Глава одиннадцатая. Священный афинский корабль
3 апреля 2022 г., 06:11
Если быки, или львы, или кони имели бы руки
Или руками могли рисовать и ваять, как и люди,
Боги тогда б у коней с конями схожими были,
А у быков непременно быков бы имели обличье;
Словом, тогда походили бы боги на тех, кто их создал.
КСЕНОФАН; Ksenophanes, из Колофона, ок. 570—470 гг. до н. э., греческий поэт и философ. Фрагменты.
— Тебе повезло. Как же тебе повезло, — после ухода Алкивиада и его шайки Конн приобнял Аристофана. — Алкивиад, сын Клиния, юноша благородного происхождения. Не верь тому, что треплют злые языки, будто все Алкмеониды прокляты богами. Если скверна на них и была, то Перикл своим бедами полностью ее искупил.
Такие высказывания Аристофан часто слышал на базаре. Бедный страдалец Перикл. Какой ужасный конец блистательного правителя. В годы чумы народ от него отвернулся, теперь жалел. Напуганные смертельной болезнью афиняне отстранили Перикла от должности стратега и оштрафовали на пятьдесят талантов серебра. Потеряв от чумы сыновей-наследников, Ксантиппа и Парала, и вымолив слезами у народа гражданские права для своего единственного выжившего сына от гетеры Аспасии, бывший первый гражданин умер от горя. Всеми забытый и преданный. Особенно молва любила поносить предательство Аспасии: полгода не прошло после смерти Перикла, как она вышла замуж за овцевода Лисикла.
— Зато песни о славных делах Алкмеонидов пела и продолжает петь вся Эллада, — Конн сжал плечо Аристофана. — Помнишь, как у великого Пиндара? Державные Афины! Какое отечество, который дом назову я виднее в эллинской молве?
— Город городу говорит о них! — подхватили братья-кифаристы Аригнот и Арифрад.
Как и все, Аристофан знал написанную Пиндаром пятьдесят лет назад оду в честь победы конной упряжки Мегакла Алкмеонида в Олимпии. Говорили, заказать дифирамбы у медоголосого Пиндара стоило дороже, чем поставить статую в Олимпии. И заказы он принимал только у тех, кто ему нравился. Дружил с тираном сиракузским Гиероном и пел о его победах и богатстве. Выпивал с Мегаклом Алкмеонидом в Дельфах и прославлял победы его коней и коней его предков.
— В радость мне новое благо твое, Мегакл! В горесть мне зависть — награда лучших дел, — увлекся пением Конн. — Воистину говорят: счастье, которое долго в цвету, и добром, и злом лежит на осчастливленных!
Пусть Аристофан терпеть не мог дифирамбы, Пиндара он уважал только за то, что тот ни разу не бряцал оружием в своих песнях, не упоминал поле брани, копья, мечи и смерть, в бою прекрасную. Его завистники, правда, говорили, что Пиндару стыдно петь о военных подвигах, потому что его родной город Фивы открыл ворота персам и предал всех эллинов.
— Поверь мне, когда-нибудь о победах Алкивиада сложат песни, как о победах его предков, — не унимался Конн. — А уж о том, какой он хороший хорег, ты можешь спросить Каллистрата, любого музыканта и актера. Ведь Алкивиад не в первый раз добровольно берет на себя траты по подготовке хоров, спортивных и театральных состязаний к праздникам.
Излюбленный способ богачей прославить свое имя и завоевать расположение народа, Аристофан выпутался из объятий Конна.
— Милый Аристофан, для тебя, как поэта, будет очень полезно подружиться с Алкивиадом. Не только ради этой постановки, но и на будущее, в надежде, что, когда Алкивиад победит на всенародных играх, а это случится непременно, он закажет тебе написать дифирамбы. Ведь те поэты получают больше всего денег и славу у потомков, которые пишут песни победителям всенародных игр.
Репетиция закончилась. Аригнот и Арифрад засунули кифары в мешки.
По небу рассыпались звезды. На заборах и крышах ворковали голуби. В доме напротив пировали, смех сливался с пиликаньем флейты. Дымок от жертвенника разносил по улице запах благовоний. Конн вспомнил жертвоприношения и пиры в Олимпии.
— Мед, пшеница, оливковое масло, быки и козы! Посольства из всех городов Эллады переходили одно за другим от алтаря Посейдона к алтарю Зевса и Гестии. Вокруг галдели зрители. Щелкали разными наречиями, трещали варварскими языками. От храма к храму провожали нас люди с разным цветом кожи и волос. А когда мы обошли все храмы и вышли на открытое место, людей вокруг было, как колосьев в поле. И не видно было, где заканчивается это людское море. Головы, руки и плечи уходили за горизонт. Людское море волновалось, колебалось, тянулось к нам. Люди прятались между статуями победителей прошлых олимпиад и стремились коснуться наших плащей и пожать нам руки. Я чувствовал себя богом, сошедшим на землю и окруженным смертными. Запомни, нигде тебе не заплатят лучше за твои стихи, чем на всенародных играх. В Олимпе, Дельфах и на Истме. Напишешь дифирамб победителю состязаний — тебя запомнят на века. Обязательно упроси Алкивиада взять тебя на немейские игры следующим летом. По дороге вы заедете в Дельфы. Был ли ты в Дельфах, Аристофан?
