности разбавленного водой вина плавали сушеные цветы и травы.       — Я работал над этой пьесой всю зиму и осень.       — Она очаровательна, как сон.       — Она украла мой сон.       — Поэт платит бессонницей за великие творения.       — Я столько раз переписывал…       — В твоих ритмах легкость атлета, который всю жизнь тренировался, чтобы выиграть венок на Олимпиаде.       Каллистрат нахмурился и задумчиво почесал бок.       — Что взволновало тебя больше всего?       Ища ответ, Аристофан прошелся взглядом по двум ложам, застеленным козьими шкурами, столикам с остатками еды и ухватился за трещину в стене.       — Образы… Пурпурные щеки… Фиалки в венке… Маслины ветвь, — он сделал вид, что ему не хватает дыхания. Он задыхается от эмоций, а вовсе не пропустил мимо ушей большую часть белиберды Каллистрата. Старик писал стихи, как камни складывал. Все сплошь булыжники и валуны банальностей. Такое не запомнишь, если ты в своем уме.       — Ты так долго говорил, уверен, у тебя пересохло в горле, — Аристофан метнулся к кратеру и наклонил его над чашей. — Выпей за свой труд. За радость, что подарил мне, и за свой будущий успех.       Глотая, Каллистрат дрожал плечами и шмыгал носом.       — Мне так и не удалось закончить комедию.       — Даже такому великому уму, как твой, нужно время, чтобы выразить словами всю свою глубину.       Если бы от лживых и бессмысленных речей язык присыхал к нёбу, Аристофан бы давно подавился.       Он помог Каллистрату сесть, как сделал это год назад, когда они впервые встретились в театре Диониса. Тогда Аристофану было шестнадцать, он приехал в Афины с Родоса.       Аристофан родился и вырос в аттической деревне. Вестями из Афин можно было измерить всю его короткую жизнь. Когда он родился, Перикл завоевал Эвбею, разогнал местных жителей и раздал землю безземельным афинянам. Когда Аристофан учился читать, Перикл подавлял восстание на Самосе. Когда Аристофану исполнилось десять, Перикл заключил с Керкирой союз против Коринфа. Когда Аристофану исполнилось двенадцать, побитый Керкирой и Афинами Коринф уговорил спартанцев и фиванцев вторгнуться в Аттику и сжечь деревню Аристофана.       Многие люди из аттических деревень верили Периклу как богу. Если Перикл сказал, что война с Лакедемоном и его союзниками неизбежна, значит, так и есть. Он сказал, что хоть пелопоннесцы превосходят нас числом, мы превосходим их деньгами, кораблями и искусством наших моряков, потому мы победим — значит, так и будет. Он сказал: бросайте ваши земли, укройтесь за стенами Афин и спасите ваши жизни. Доверчивые крестьяне так и сделали. Но это их не спасло. Люди за стенами умирали не от рук врага, а от чумы. Если верить слухам, ее привезли и распространили афинские моряки, превосходящие всех в Элладе своим искусством мореплавания.       Аристофан видел медные таблички на агоре. Эпидемия унесла жизни четырех тысяч гоплитов и трехсот всадников. Умерших от болезни метеков, женщин и детей никто не считал. Аристофан не застал чуму, его отец был из тех, кто не пожелал оставлять свою землю и прятаться в Афинах. Смертельно раненный сжегшими их поля спартанцами, отец отправил двенадцатилетнего сына к своему другу на Родос. Давным-давно, во время походов Кимона против персов, старики воевали вместе и связали себя клятвами гостеприимства. Беззубый родосский приятель отца, Эфиальт, был пьяницей с тяжелой рукой, но на образование доверенного ему на воспитание сына друга денег не жалел. Оплачивал Аристофану самых лучших и строгих учителей старой закалки, которые при любом непослушании и своеволии ученика хватались то за розги, то за вожжи. Аристофан благодарил их за заботу, ни на день не забывая, что, сложись его судьба иначе, он сдох бы в Афинах от чумы. Говорят, смерть от нее была мучительной и отвратительной, а трупы сжигали, попирая обычаи.       Аристофан был вдвойне благодарен старцам, наседавшим на него на Родосе, как стая ос. Они научили его понимать стариков, что помогло ему быстро найти покровителя в Афинах.       Каллистрат был глуповат, самовлюблен и одинок. От грусти он писал комедии. Аристофан увидел его на празднике Дионисий, где Каллистрат занял последнее, третье место. Никто, кроме шестнадцатилетнего мальчишки с Родоса, не захотел похвалить и утешить старика.       А еще Каллистрат был добр, щедр и внимателен. В первый же день знакомства он предложил Аристофану свой кров. Мальчишке, бедно одетому, не имеющему родни в Афинах, единственным достоянием которого был бойкий язык. Ни яркой красоты, которая могла бы привлечь старика, ни богатых заморских родственников, на благодарность которых он мог бы рассчитывать. Как только Каллистрат не боялся, что ночью Аристофан его ограбит? Неужели старика так расслабила лесть, которой Аристофан осыпал проигравшего состязание, обойденного судьями, лишенного поклонников и внимания комедиографа? На праздниках в Афинах происходит много неожиданных встреч и странных знакомств. Каллистрат проникся историей сироты, потерявшего родню и дом из-за нашествия спартанцев, приютил его, кормил, поил, вел с ним беседы. И ни разу не попросил о том, о чем мужчины обычно просят мальчиков.       Восковые таблички и папирусы Каллистрат скупал как одержимый, будто боялся, что если остановится, то перестанет быть поэтом. Каллистрат принадлежал к той породе богачей, которых не разорила война. Состояние его держалось не на земле, винограде, скоте и пастбищах, которые уничтожили спартанцы, их союзники и разбойничьи банды, расплодившиеся в Аттике после начала войны, а на двух домах, которые он сдавал внаем в Пирее. В одном уже лет десять жили гетеры, в другом — ростовщики со всей Эллады.       В афинском доме Каллистрата крутилось пять рабов, но никому из этих тупиц не приходило в голову вести учет папирусам и восковым табличкам. Аристофан пользовался письменными принадлежностями своего покровителя без чьего-либо ведома, когда и как считал нужным. В отличие от Калистрата он не дожидался прихода ночи и вдохновения и писал каждый свободный миг. Каллистрат не обременял своего подопечного поручениями, потому Аристофан писал всю зиму, весну и лето, а после посещения Акрополя, жертвоприношений и возлияний на праздник Панафиней преподнес покровителю букет своих отборных шуток и насмешек. Мишенью для первого показательного выступления своего злословия Аристофан осторожно выбрал избитые и привычные байки о зарвавшихся рабах, которые, едва хозяин их высечет, грозят уйти к спартанцам. Каллистрат смеялся до икоты и признал, что через пару лет из Аристофана получится хороший поэт. Сам Каллистрат впервые показал свою комедию на сцене в тридцать.       Аристофан не собирался ждать так долго. Он умел писать и наблюдать. Не загруженный домашними обязанностями, он много времени проводил на агоре, собирая новости и сплетни. Он верил: его дебют будет скорым и блистательным.       — Мой дорогой Каллистрат, тебе никак нельзя пропускать зимний Леней в этом году. Ты много работал, ночами не спал и заслужил награду. Разве справедливо будет, если этой зимой афиняне будут рукоплескать другому, а не тебе? Ты ведь и сам знаешь: у народа короткая память. Такому великому комику, как ты, полезно напоминать Афинам о себе на каждом празднике.       — Но моя комедия… — Старик вздохнул и с тоской потянул нитку из своего хитона.       — Уже по отрывку, что ты мне прочитал, я вижу, что, когда ты закончишь свой труд, твоя комедия перевернет умы и потрясет сердца. О ней заговорят все эллины и варвары. Персидский царь пришлет тебе подарки и назовет сына твоим именем. Я преклоняюсь пред твоим замыслом и трудолюбием и предлагаю тебе выступить на зимних Ленее с моей комедией. Пусть она проста и глупа и не идет ни в какое сравнение с твоими идеями и стилем, но она позволит тебе напомнить афинянам о себе и заставит их повторять твое имя. Ведь ты заслуживаешь этого больше, чем любой другой поэт.       — Может, я придумаю что-то на Дионисии.       — Тебе никак нельзя ждать весны и Дионисий. Больше года прошло с прошлых Дионисий, люди на агоре спрашивают: что готовит нам на праздник остромудрый Каллистрат? Что покажет? Чем порадует? Здоров ли он? Не умер ли?       — Обо мне говорят на агоре?       — Верь мне, я бываю там каждый день. Нередко меня угощают бесплатно вином и сладостями только потому, что знают, что я ученик великого Каллистрата. Люди надеются выведать у меня, кого великий Каллистрат будет высмеивать на этот Леней. Тебе никак нельзя разочаровать всех этих добрых и желающих тебе успеха людей. К тому же архонтом этим летом выбрали твоего поклонника. Одного из тех, кто регулярно посещает твой распутный дом.       — Распутный дом не мой, мне принадлежит лишь здание.       — Что может быть важней? Под твоей крышей нынешний архонт-басилевс встречается с гетерами! А значит, выбирая трех поэтов из множества авторов, желающих поставить свои пьесы на будущий Леней, он отдаст тебе предпочтение.       — Но…       — Поставь мою комедию, Каллистрат, под своим именем. Архонт назначит нам хорега из богатых, хорег оплатит хор, костюмы, декорации и репетиции. Мы вместе, ты и я, научим актеров петь и танцевать. Мы закажем маски у лучших мастеров и обойдем в состязании всех комедиографов. Тебе вручат венок и горшочек масла. Твое имя будет у всех на устах до следующих Дионисий.       — Откуда ты знаешь про архонта?       — Я часто бываю на агоре, а афиняне больше денег любят только сплетни.       — Твоя комедия…       — Понравится афинянам, потому что в ней полно сплетен. — Аристофан присел у ложа Каллистрата и примотал сандалии к опухшим ногам старика. — Идем, архонт ждет нас сегодня в полдень.       — Но…       Каллистрат удивлялся и зудел вопросами. Аристофан хорошо изучил старика, чтобы не медлить с ответами: угадывал, предвосхищал и возбуждал фантазию Каллистрата надеждами на успех и победу в состязании. Нет на свете эллина, которого не увлечь состязанием. А у афинян любовь к состязаниям и мечты о победных венках в крови. Они даже после сражений устраивают выборы лучшего героя-полководца.       Родосские учителя Аристофана рассказывали ему презабавную историю о том, как, побив персов в морском сражении при Саламине, афинские стратеги-полководцы едва не передрались за право называться лучшим и быть увенчанным венком. Лишь тайное голосование уберегло их от взаимного позорного убийства. Стратеги-хвастуны бросали камушки в урны. Однако, не иначе как от тщеславия, полководцы растеряли все свои стратегические способности, и каждый первым признал лучшим себя, а на второе место поставил Фемистокла. Таким образом Фемистокл набрал больше всего голосов и был увенчан венком. А может быть, победы он добился другим мошенничеством? Аристофан подозревал, что во всех этих соревнованиях мало честности.       — Идем же, архонт мечтает лично высказать тебе свое восхищение, — он закутал Каллистрата в его любимый желтый плащ и подал посох.       В последний месяц лета пчелы обезумели. Стоило выйти из дома, вились над головой, путались в волосах и садились на смазанные маслом плечи.       Рабов о важном выходе хозяина Аристофан предупредил еще вчера. Косоглазый сын кухарки открыл им ворота и подал свиток с комедией Аристофана.       На улице выли ослы и скрипели телеги. Беспрерывным потоком на рынок верхнего города из Пирея везли товары и гнали скот.       Около гермы покровителя путешественников Гермеса — каменного столба, украшенного невыразительным лицом и внушительным фаллосом, взволнованный Каллистрат закрутился на месте, поправляя плащ, ощупывая хитон и брошь.       Пользуясь растерянностью старика, о своей пьесе Аристофан предусмотрительно вспомнил лишь около агоры.       — Хочешь прочесть мою комедию? — спросил он, уворачиваясь от всадника.       — На это еще будет время. Нельзя заставлять ждать архонта.       Другого ответа Аристофан и не ждал. Старик растворился в роли, как ячменный хлеб в масле. Правду говорят: любой поэт наполовину актер. Актер из Каллистрата получился лучше, чем поэт.       Бездомная собака потерлась о ногу Аристофана и помочилась на каменные стелы перед агорой. Одна стела стояла здесь с незапамятных времен и запрещала вход на священную рыночную площадь клятвопреступникам, ворам, убийцам и нечестивцам. Другая — появилась год назад и сообщала, что на этом месте принесли в жертву делосскую овцу, чтобы очистить город от проклятия чумы. Великое очищение придумал старый нудный богатый владелец серебряных рудников Никий. Во имя блага города и своей славы он привез с Делоса тысячу овец и пророчество Делосского Аполлона: Афины очистятся от проклятия и болезни, если овцы разбредутся по городу и будут заколоты в жертву богам там, где прилягут отдохнуть.       Все светлое время афиняне проводили на агоре. Здесь взбивали пыль тысячи пар ног. Целый день не смолкали крики: купите уксус, ловите петуха, держите вора, попробуйте колбаски. Между прилавков громоздились корзины с кипрским миндалем и милетскими сухофруктами. Из соломы на телегах выглядывали пилосы с привезенным из Понта зерном. Торговцы нахваливали вино с Лесбоса, Родоса и Хиоса. И лишь аттических крестьян со свеклой, редькой, луком и чесноком нигде не было видно. Вот уже пять лет с начала войны пелопоннесцы каждое лето вторгались в Аттику, грабили деревни, сжигали поля, забивали скот, уничтожали виноградники.       Разоренные и обнищавшие аттические крестьяне, прячась от спартанцев, селились в храмовых дворах между длинных стен и на афинских пустырях. Даже на проклятом участке у подошвы Акрополя поставили палатки и хижины из старых прогнивших корабельных досок.       Над Акрополем, как дневная звезда, сияло медью и золотом копье статуи Афины-Промахос, Воительницы. Афину-Промахос поставили по распоряжению Кимона. За создание Афины-Парфенос, Девы из золота и слоновой кости, отвечал Перикл. Поэты состязались друг с другом на праздниках, атлеты на гимнастических агонах, следы агона-состязания правителей города бросались в глаза Аристофану повсюду на Акрополе и агоре. Ветер с моря гнул платаны, посаженные на агоре Кимоном. Построенный им же расписной портик как улей гудел голосами заключающих сделки мужей. Голуби сидели на головах и руках медных Гармодия и Аристогонта, отлитых по приказу Перикла.       Аристофану пришлось взять Каллистрата под локоть, чтобы увести от когорты стариков, болтунов и сплетников. От одной когорты стариков к другой, как глашатаи от одного войска к другому, переходили аскеты, босиком и в рваных плащах.       Холм Ареса сверкал каменистой лысиной. На склоне холма Муз мальчишки охотились на белок и барсуков.       — Сейчас, в полдень, мелким бездельникам следовало бы быть в гимнасии. Куда только смотрят приставленные к ним рабы? — посетовал Каллистрат.       Около сосен мальчишки спугнули ворон и крыс. С десяток пушистых мелких зверьков выбежали на площадь. К охоте присоединились взрослые: молодые мужи топали и наступали на длинные хвосты, старики махали палками. Аристофан повидал немало таких развлечений. Еще немного, и какой-нибудь старик заденет палкой соседа и вспыхнет драка. Поднимется шум, соберутся зрители. Клепсидру драчуны и зрители будут выяснять отношения и сыпать оскорблениями, потом отправятся вместе выпить. Аристофан хорошо изучил афинские нравы и традиции.       Архонт-басилевс заседал в царском портике неподалеку от круглого здания пританей, где горел вечный огонь и дежурили пританы. Около красно-синих ступеней царского портика прохаживались эфебы. Розовые щеки, грудь колесом, короткие хитоны. Через полгода Аристофану исполнится восемнадцать, в толпе эфебов он пройдет обнаженным перед Собранием Пятисот. Его внесут в списки граждан и на два года отправят патрулировать стены и улицы Афин. Будет ли у него тогда время писать?       Проводив Каллистрата до дверей архонта-басилевса, Аристофан сделал круг по площади и приблизился к монументу десяти эпонимов. На невысоком каменном постаменте длиною в тридцать шагов стояли десять бронзовых статуй. Летом бронза блестела, зимой зеленела и серела. В любую погоду вокруг героев толкался и бурлил народ. Здесь билось сердце Афин — пришпиленные к деревянным доскам объявления о псефизмах — постановлениях народного собрания, списки призывников в армию и судебные новости. Иногда Аристофан убивал целый день, читая даты ближайших судов, имена обвинителей и обвиненных. Цикады пели только два месяца в году, а афиняне судились непрерывно. Сегодня Аристофана с его мелким ростом и телосложением от досок оттеснили два десятка шумных, хватающих друг друга за плащи здоровяков.       Околачиваясь среди зевак около монумента эпонимов, Аристофан увидел семенящих между пританеем и булевтерием стариков. Все в коротких поношенных плащах и с посохами. Не меньше сотни седовласых мужей басили, шепелявили, повизгивали, харкали и махали руками. Столпы афинской демократии — присяжные судьи и завсегдатаи народных собраний. За проведенный в Афинах год Аристофан со многими из них подружился. Старики эти не владели ни землей, ни скотом, ни мастерскими, ни домами, которые можно сдавать, их единственный доход составляла плата за участие в делах государственных. Платили судье меньше, чем солдату, — на два обола не прокормишь семью, но этих грошей хватит, чтобы купить дешевое вино и ячменную кашу у торговцев на агоре.       Зато сколько поводов для гордости давала должность судьи. Судьи защищали справедливость и демократию, наказывали лжецов и трусов и, конечно, добывали деньги для казны. Ни один процесс не обходился без денежного штрафа. Суд тоже был агоном. Состязанием.       Завидев знакомого судью, Исократа, Аристофан присоединился к нему около торговца вином. Юношей Исократ сражался с персами, последние десять лет служил государству на Пниксе и в суде.       На голове у Исократа рос седой густой лес. На руках шрамы трудно было отличить от вздувшихся вен.       Солнце нырнуло в тучи. Около прилавка мясника затеяли драку двое бедняков. На постамент статуи богини мира Ирины взобрался прорицатель и заголосил о потопе, грозящем Афинам.       — Как прошел твой день? — прокричал Аристофан на ухо Исократу.       Он подозревал, что старик глуховат, да и вокруг винных бочек топтались, толкались, выясняли отношения, обменивались приветствиями, оскорблениями и новостями десятки людей.       — Судили дело об обмене имуществом, — пока Исократ говорил, его руку с кубком дважды толкнули.       Получив от торговца миску с кашей, Исократ присел под прилавком. Рядом на корточках теснились еще трое едоков. Относительно спокойное место, если не обращать внимания на мельтешение ног и плащей перед лицом и привычный шум вокруг. В Афинах он никогда не смолкал. Тишина осталась в деревне. Даже по ночам свист ветра, крики птиц и жужжание комаров в городе заглушали скрипы телег, хлопанье дверей, плач арф, призывы флейт, смех и голоса.       — И кто на кого жаловался? — От пряного вина у Аристофана защипало язык.       — Судили Стефана, сын Антифана из дема Халарг.       — И что, он отказался исполнить хорегию? Триерархию? Гимнаситиархию?       Согласно законам мудрого Солона, каждый богатый гражданин должен был вносить свой вклад в процветание Афин и тратить часть своего состояния на общественные нужды. Метеки, проживающие в Афинах иностранцы платили ежегодный налог: шесть драхм с мужчины, четыре — с одинокой женщины. Заезжие купцы оплачивали право пользоваться афинскими гаванями и покупали место на агоре. Богатые афинские аристократы напрямую вносили деньги в казну только по особым случаям, вроде подготовки последней военной экспедиции на Лесбос. Их основной и регулярный вклад в благосостояние Афин был одновременно обязанностью и честью: снарядить и вести в бой военный корабль, организовать и оплатить народные гулянья. Афиняне любили праздники, сто двадцать дней в году они прославляли своих богов и героев и заодно хорегов, не скупившихся на декорации и угощение. Богачей, которые будут оплачивать тренировки атлетов и репетиции хоров и музыкантов, выбирали пританы и народное собрание. Эти праздничные литургии — хорегии и гимнасиархии — обходились зачастую не дешевле, чем постройка и снаряжение военного корабля. Среди обремененных литургией богачей всегда находился желающий переложить траты на другого.       Для этого и существовали дела об обмене имуществом. Согласно законам Солона о литургиях, обремененному хорегией или гимнасиархией богачу достаточно было указать на более богатого гражданина и предложить ему обменяться имуществом. Тогда дома и земли обоих опечатывались, родня и друзья богачей проводили оценку имущества. Результаты этой оценки несли в суд.       — Стефана выбрали, чтобы он подготовил хор для пения дифирамбов на праздник Апатурий в своей филе. Но Стефан всегда был жадиной и трусом. Никогда и ни с кем он не делился мясом после жертвоприношений. Родственников своих, которые потерпели беды от спартанцев, хоть и приютил, но заставил работать. Свободных граждан приставил печь хлеб и валять шерсть на продажу! — Исократ говорил, не переставая черпать кашу хлебной коркой. Крошки и жир оседали в бороде и падали на бронзовую табличку судьи. Исократ гордился ею. Днем носил поверх плаща, чтоб каждый видел. Ночью оставлял на шее как амулет, прогоняющий хвори, мрачные мысли и сожаления. Таких, как Исократ, и на погребальный костер несли с табличкой судьи.       Все рассказы о судах, которые слышал Аристофан, имели важную общую черту. Чего бы ни касалось дело, каким бы ни было обвинение, обвинитель тратил львиную долю своего выступления на очернение личности обвиняемого. А обвиняемый, защищаясь, расточал свое красноречие на хвастовство. В судебных речах подлинные и мнимые грехи смешивались, как вино с водой в кратере, и состязались с мешаниной из подлинных и придуманных заслуг. Употреблявшие эту кашу судьи зачастую впервые видели обвиняемого и его хулителя и не могли оценить правдивость речей. Судьи напоминали гостей, которых хитрые хозяева — ораторы — просили по одному глотку определить, как поданное им в чаше вино смешано с водой: один к пяти или два к трем.       Судебный агон многое унаследовал от поэтических состязаний. Речь обвинителя равнялась на поэтические стихотворные хулы. Защищающийся же писал сам себе хвалебную оду. Среди друзей Каллистрата были поэты, подрабатывающие доносчиками-сикофантами: собирали слухи, на их основе писали жалобы, выступали с речью перед стариками-судьями, в случае выигрыша получали вознаграждение — одну пятую часть штрафа, к которому присудили обвиненного, в случае проигрыша уходили ни с чем. И лишь проиграв пять раз подряд — платили штраф и лишались права подавать жалобы. Друзья Каллистрата часто проваливали свои выступления в суде, все они были, как и Каллистрат, посредственными поэтами.       — А еще говорят, — Исократ рыгнул и склонился к Аристофану, — что Стефан оскорбил отца своей второй жены. Взял девицу к себе в дом пять лет назад, а детей с ней до сих пор не прижил, потому что сношал ее противоестественным и извращенным способом в зад.       Аристофан усмехнулся. Любая афинская сплетня должна содержать пошлость или политику. Слова Исократа один в один повторяли древние сплетни про извращения Мегакла. Интересно, знал ли об этом старик-судья? Понимает ли простак, что судебный обвинитель, как великий Пиндар, вовсю использует древние легенды? Только Пиндар писал оды победителям спортивных состязаний, а этот недопоэт писал речи для суда.       — И этот жадина, извращенец и трус Стефан предложил достойному гражданину, который был таксиархом, командовал в походе на Самос гоплитами своей филы, потерял на войне глаз и слух, обмен имуществом!       Сегодня Исократ и другие судьи признали Стефана, сына Антифана, трусом, лжецом и жлобом. Присудили его к штрафу в двадцать талантов серебра и исполнению литургии.       Исократ доел кашу и выбрался из-под прилавка. Похрустел суставами, потянулся, посмеялся над стариком, упавшим у лотка с фруктами. Исократ попросил Аристофана вывести его из толкучки: здесь слишком тесно, слишком людно, доведи меня до тех платанов, отдохну под ними, домой пойду на закате, когда народ с площади схлынет.       Они протискивались мимо лавки со сбруей — покупатели тянули руки к уздечкам с медными бляхами, — когда около храма Зевса поднялся шум. Звон, похожий на падение серебряной или золотой храмовой утвари на мраморный пол, неразборчивые голоса, испуганные и гневные вскрики. Люди на площади встревожились. Покупатели отвернулись от прилавков. Лоточники побежали к ступеням храма, поднимая колени, как кони при беге с препятствиями. У монумента эпонимов люди вытягивали шеи и наступали друг другу на ноги, стараясь и происходящее в храме рассмотреть, и место у доски с объявлениями не потерять.       — Люди сидят у алтаря Зевса! — загалдели около храма.       — Кто они и что они натворили? — пискнули позади Аристофана.       Согласно общеэллинскому обычаю, человек, добежавший до алтаря — будь это домашний алтарь или просто печь в доме, которая, за неимением лучшего, сгодится как алтарь богини домашнего очага, — находился под защитой богов и считался неприкосновенным. Обычаем этим пользовались как невиновные, так и виновные. Нарушение обычая считалось оскорблением богов, нарушителей и их род клеймили, как оскверненных. В Афинах был такой оскверненный род, носитель бед, всегда рвущийся к власти, — Алкмеониды. И Перикл, развязавший пять лет назад войну, был веткой на этом дереве скверны.       — Митиленяне! Митиленяне с Лесбоса! — толпа около храма пошла волнами и закачалась, как на праздничном шествии. Каждый подпрыгивал и тянул шею.       — Послы из Митилены!       — Митилена сдалась!       Вот уже полгода афинский флот во главе со стратегом Пахетом стоял около острова Лесбос и осаждал его главный город Митилену. Попутно войско Пахета грабило окружающую сельскую местность вокруг Митилены, засасывая в афинский союз мелкие лесбосские города. Все, как один, — три двора, десяток коз. Эти несчастные с трудом могли кормить афинское войско во время осады, куда уж им каждый год платить форос Афинам. Главным интересом Афин на Лесбосе была и оставалась богатая и многолюдная Митилена с развитыми ремеслами и морской торговлей.       — У митиленян закончился хлеб, и они открыли Пахету ворота!       Кто-то наступил Аристофану на ногу. Пахнущий чесноком торговец привалился к его спине.       — Митиленяне! Предатели! — голосили теперь со всех сторон.       — Они сговорились с пелопоннесцами.       — Отложились от Афин.       — Хотели выйти из Афинского союза!       — Предатели, мы спасли их от персов!       Всякий раз, когда речь заходила об отношениях Афин и их союзников, в ход шли напоминания о подвигах Афин пятидесятилетней давности. Иначе как спасителями всех эллинов Афины себя не мыслили.       — Мы послы из Митилены. Умоляем афинян о справедливом суде!       Голос, казалось, принадлежал старику, но Аристофан стоял слишком далеко, чтобы разглядеть говорившего.       — Казнить предателей! — пробасили серые плащи.       Такие же тулупы из неокрашенной шерсти носили пастухи в деревне Аристофана. Если и эти крикуны жили раньше в деревне, их ненависть можно было понять — из-за набегов Пелопоннесского союза они потеряли свои поля, виноградники и пастбища.       Рев усилился, слюна брызгала на подбородки, пот катился по лбам. Кому-то в давке разбили нос, у кого-то украли колбасу. Сразу с двух сторон Аристофана ткнули под ребра. Агора злилась и скалилась. Вряд ли в городе остался хоть один человек, не пострадавший от войны. Если кого не ограбили спартанцы, его семью проредила чума.       Клич людей подхватили вороны, кружившие над площадью. Горбун сбил с прилавка кувшин с маслом. Завязалась драка. Земля под ногами стала скользкой. Исократ повис на Аристофане. Толпа, воняющая вином, пылью и потом, вынесла их к ступеням храма. Белые колонны, раскрасневшиеся лица, серые плащи бедняков, разноцветные — у зажиточных афинян. Вход в храм охраняли два безбородых щуплых эфеба. Люди плевались на эфебов и укрывшихся в храме митиленян, но смельчаков, готовых нарушить древний закон и ворваться в храм, не нашлось. А там к алтарю, словно грибки к дереву или клещи к собаке, прилипла дюжина человек.       Из пританея прибежали пританы. У одного застряли хлебные крошки в бороде, у другого губы посинели от вина, у третьего в такт шагам прыгали жирные пятна на плаще. За пританами топали стражники — скифские рабы с красными плетками. Когда эти здоровяки оттеснили людей с лестницы храма Зевса, течение едва не разлучило Аристофана с Исократом. Пока скифы играли мускулами и хмурили брови, пританы попытались успокоить толпу:       — Мы выслушаем послов из Митилены на народном собрании.       — Завтра вывесим объявление у монумента эпонимов о сборе народного собрания.       — Смерть предателям!       — Никто не тронет молящихся в храме!       — Наше положение безвыходно, — повторяли митиленяне, наотрез отказываясь отойти от алтаря. — Мы взываем к общеэллинским богам и уповаем на вашу справедливость. Все эллины уважают Афины за мудрость и справедливость, так не примите неразумного несправедливого решения, не казните тех, кто в прошлом был вам полезен и будет полезен в будущем.       — Если мы пощадим союзников, которые предали нас сегодня, завтра против Афин восстанут другие союзники! — фыркнул Исократ Аристофану на ухо.       Народ на агоре сбивался в группы и спорил.       — Прощения заслуживают те, кто ошибся по незнанию! — голосил прорицатель с общипанной, куцей бородой.       — Вы же хотели причинить нам вред и ради этого сговорились с нашими врагами! — пробасил торговец с шишкой на лбу.       — Сейчас вы просите пощады для себя и своего города, но что бы вы сделали, если бы оказались победителями, а не побежденными? — замахал кулаками нищий.       — Эй, митиленяне! — притан с крошками в бороде вошел в храм. — Назовите ваши имена. Есть ли у вас ксены в Афинах? Согласится ли кто-нибудь предоставить вам кров и позаботиться о вас, пока народное собрание не примет вас и не решит вашу судьбу?       — Они сговорились со спартанцами! Продались спартанцам! Они желали нам зла!       Когда собравшиеся зашли на второй круг угроз и обвинений, Аристофан вспомнил о Каллистрате. Его встреча с архонтом должна была уже закончиться.       И правда, стоило Аристофану вынырнуть из толпы, он увидел Каллистрата на ступенях портика архонта. С недовольным лицом он балансировал на одной ноге. Аристофан подставил ему плечо. Старик вздохнул и признался, что врезался пальцем в угол колонны, дорической. Будь прокляты спартанцы-дорийцы!       — Что сказал архонт?       — Что за шум в храме?       Они заговорили одновременно и одновременно замолчали. Несколько мгновений Аристофан смотрел в покрасневшие слезящиеся глаза Каллистрата. Хоть ты повесься, Аристофан не удовлетворит любопытства старика, пока не узнает, как решилась его судьба.       — Архонт оказался милейшим человеком, — сдался упрямству своего молодого подопечного Каллистрат. — Мы разговорились и выяснили, что я вместе с его братом-эфебом нес службу на Акрополе. Архонт даст нам лучшего хорега, благодаря ему мы не будем знать нужды ни в деньгах, ни в актерах, ни в декорациях, ни в костюмах.

***

      Аристофан вытянулся на ложе и закинул руки за голову.       Он не знал, сможет ли сегодня заснуть или его ждет бессонная ночь, как после Великих Дионисий и Больших Панафиней. Афинские праздники поражали его роскошью, размахом, разнообразием и блеском таланта состязающихся. Неужели меньше, чем через полгода, его комедию поставят в Ленеях?       Возможно, он победит. Он верил, что его пьеса достойна победы, но не возлагал больших надежд на судей. Случайные, выбранные всё тем же жребием представители десяти фил, что могут понимать они в искусстве? В политике?       Но разве ради победы и личного триумфа Аристофан писал и рвался на сцену? Нет, он хотел выступить перед народом, хотел, чтобы его услышали, хотел достучаться до людей и разбудить их. Ему было что сказать афинянам.       В его родной деревне не было театра, на сельские Дионисии народ водил хороводы между домами. Отца Аристофана все знали как самого быстрого на язык шутника. Впервые театр с сотнями зрителей Аристофан увидел на Родосе. У его опекуна были почетные места в первом ряду. Лет шестьдесят назад старик победил на Олимпийских играх в соревновании по бегу среди мальчиков. В театре на Родосе Аристофан увидел постановки Эврипида и Софокла. Даже в двенадцать лет у него хватило ума понять, насколько рассказанные ими истории лучше трагедий местных родосских подражателей. Комедии на Родосе не ставили и вовсе.       Возможно, Аристофан до сих пор сидел бы в родосском театре и смотрел пьесы Эврипида, если бы не пришла весна и его опекуна не увез афинский корабль «Парал». Особенный корабль для особых миссий: религиозных, посольских и вызовов в афинский суд подданных из союзных городов. Больше полувека назад в страхе перед персами Родос связал себя с Афинами клятвами дружбы и взаимопомощи. Пока Афины били персов за свободу всех эллинов, Родос исправно платил в казну Афинского союза форос.       После изгнания персов афиняне продолжали каждый год присылать на Родос «Парал» или «Саламинию» за форосом-данью. Афиняне сделали всё, чтобы превратить бывших союзников в своих рабов. К власти пришел Перикл, хитроумный и злокозненный, как Одиссей. Год за годом он строил империю и жестко подавлял попытки союзников выйти из союза. Хотя после победы над персами союз давно утратил свой смысл и цель. Отбирая земли у знатных семейств союзных городов, Перикл селил на них бедных афинян, чтобы те, вместо того чтобы устраивать смуты в Афинах, надзирали за союзниками и контролировали их. Опасаясь, как бы эти высланные из Афин бедняки в союзных городах не приобрели слишком много влияния и не загорелись мечтами о самостоятельности, Перикл постановил, чтобы все важные судебные дела об убийствах, долгах и имуществе рассматривались в афинских судах. Все должны подчиняться Афинам.       Окружение опекуна Аристофана состояло сплошь из стариков-аристократов, которые вели свой род от героев Троянской войны, владели козами и горными пастбищами, хвастались подвигами в греко-персидской войне, а напиваясь, осуждали жадных афинян и судачили о том, что власть их ничем не лучше персидской — так же отбирают деньги и запугивают. На трезвую голову, конечно, никто такого не говорил, хорошо помнили, что случилось с Самосом, когда до Перикла дошли разговоры его правителя Мелисса о том, что союз с персами в мирное время представляется более выгодным предприятием, чем союз с афинянами. Тысяче самосцев вместе с многомудрым и языкатым философом-правителем Мелиссом Перикл велел разбить головы дубинками на главной площади. Обычный метод афинян подавлять мятеж союзников. Укрощение Самоса произошло, когда Аристофану было семь лет. С тех пор Афины многого добились: присвоили себе казну союза, разбогатели, заматерели и обнаглели еще больше. Афинские купцы использовали союзные города как торговые базы. Афинские ростовщики ссужали деньги аристократам в союзных городах под залог земли и отбирали их земли в счет процентов. Солдаты афинских гарнизонов в союзных городах по ночам воровали свиней и насиловали девиц, днем избивали палками стариков. Мальчишки, вместе с Аристофаном на Родосе кувыркавшиеся в палестре, смотрели на афинских наемников и мечтали стать такими же, как они. Наймусь на афинский корабль и буду получать жалование, награблю на войне и стану богачом, открою лавку в Афинах или Пирее — только и было слышно от них.       Опекун Аристофана задолжал деньги афинскому ростовщику. Среди путешественников их было так же много, как учителей философии и красноречия. Ростовщик, афинский гражданин Писандр, приехал на Родос в тот же год, что и Протагор, старец из Абдер со смешно выстриженной ступенями бородой. Мальчишки шутили, что ступени эти для блох, чтобы им легче было прыгать. Шутили, но очаровывались и увлекались речами Протагора даже больше, чем афинской дерзостью и вседозволенностью. Возможно, Протагор говорил то, что молодежь на Родосе хотела услышать? Люди рождены, чтобы быть счастливыми и свободными. Такова их природа. А перед природой отступают любые законы. Псефизмы Афин, договора и клятвы — ничто по сравнению с законами природы. Человек есть мера всех вещей, говорил Протагор, и только ему решать, что ему полезно, что приятно, что для него добро и зло, что для него существует, что нет. С чем он готов смириться, против чего будет бороться. Протагор говорил, что мудр тот человек, который случившееся с ним кажущееся или действительное зло сумеет превратить в кажущееся и действительное добро.       Когда опекуна Аристофана увели на священный афинский корабль «Парал», Аристофан последовал за ним в Афины, нанявшись гребцом на корабль торговца тканями.       Аристофан сошел на берег в мунихейской гавани и сразу оглох от шума и потерялся в пестрой толпе. Люди с кожей разного цвета продавали сладкое, острое, мягкое, жесткое, узкое, широкое, шелковое, шерстяное, пернатое, хвостатое, живое и мертвое.       В первый же вечер Аристофан подслушал в таверне разговор моряков с посольского афинского корабля «Парал» и узнал, что старик с Родоса, которого они везли в афинский суд, умер в пути. На следующий день Аристофан смотрел через ограду, как тело Эфиальта сожгли и засыпали в амфору в присутствии ростовщика Писандра. Погребение и дешевую амфору за пять оболов Писандр добавил к долгам усопшего. Писцам он продиктовал новую жалобу в суд, заменив имя ответчика, и велел послать сыновьям усопшего извещение о смерти отца, приглашение в Афины забрать прах и предстать перед судом по делу об отцовских долгах.       Когда Аристофан приехал в Афины, весна только началась. В воздухе пахло фиалками. Аристофан спал в храмовых дворах, днем слушал болтовню на агоре. Там он встретил Эвполида. Взобравшись на поваленный ветром платан, тот громогласно высмеивал афинян за то, что с союзными городами они обращаются, как тираны. Язвительные ямбы Эвполида внушили Аристофану дружеские чувства к их автору. С начала этой дружбы Аристофану больше не приходилось голодать и воровать. Отец Эвполида был из зажиточных афинских граждан. И хоть его загородную усадьбу разорили объединившие свои силы, чтобы проучить Афины, спартанцы, коринфяне и фиванцы, в его городском доме было всё, что нужно для жизни: прялка, пекарня, козы, лошадь, груши, куры и грядка с редькой. Как и многим свободным, его домашним пришлось унизиться до занятий ремеслом и торговлей — делать плащи и хлеб на продажу. Таким образом они спасли себя от бедности, которая еще меньше к лицу свободному человеку, чем низкое занятие ремесленника или торговца. Но ни трудолюбие, ни смекалка не смогли спасти их от чумы. Три года назад у Эвполида умерла мать, два года назад — младшая сестра.       Когда Аристофан приехал в Афины, эпидемия уже закончилась, но время от времени всё еще случались единичные вспышки. Он видел язвы на животе мертвеца, видел, как родню больного, боясь распространения заразы, выставили из города, погоняя палками, как скот.       Аристофан собирался сказать афинянам, что они сами виноваты в своих бедах.       Он так долго лежал без сна, что за окном взошла утренняя звезда. Шипастая и яркая, она подрагивала в такт уличного шума. В соседнем доме шла гулянка: то играли на флейте, то били посуду, то смеялись, то плакали. В саду Каллистрата пищали мыши и били крыльями птицы.       Расслышав среди этих звуков тихое шарканье босых подошв о пол, Аристофан сел на ложе. Живя у Каллистрата, он привык к бессоннице старика. Привык, что тот встает по ночам, иногда переворачивает кувшин с вином у кровати, иногда выходит на улицу. Тревожней всего были ночи, когда старику мешала спать одышка. Тогда Каллистрат бледнел и дрожал. Выглядел хрупким, ломким, слабым и умирающим.       Эфиальт, опекун Аристофана на Родосе, тоже страдал этим недугом. Когда сердце Эфиальта билось слишком быстро, раб делал ему кровопускание. Аристофан часто присутствовал при кровопусканиях. Эфиальт просил Аристофана его развеселить, отвлечь смешным рассказом от мыслей о болезни. Аристофан придумывал всё новые и новые истории. В этих историях он летал на небо, болтал с богами, спускался в пещеры, переодевался в женщину, ездил в Сарды и пировал с персами.       Каллистрату тоже лекарь прописал кровопускание и обучил этому его раба-повара. Аристофан естественным образом взялся развлекать старика во время процедуры. Садился на пол и болтал. За год в доме Каллистрата он не исчерпал и половины своих старых историй.       Каллистрат в коридоре закашлял. Распознав верный признак одышки, Аристофан встал с ложа и обернул простынь вокруг бедер. Около комнаты Каллистрата столкнулся с рабом, несущим светильник и медный сосуд. Помог Каллистрату вытянуться на козьих шкурах. Старик мерз даже летом.       Задребезжала медь о медь, закапали первые капли крови. Каллистрат страдальчески вздохнул и закатил глаза. Аристофан взял его за руку.       — Хочешь, загадаю тебе загадку? Медный муж прижался к другому мужу, обкрадывает его для его же блага.       Каллистрат глянул на сосуд. Угадал? Или просто хотел посмотреть, сколько крови натекло? Неважно. Аристофан ценил загадки не за тайны, а за их остроумие. Автором этой загадки была Криобулина, дочь родосского тирана Криобула.       — Это сосуд для кровопускания, — Аристофан улыбнулся и погладил костяшки сжатых пальцев Каллистрата. — А вот еще одна загадка. Никогда не угадаешь, о чем речь. В ухо пинка мне дал дохлый осел рогатой ногою.       Каллистрат закашлялся. Раб поднял на Аристофана удивленный взгляд.       — Это мидийская арфа.       Губы Каллистрата растянула улыбка. На щеки возвращался румянец.       — Точно. Струны у нее такие короткие, что звук похож на мычание.

***

      Утром дождевые тучи закрыли солнце. Каллистрат проспал до полудня. Отобедав зайчатиной с сухофруктами и выпив три кубка вина, он захотел послушать комедию Аристофана.       Веря в свой писательский талант, Аристофан считал себя паршивым актером. Он умел кривляться и менять голос, только говорить громко ему было не дано. Его ужимок хватило бы повеселить пирующую компанию, но для театра они были бесполезны. Из семнадцати тысяч собирающихся на трибунах в афинском театре Диониса на праздники его услышат только первые ряды. А заняты они всегда одними и теми же задницами: ораторы и стратеги, потомки героев, победители гимнастических и поэтических состязаний. Все те, над кем он злословит. Народ повыше и подальше его не услышит.       Другое дело его приятель Эвполид: и в стихах хорош, и в крике мастер, так как вырос на пирейском рынке. Ему Аристофан собирался доверить главную роль в своей комедии.       Косоглазый мальчишка-раб унес тарелки и долил в кратер вина, когда Аристофан добрался в своем сочинении до первой драки.       — Постой-ка, — Каллистрат прошелся ногтем между зубов. — Зачем ты высмеиваешь Эврипида? Он уважаемый гражданин и хороший поэт. Его любят все афиняне.       — Знаю, знаю. На прошлых Дионисиях его «Ипполит» сорвал главный приз.       Каллистрат кивнул, оттянул языком щеку, видать, не всё, застрявшее между зубов, вытащил.       — Зачем же ты на него нападаешь?       — Разве я нападаю? Если бы я хотел посмеяться над Эврипидом, я бы сказал, что все его прологи похожи друг на друга. Сколько бы трагедий он ни написал, любой его пролог можно закончить фразой «флакончик потерял», и ритм не изменится.       — Какой флакончик?       — Тот самый, с маслом. Лекиф, который на поясе носят спортсмены для того, чтоб смазать себя снаружи, а развратники — чтоб смазать внутри.       Каллистрат поперхнулся вином. Лучшего подтверждения своему остроумию Аристофан от старика и не ждал.       — Сейчас я зачитаю, сам поймешь, о чем речь. — Цитируя себя, Аристофан метался из угла в угол; затягивая песнь Эврипида, замер, ссутулился, согнул колени, почти присел. — Не может смертный быть во всем удачлив. Один, достойный, погибает в бедности, другой, негодный… флакончик потерял.       Из коридора потянуло сквозняком, огонь в лампе задрожал.       — Пелоп, дитя Тантала, на лихих конях примчавшись в Пису… флакончик потерял. Эней, однажды сноп колосьев жертвенных с земли поднявши… флакончик потерял.       Каллистрат прыснул смехом в поднесенный ко рту кулак. Еще один камешек в урну голосования за Аристофана.       — Если бы я хотел смеяться над Эврипидом, я бы прошелся по его героям. Все через одного мужчины у него клятвопреступники. А женщины похотливы, развратны и мужьям изменяют. Но я пишу вовсе не об этом.       — Но ты клевещешь на мать Эврипида. Говоришь, что она торговала овощами, а это недостойно свободной афинянки.       — Да ладно, эта шутка старше меня. Каждый второй ее в Афинах слышал. Моя пьеса вовсе не об Эврипиде. Неужели ты не понимаешь?       — Читай дальше, — Каллистрат протер слезящиеся от света лампы глаза.

***

      Хорегом им назначали Пириламппа. Боги не поскупились, отсыпая ему везения и достоинств: и в знатной семье он родился, и богатое наследство получил, венками увенчан за победы в военных сражениях, спортивных и музыкальных состязаниях, жертвоприношения приносил и съедал в храмах Олимпии, Ионики и Халкидии, с персидским царем пировал, обсуждая мирный договор между персами и греками. Вернувшись в Афины с триумфом, привез из Персии как приправу к мирному договору удивительных недоптиц павлинов. Падкие на диковины афиняне сразу влюбились в них и взяли в моду дарить павлинов возлюбленным. Пирилампп открыл на юге города павлинью ферму размером с театр Диониса и разбогател еще больше.       По мнению Аристофана, герб Афин давно нуждался в обновлении, вместо совы на монетах следовало чеканить изображение павлина. Павлин криклив, беден умом, больше всего он любит роскошь и хвост перед соседями распускать. Один в один гражданин свободных Афин.       На встречу с комиками Пирилампп пришел со свитой. Такие хвосты таскал за собой каждый богач: тройка рабов, пятерка бедных родственников-попрошаек и парочка приятелей-собутыльников.       Вырядился Пирилампп в плащ из кожи и меха, как фракиец или македонец. Шаркал ногами так громко, будто вшил в подошвы сапог деревяшки, на манер коринфян, что всегда хотят казаться выше ростом. Перед выходом на улицу Пирилампп вылил на себя не меньше кувшина благовоний, но всё равно от него на стадий вокруг несло уксусом. Точно так же вонял дедушка Аристофана перед смертью. Он был знатным пьяницей.       Для репетиций Пирилампп предоставил двухэтажный дом у северного склона акрополя. Толстые колонны по всему периметру, как в храме, крыша, выложенная черепицей из обожженной глины, на карнизах расселись глиняные статуи. Богиня или бог — теперь и не разберешь, время откусило голову и залепило грибком грудь и пах, — похищала или похищал прекрасного земного юношу. Излюбленный мифологический мотив — очередной раз бессмертный не устоял перед земной красотой.       — Этот дом принадлежал моему другу, славному Демократу. Он был богат и знаменит. Со своей упряжкой коней выступал на Олимпийских, Немейских, Пифийских и Истмийских играх.       Демократ — Аристофан впервые слышал такое имя. В моде всегда были другие имена: Гиппократ, Гиппий, Гиппарх, Гиппоник, Гиппорет. Куда ни пойдешь — везде наткнешься на этих держателей, воспитателей и владельцев коней.       Пирилампп купил дом Демократа на аукционе конфискованного судом имущества. Случилось это полгода назад, когда на Керкире олигархи избивали демократов. Семь лет назад Керкира стала причиной раздора между Афинами и Пелопоннесским союзом. Многие считали, что именно из-за Керкиры началась война. Будучи колонией Коринфа, Керкира сцепилась с Коринфом из-за маленького городка Эпидамна. Никто не ожидал, что керкиряне попросят помощи у афинян. Керкирские послы соблазнили афинян своим флотом и выгодным местоположением. Еще со времен основания в Италии Фурий афиняне мечтали расширить свое влияние на Италию и Сицилию. Остров Керкира давал им не только короткий путь в Сицилию и Италию, но и возможность контролировать Ионическое море и перекрыть спартанцам поставки сицилийского хлеба.       Послав на помощь Керкире в их войне с Коринфом афинские корабли, Перикл нарушил условия мирного договора, который Афины заключили с Пелопоннесским союзом. Не нападать, не лезть в дела и сферы влияния друг друга.       С кем из керкирян — послами, демократами, аристократами, триерархами, торговцами — обменялся ксеническими клятвами Демократ, Аристофан от Пириламппа не узнал. Но и так было понятно — кто бы ни был ксеном Демократа, этой зимой он замарался в государственном перевороте на Керкире, подстроенном коринфскими агентами. Ксен Демократа пошел на сделку, взял взятку, переметнулся к олигархам. Так или иначе, Афины утратили Керкиру и обозлились.       Рабы хозяина роскошного особняка склепали донос на господина в надежде получить от государства свободу. Мол, он часто обменивается письмами и подарками со своим ксеном-побратимом на Керкире. Каждая собака и свинья знают, что узы ксении крепки и почитаются не меньше семейных. Благодаря таким узам Аристофан выжил, ксен его отца на Родосе принял и воспитывал его, как собственного сына. К доносу рабов Демократа афиняне отнеслись серьезно, на следующий же день вывесили обвинение в государственной измене и прислали вызов в суд. Хозяин особняка — как и Пирилампп, не обделенный богами знатностью, богатством, военными и прочими заслугами перед государством, — собрал вещички и детей и бежал из Афин. Каждая собака и свинья знали: если ты связан узами гостеприимства с человеком из дружественного твоему городу города, тебя все уважают и все хотят с тобой дружить. Но если боги к тебе задом повернулись и города твой и твоего ксена рассорились, то твои соседи первыми побьют тебя камнями.       Похрустев песком в пустом саду, Аристофан вдохнул кислый запах от покрытых плесенью и грибком снаружи стен и зашел в безветренные и темные коридоры дома Демократа. Вслед за зажженными факелами рабов Пириламппа прошел в большой зал без окон. Росписи на стенах напоминали о славных деяниях предков и пирующих, которые услаждали взгляды этими картинами. Банальными и привычными.       Раб Пириламппа поставил для хозяина принесенный с собой раскладной стульчик посреди зала.       — Для хора возьмем моих рабов. — Пирилампп закинул ногу на ногу и почесал толстое бедро.       Аристофан закусил кончик языка. Использовать рабов для хора — идея, достойная человека, умеющего делать деньги и экономить.       — Хор должен хорошо говорить по-гречески. Варвары не подойдут, — напомнил Каллистрат.       — Недавно я предоставил убежище аристократам из Хиоса. Все образованные, умеют читать, писать и музицировать.       Хиосские аристократы — скорей всего, заложники, смекнул Аристофан. На берегах Эгейского моря неспокойно, заложники из Хиоса в Афинах гарантируют, что Хиос не сговорится с пелопоннесцами, не выпрыгнет из Афинского союза в самый неподходящий момент и не лишит афинян денег. Как Митилена на Лесбосе.       — Для театра то, что нужно, — улыбнулся Каллистрат.       — А как у нас обстоит дело с декорациями?       — Пникс… Деревня… Рынок… Дом Эврипида…       — Значит, понадобятся жертвенники и скамьи. Нужна ли нам театральная машина, чтобы богов на сцену с неба опускать?       — Машина нужна, но сошествия богов на землю не предвидится, — откликнулся Аристофан.       — Для кого же нужна театральная машина?       — Для Эврипида, что витает в облаках.       Пирилампп хрюкнул, пукнул и шмыгнул носом, выражая одобрение.       — Помню, был я с Эврипидом на одном пиру. До чего же неприятный, мрачный и молчаливый человек. Первым не поздоровается, венок на тебя не наденет, слова приятного не скажет. Нужны ли нам венки на сцене?       — Конечно, ведь мы не Эврипиды, у нашей пьесы счастливый конец.       — Заканчивается пиром и попойкой?       — Конечно. А чтобы праздник выглядел убедительно, понадобятся жареный поросенок и перепела на вертелах, связки селедки фалерской и колбаски фассальской.       — И угощения раздать зрителям…       Аристофан поморщился. Он видел на прошлых Дионисиях, как со сцены хор кидал грецкие орешки в зал, и считал этот прием пошлым, как половину других эффектов в комедии.       Распрямив ноги и почесывая живот, Пирилампп спросил про декорации и костюмы.       — Зачем вам щит с головой Медузы Горгоны? Я знаю человека, который носит такой, — Пирилампп скривился. Раб сунул ему под нос флакончик с благовониями.       — Все Афины знают его, — отозвался Аристофан.       — И ты не боишься, что Ламах тебя палкой огреет за шуточки над ним? — усмехнулся Пирилампп.       — Я быстро бегаю, а он неповоротлив.       — Зато стратег. Подловит в подворотне, язык отрежет.       Аристофан поднял глаза к потолку. Стратеги-полководцы в глазах простого афинянина обитали где-то рядом с богами. И грелись около них, и ужинали с ними.       — Хоть Ламах и стратег, но он беден. А бедный — значит, честный, взяток не берет. Откуда же он возьмет деньги, чтобы заплатить разбойникам, калечащим людей? Или ты сомневаешься в честности Ламаха?       Пирилампп будто не понял иронии. На сцене надо будет лучшие шутки повторять по два раза, чтобы до зрителей дошло, отметил про себя Аристофан.       — Я хорошо знаю Ламаха, — Пирилампп откинулся на спинку стула, взгляд его стал мечтательным. — Мы вместе с ним девять месяцев Самос осаждали.       Девять месяцев, подумал Аристофан, столько времени женщина носит ребенка, а Перикл штурмовал город.       — В тот год ни я, ни Ламах не были избраны стратегами. Я был триерархом, талант серебра потратил на триеру и гребцов. Ламах командовал гоплитами. Мы часто вместе выпивали.       — Мы обязательно помянем смелость и находчивость Ламаха в комедии! — воскликнул Каллистрат.       Разве что ту находчивость, которая ему подсказала из-за нехватки денег заменить перья страуса на шлеме индюшиными, кивнул Аристофан.       Бедные родственники Пириламппа, пятеро бледных молодых людей около тридцати, не имея возможности втиснуться в разговор с просьбами, заскучали и разбрелись по дому. Старики-собутыльники привалились к стене: один прикрыл глаза, другой теребил свой плащ.       — Сколько понадобится актеров?       — Двенадцать, — отозвался Аристофан.       — Ого, помню, еще лет десять назад больше трех актеров на сцену не выходило.       Ты еще вспомни, как Эсхил впервые добавил к корифею хора второго актера, чтобы на сцене спорили и ругались, а не только пели. Вот это были новшества. Реформы. Революции. А сейчас кто только не пробегает по сцене, комедиограф Кратин тащит на сцену всё больше людей и нелюдей. Моду задают комедии, Аристофан выпятил грудь.       — Действующих лиц в пьесе двенадцать. Четверо из них не произносят ни слова. Семеро эпизодники, где надо — подкидывают реплику. Если взять на место молчунов и эпизодников рабов из хора, можно на главные роли нанять актеров с опытом.       В торговле, как и в переговорах о мире и войне, важно произвести первое впечатление. Потрясти количеством, напугать размерами и ценами. Потом заманить в ловушку компромисса. Пирилампп повелся, и Аристофан выторговал жалование в три драхмы в день для своего друга Эвполида.       Пирилампп пообещал Аристофану и Каллистрату лучших во всех Афинах и прославленных на всю Элладу кифаристов. Узнав, что они обычно играют на пирах для гостей Пириламппа, Аристофан заподозрил обычное афинское покровительство и желание прикормить своих. Но стоило Пириламппу назвать имя кифадера Конна, сомнения рассеялись. Даже Аристофан слышал о старике Конне, о его искусстве и пьянках.

***

      Репетиции договорились проводить каждый третий день.       Двадцать четыре раба-хиосца явились в хитонах из тонкой шерсти, вовсе не похожих на грубые хитоны рабов и бедняков. Пирилампп хорошо тратился на содержание заложников. Все они были молоды, с едва пробивающейся бородой. Тела, закаленные упражнениями в палестре, как и полагается свободному гражданину, а не рабской физической работой. Головы, набитые в детстве Гомером, память, натренированная застольными беседами. Приучены следить за маникюром и прической и прижигать над свечкой волосы на теле. В музыке заложники из Хиоса тоже были сведущи. С кифадерами, развлекающими гостей Пириламппа, — братьями Аригнотом и Арифрадом — хиосцы были хорошо знакомы и понимали друг друга с полуслова.       Фиалковенчанный Конн пришел, покачиваясь и благоухая неразбавленным вином, и с порога затеял с Каллистратом спор о преимуществах ионической музыки и дорической. Аристофану больше нравилась дорическая — за ритм и сходство с боем барабанов и военными гимнами. Такие ритмы больше подходили его задиристым строфам.       — Нам достался великий музыкант, лучший из живущих, — залился соловьем Каллистрат, нахваливая Конна. — Его знает вся Эллада. Ему рукоплескали на Пифийских играх.       — И в Олипмии, — икнул Конн, похожий на толстую бочку на тонких ногах-подпорках. — Что за счастливые деньки…       — Конн — лучший из лучших. Музыка, которую он сочинит для нас, надолго поселится в сердцах людей.       Сам Пирилампп на первой репетиции не появился, зато прислал бледного родственника с монотонной речью передать, что ему нездоровится.       Уходя, вялый посланец Пириламппа столкнулся в дверях с Эвполидом. Широко посаженные глаза на узком лице делали Эвполида похожим на птицу, которая смотрит одновременно вперед и по сторонам. Аристофан не знал, как у Эвполида с боковым зрением, зато в импровизации ему не было равных. Услышав лишь отрывок речи родственника Пириламппа, он развернул ее, исказил и превратил в пародию:       — Зрители, мы расскажем вам, как льстецы-нахлебники день проводят. Щеголи мы и умники. Едва рассветет, я красиво оденусь и иду на площадь. Чуть богатея-дурака встречу там — подбегаю. Только он скажет что-нибудь, всё хвалю прилежно. Прямо в экстаз вхожу, чтоб он видел мои восторги. После идем мы кто куда за чужой стол питаться.       У Эвполида с первого раза получалось всё, за что он бы ни брался. Будь то пародия, написание и постановка пьесы. Он дебютировал на сцене в прошлом году на Ленеях и сорвал первый приз. В глубине души Аристофан мечтал повторить его успех и опасался, что не сможет.       — Приветствую тебя, Каллистрат, о хитрейший из эллинов, — Эвполид взмахнул плащом, подражая рапсодам, которые на рыночных площадях читают Гомера.       — И тебе не перегреться на солнце, Эвполид болтливый, сын Созиполя, — Каллистрат едва повернул голову, обсуждая с икающим Конном, кого из хористов послать за обедом и вином. Лучшего или худшего, чтобы не нарушить ход репетиции?       Эвполид обнял Аристофана и отсыпал ему в ладонь зерен сезама из шелкового мешочка, с которым никогда не расставался.       — Откуда хор? — поинтересовался Эвполид, рассматривая бедно одетых, но гордых хиосцев.       — Заложники с Хиоса, которых кормит Пирилампп. Что слышно на агоре?       — Из Митилены прибыл «Парал».       Высокие мачты, красный парус, статуя бога на носу, три палубы, забитые махающими веслами гребцами. Аристофан хорошо помнил посольский корабль, который навсегда увез с Родоса Эфиальта.       — И что за вести привез из Митилены «Парал»?       — Спартанские корабли таки приплыли на помощь повстанцам Митилены. Точнее, приплыли коринфские корабли под командованием спартанского наварха.       — Не прошло и полгода, — хмыкнул Аристофан. В одном Перикл был точно прав — мореходам Спарты, Коринфа и Фив далеко до афинских. — Был бой между пелопоннесцами и афинянами?       — Нет. Спартанский наварх увидел, что Митилена пала, струсил и сбежал к берегам Ионии.       Они действительно так боятся афинского флота? Война закончилась бы намного быстрей, если бы спартанцы обладали большей решительностью.       — Моряков с «Парала» в каждом кабаке Афин кормят и поят бесплатно.       Лишь бы поделились новостями, сообразил Аристофан.       — Агора гудит от возмущения, и последний нищий проклинает вероломство спартанцев. Говорят, они пытаются подначить к бунту против Афин ионийские города.       Иония далеко от Афин. Десять дней пути морем. Гораздо ближе к ионийцам персы.       — А что слышно от архонта? Просил ли кто-нибудь разрешения поставить пьесу на Леней? — спросил Аристофан.       — Да. Твоими соперниками будут Фриних и Кратин. — Эвполид закинул горсть сезама в рот. В уголке губ зависло золотое зернышко.       Аристофан поднял глаза к закопченному потолку и пропел, подражая Фриниху:       — О сколько бед терпят люди из-за любви.       — Напрасно смеешься, его лирические песенки многим нравятся. Но на твоем месте я бы боялся Кратина.       — Бояться старого пьяницу? Он уже сам не понимает, что сочиняет.       — Он хитер и изобретателен.       — Был двадцать лет назад, когда писал антистрофу, помня строфу.       — А еще плодовит, как Эврипид, — Эвполид усмехнулся, показывая забившиеся между зубов зернышки сезама.       Аристофан расправил плечи и выпятил грудь. Боги обделили его ростом, но как же хотелось посмотреть на Эвполида сверху вниз, чтобы он наконец понял, что смеяться над Эврипидом позволено только Аристофану. Шутки над Эврипидом — его особый ритуал, его жертва Дионису и его источник вдохновения.       Естественно, Эвполид давно заметил его привязанность к Эврипиду и именно поэтому с удовольствием поминал Эврипида к месту и не к месту.

***

      Пирилампп пропускал репетицию за репетицией. В этом не было ничего необычного или недозволенного. В обязанности хорега входило обеспечить помещение для репетиций, кормить авторов пьес, актеров, музыкантов и хоревтов — певцов хора, закупить декорации и костюмы, организовать жертвоприношения и пир для актеров после праздничного выступления. Разучивание песен и продумывание танцев было заботой авторов пьесы.       Аристофан не сомневался, что они справятся. Заряжал его этой уверенностью Каллистрат. Их общая пьеса стала для старика двадцатой театральной постановкой. Он подходил к делу энергично и основательно. Будучи плохим поэтом, Каллистрат отлично чувствовал композицию, угадывал, какие сцены можно репетировать отдельно с актерами, в каких следует поставить актеров против хора. Давал дельные советы и отлично ладил с людьми. Хвалил голос и память Эвполида, будил, когда надо, задремавшего пьяного Конна, быстро выучил имена хиосцев. А может, внимание Каллистрата к хиосским заложникам подстегивали их красота и юность. Мальчишке с торчащими ушами и тонким носом по имени Филимон Каллистрат особенно охотно расточал похвалы. С начала работы над пьесой старик преобразился, купил два новых ярких плаща. Аристофан был рад проснувшейся энергии Каллистрата.

***

      В день, когда с моря потянуло гнилью, у Каллистрата схватило поясницу. Эвполид перепил накануне в Пирее с гетерами и прислал мальчишку с извинениями, что не сможет дойти до Афин. И будто неприятностей Аристофану было мало, ближе к полудню в дом Демократа ввалились чужаки. Разодетые, как персы, благоухающие, как шлюхи. Все молоды и веселы. Впереди пестрой толпы бежала собака. Крупная и мускулистая, с красивой лобастой мордой, но… пока Аристофан пытался понять, что со зверем не так, она обнюхала его ноги и помочилась в углу зала.       — Фу, Тесей, негодный пес, — счастливо, будто выиграл приз на Олимпийских играх, рассмеялся хозяин.       Хвост, понял Аристофан, у собаки отрезан хвост. Только большой шутник мог сначала изуродовать собаку, а потом назвать ее Тесеем в честь основателя Афин. Хозяина уродливого пса Аристофан много раз видел издали на агоре.       Богатый и развратный, тупой лошадник Алкивиад, сын Клиния.       Стоит ему выйти на улицу, вокруг него вьются два десятка льстецов. Замедлит шаг у прилавка с птицами или сбруей — сбегутся три десятка. Вздумает в храм зайти — подтянутся пять десятков ротозеев. То он со стариками под платанами беседует, то с бандой корабельной черни выпивает, дерется и плюет. За ним бегают флейтистки и кифаристки, богачи его обнимают и в гости зовут, его приветствуют воины, об него трутся распутные мальчишки, по-бабьи виляющие всем телом. На агоре болтают, что раньше он был женой для всех мужей, теперь стал мужем для всех жен.       Аристофана никогда не преследовали поклонники, не провожали по пути из палестры домой. Приставленный к нему, когда он был мальчиком, раб никогда не оттаскивал от него мужчин, которые пытались его зажать в углу, облапить и поцеловать.       Несмотря на то, что Алкивиад уже не был смазливым безбородым мальчишкой, Аристофан до сих пор видел в городе на заборах и стенах надписи влюбленных идиотов «Алкивиад прекрасней всех». Будто нарочно подпитывая фантазии любителей мальчиков, Алкивиад часто менял внешность. Одну луну он гладко брился. Другую — запускал бороду, как сегодня. Она у него росла рыжая и курчавая. Казалось, этот человек делал всё, чтобы привлечь к себе внимание. Он был единственным мужчиной в городе, который рядился в длинный плащ, что волочился по земле, как у женщины.       Аристофан многое узнал об Алкивиаде, наблюдая за ним и слушая сплетни людей. Заметил, что летом его волосы выгорали до золотого, зимой темнели. В любую погоду, в дождь или в жару, они ложились на плечи тщательно завитыми локонами, будто цирюльник трудился над ними полдня и использовал для укладки тайные средства.       — Что тебе здесь нужно? — раньше Аристофан и не подозревал, что может так быстро разозлиться. Даже волосы на загривке от возмущения встали дыбом. — Забыл дорогу в распутный дом? Здесь нет венков, выпивки, девок и лошадей!       Один из сопровождавших Алкивиада хихикнул, другой почесал собаку и сделал неприличный жест рукой в сторону Аристофана. Избалованные юнцы. Все миновали возраст эфеба, но еще не достигли тридцати, когда мужчина начинает заниматься общественными делами.       Пока Аристофан осматривал спутников Алкивиада, тот осмотрел хор хиосцев, сбившихся в тесную группу, как требовала сцена, которую они репетировали.       — Я Алкивиад. Я здесь, чтобы извиниться за повелителя павлинов и пожелать тебе от его имени всего наилучшего. Измученный болезнью, он умолял меня исполнить его обязанность и денег не жалеть на постановку.       Он умудрился подобрать слова не хуже поэта. Только поэты гонятся за ритмом, а Алкивиад убегал от буквы «р». Все знали: он картавил, но не всем довелось это услышать. Открывая рот на площади, Алкивиад всегда тщательно подбирал слова. От этого речь его казалась медленной и вдумчивой. Голос был мягким, но низким. Однажды Аристофану удалось услышать, как Алкивиад прокололся на имени и названии города. Его «р» совсем не походило на рычание, скорее, на улюлюканье младенца: Алгос, Пеликл. Чего Аристофан не ожидал — что его голос в маленьком помещении будет звучать так же низко, как на открытом пространстве. Голос бывалого мужа, а не изнеженного богатого мальчишки-самодура. Интересное сочетание, на сцене театра этот павлин с дырявым языком имел бы успех. Вот только он не наниматься в актеры пришел, а собирался лезть в процесс постановки. И этого Аристофану хотелось меньше всего. Он мог уговорить Каллистрата на шутки об Эврипиде. Мог спорить с Пириламппом о Ламахе. В политической сатире не было ничего нового. Но как отреагирует павлин с дырявым языком, который привык, чтобы все им восхищались, когда Аристофан начнет злословить о его семье? Поговаривали, характер у Алкивиада вспыльчивый. Чуть что не понравится — хватается за палку.       Правда, Аристофан плохо представлял себе, как в одном человеке могли сочетаться такого рода вспыльчивость и привычка обдумывать каждое свое слово. Проверять, кто прав — слухи или логика, он не желал. Как и не желал менять акценты в своей пьесе. А значит, ему во чтобы то ни стало нужно избавиться от племянника Перикла, как избавился персидский царь в шторм от своих вельмож, выкинув их за борт.       — Милый Алкивиад, — старик Конн взял гостя за руки, — я так рад тебя видеть. Прошел уже год, а я каждый день вспоминаю нашу славную поездку в Олимпию.       — Без тебя она и в половину не была бы такой славной. Ты, единственный из афинян, добыл венок победителя.       Аристофан сложил руки на груди, как делал всегда, когда в гимнасию на Родосе приходила династия силачей-переодиков. Папаша с бычьей шеей, Диогор, дважды выбивал своими кулачищами венки на Олимпийских играх, а также венки на Истмийских и Немейских играх; его старшие сыновья, Акусилай и Дамогет, за победы в Олимпии возглавляли все праздничные процессии и занимали лучшие места в театре. Их бронзовые и деревянные статуи украшали гимнасии на Родосе, изображая атлетов перед боем, когда они повязывают волосы лентой. Диодор и старшие сыновья приходили посмотреть, как тренируется их младшенький — Дориэй. Старше Аристофана на два года, Дориэй уже дважды победил на Олимпийских играх в состязании по борьбе. Первый раз в четырнадцать — среди мальчиков. Второй раз — в восемнадцать, среди безбородых юношей, на той самой прошлогодней Олимпиаде, о которой трещали сейчас Конн и Алкивиад.       Аристофан ничего не имел против спортивных состязаний, всенародных и местных праздников, даже против почестей, воздававшихся победителям, он не возражал. Но, наблюдая за Дориэйем и его семейкой, он часто задумывался о том, как сильно их победа зависела от счастливого случая и изначальной жеребьевки. Достаточно получить в первом бою слабого противника, а во втором — сильного, но изнуренного боем с другим сильным противником, и преимущество тебе обеспеченно.       — Никогда не забуду твои щедрые жертвоприношения, — Конн блаженно улыбнулся, гладя Алкивиада по руке. — Пятьдесят коз на алтарь Посейдона. Какое у этих коз было мясо! А как твой повар приготовил его! Чтобы его отведать, к столу афинян подходили и победители, увенчанные венками, и жрецы коринфские, и аргосские аристократы. А какое чудное ароматное вино мы пили! То ли с Лесбоса, то ли… — Конн облизнулся.       — С Хиоса. — Алкивиад улыбнулся, не размыкая губ.       — Но что я всё о прошлом да о воспоминаниях? Следующем летом ведь будут Немейские игры? Ты поедешь?       — Я готовлюсь к ним, — Алкивиад наклонил голову к плечу.       Аристофан поймал себя на том, что внимательно вслушивается в их разговор, предвкушая момент, когда Алкивиад подавится буквой «р».       — Чем здесь воняет? — зевнул юнец с вытянутым недовольным лицом из свиты Алкивиада. Его голубой плащ небрежно висел на плечах, чтобы все вокруг могли увидеть на груди тяжелое египетское украшение из золота и ляпис-лазури. — Вы щепок смоковницы добавили в масло светильников?       Из его уст даже популярная шутка про сикофантов — их называли тем же словом, что ищущих смоквы, — звучала убого.       — Если здесь и воняет, то козлом у тебя под мышками, — фыркнул Аристофан.       — Кажется, Каллий, ты недавно спрашивал, почему беднота злится на богатых, хотя они оплачивают их развлечения и угощения на праздниках, — скривился юноша с большой родинкой на шее.       Каллий из рода Кериков, сын Гиппоника, жреца-дадурха Элевсинских мистерий, — Аристофан многое слышал об этом семействе богачей. Эвполид называл Гиппоника Гиппоблудом. Сравниться в количестве золота и рабов с Гиппоником мог лишь стратег Никий, владевший Лаврентийскими серебряными рудниками.       — Откуда ты? Кто твой отец? — прокаркал мужчина с блестящей маслом бородкой.       — Я Аристофан, сын Филиппа из дема Кидафен.       — Я знаю одного дурня из Кидафен, он носит ботинок на голове, а шапку на ноге, в обед забирает овес у своей лошади.       А в деме Ахарны все злые, в городе Абдеры тупые — обычные шутки, Аристофан и сам часто ими пользовался.       Не обошлось в компании Алкивиада без бедных родственников. Трое юнцов, отращивающих бороду, чтоб скрыть прыщи на шее, скрепляли потертые плащи дорогими брошами, кричащими о принадлежности их владельцев к древним, знатным родам.       — Я слышал, ты живешь в доме Каллистрата, — протянул рыжебородый с золотой булавкой на выцветшем плаще.       — Ты — мальчик Каллистрата, верно? — спросил нищий с опалом на грубой шерсти.       — Сколько тебе лет? — проквакал жемчуг на потертой шкуре то ли оленя, то ли свиньи.       — Каллистрат заключил с тобой контракт, чтобы ты с ним спал? Сколько он тебе платит? — тявкнул Золотая Булавка.       Чего-то похожего Аристофан и ждал. Так уж вышло, что страстных поклонников у него никогда не было, зато постоянно находились жабы пресноводные, которые пытались его унизить.       — А ты свои мозги за сколько продал? Или их у тебя никогда не было? Не получил в наследство? Отец пропил? Или на войну спустил? Или твое скудоумие — следствие болезни, которую разносят шлюхи?       Золотая Булавка покраснел и сжал кулаки.       — Я…       — Рубцов наелся и теперь пучит тебя? Надумаешь блевать иль портить воздух — иди во двор.       — Я тебе шею скручу.       — Пифадор, никому и ничего ты не отвинтишь, — Алкивиад повернулся к Аристофану. — Я сожалею. Мне стыдно за моих спутников, они повели себя недостойно и низко, доставая тебя злыми шутками. Клянусь Дионисом, мы здесь не для того, чтобы бодаться, а для наслаждения искусством. Пожалуйста, извини нас.       Надо же, ему снова удалось избежать буквы «р», отметил про себя Аристофан.       — Боюсь, моя комедия покажется вам скучной. Со сцены не бросаю я зрителям орешки. Не будет шуток над плешивыми, дерущихся стариков, пьяных старух и подвешенных к поясу искусственных фалов.       — Дионис обидится на отсутствие фаллосов, — улыбнулся Алкивиад. — И Зевс, как главный плешивый, почувствует себя обделенным. А вот шутки про дедов-забияк меня настолько утомили, что, если оставишь эту банду в покое, я куплю тебе маслин и будешь их в зал кидать. Выслушай меня. У меня есть деньги, у тебя — талант. И я не согласен с Симонидом.       — В чем же? В том, что трудно стать человеком, который хорош и безупречен, как квадрат, и рукою, и ногою, и мыслью? — Аристофан не сводил с Алкивиада взгляда. Издали он не замечал, какие темные у Алкивиада глаза. Черты его лица были не просто правильными, а удивительно живыми: гладкая кожа, тонкие трепещущие ноздри, подвижные уголки губ, даже морщинки вокруг его глаз то исчезают, то появляются.       Аристофан тряхнул головой. Какой шмель его укусил, что он пялится на Алкивиада, как на падающую звезду?       — В том, что гении тянутся к богачам. Я думаю, всё происходит иначе. И богатые люди обхаживают гениев.       А ведь Алкивиад еще ни разу не оступился, ни разу не скартавил. Мой интерес к нему не больше, чем ожидание его ошибки, успокоил себя Аристофан. Чем дольше Алкивиад скрывает свой дефект, тем больше хочется услышать его младенческое недоразвитое «р».       — Богатых людей влечет к гениальным поэтам и музыкантам, — продолжал Алкивиад, — потому что они хотят быть счастливы. А гений, даже если он несчастлив сам, может сделать счастливыми длугих.       Он наконец попался. Случайность? Или тот, кто контролирует каждое слово, спланировал ошибку и рассчитал эффект? Себе на пользу он использует свой недостаток? Пожалуй, с этим хитрецом ни в чем нельзя быть уверенным.       — Поэтому Перикл приблизил к себе Фидия? Хотел, чтобы великий скульптор построил храм, который прославит имя Перикла среди потомков? Мне кажется, это извечная болезнь аристократов, вы путаете счастье со славой, — Аристофан воздел руки к потолку, подражая несчастным героям Эврипида.       — Если счастью сопутствует слава — это называется удача. Думаю, нам с тобой надо вместе выпотрошить козла для бога счастливого случая, если хотим победить на этих Ленеях.       — Я буду с тобой пировать, только если достанешь льва для жертвы.       — Мясо льва жесткое. Для такого угощения у тебя должны быть зубы как у белки.       — Я как жук из басни Эзопа.       — Способен испугать быка?       — И укусить орла.       — И ведут тебя, как и того жука, отчаяние и злость?       Невольно Аристофан улыбнулся: Алкивиад забавен, с ним можно препираться вечно, как с Эвполидом.