Они проходили мимо гермы, стелы Гермеса — повелителя торговли и путешествий. В темноте его торчащий каменный член напоминал кривую ветку. Аристофан покачал головой. Нигде, кроме Аттики и Родоса, он не бывал.
— Во времена моей молодости, — икнул Конн, — каждый юноша отправлялся в Дельфы испросить оракула, чем ему стоит заниматься в жизни, чтобы добиться успеха, и чего следует остерегаться.
Во времена Аристофана юноши ходили справляться о свое судьбе не к Дельфийскому оракулу, а к доске объявлений на агоре, проверяя, не занесли ли их в списки призывников для следующего военного похода.
Провожая Конна до дома в Керамике, Аристофан думал о родной сожженной деревне.
Каллистрат встретил Аристофана, воняя барсучьим жиром, каким рабыня смазала его больную поясницу. Новость, что их хорегом стал Алкивиад, старик воспринял с радостью. Как и Конн, вспомнил славных родственников Алкивиада. Но не тех, кто побеждал в Олимпии на колесницах, а тех, кто улучшал город. Клисфен и Перикл.
Каллистрат помнил, в какое время года и при какой погоде началось строительство храма Афины, Пропилей и театра Одеон. Помнил ликование и счастье, охватившее всех афинян и приезжих, когда Фидий впервые показал людям свою статую Афины.
— Общее ликование — это хорошо. Вот только какую радость принесли Фидию его дела? — Аристофан пригубил вина. От обилия специй защипало в носу.
Каллистрат ответил расхожей поговоркой:
— Люди не властны над своей судьбой. И только великие творения переживут все людские беды.
С тех пор как Аристофан поселился у Каллистрата, старик часто брал его с собой на Акрополь принести жертвы. В родной деревне Аристофана была пара жертвенников и ни одного храма. Возможно, если бы он приехал в Афины с мечтой посетить Акрополь, увидеть сияющую золотом статую, пройти под колоннадой храма, рассмотреть рисунки в пинакотеке — картинной галерее Пропилей, поглазеть на священную маслину или даже просто принести жертвы Посейдону, Афине, Зевсу, тогда бы Акрополь его восхитил и наполнил радостью. Но он приехал в Афины, потому что его деревня была разрушена, отец убит, а отцовский ксен-побратим, воспитывавший Аристофана, как родного сына, умер по пути в афинский суд. Он приехал, потому что ему некуда было идти. Потому что хоть он и родился в афинском деме, он повсюду чувствовал себя изгнанником.
— Выбрось из пьесы шутки про Перикла, — Каллистрат уставился на Аристофана слезящимися глазами.
— Если я уберу шутки про Перикла, что останется?
— Брось. У тебя полно смешных сцен и без глумления над Алкивиадом и его семьей. Моя любимая — мегарцы на базаре, когда отец переодевает дочерей в поросят, чтобы продать.
— Сказать про голодных мегарцев и не упомянуть Перикла — это как забыть посолить мясо, — вздохнул Аристофан.
***
В свободный от репетиций день Аристофан отправился вместе с Эвполидом в Пирей. — Алкивиад твой хорег? — Эвполид вытянул лицо, потом рассмеялся. — Этот развратник и бесстыдник умеет веселиться! Слышал шутку о том, как однажды он посадил голых шлюх на белых коней и так они всю ночь носились между длинных стен? — Я думал, байку о запряженных в повозку голых гетерах Кратин написал о Фемистокле. — Аристофан огляделся. Говорили, раньше, до войны, между длинными стенами устраивали конные бега дети всадников. После нападения спартанцев и их союзников к стенам жались лачуги. Сложенные из отсыревших корабельный досок и развешенных на шестах шерстяных плащей. Спасаясь от грабителей и спартанцев, беженцы из деревень притащили в город своих коз, кур и собак. Казалось, коридор между длинными стенами выл, мычал и кудахтал. На самом деле живности здесь осталось мало. В отсутствие возможности кормиться с полей и охотиться, одних животных съели, других украли. Конным шлюхам здесь не уместиться. — Алкивиад переспал с женами всех своих друзей. — Эвполид пустился в пляс, стараясь разойтись с телегой, заваленной горшками и соломой. — Каждый свободный гражданин, уходя на пир, наказывает рабам охранять дом и следить, чтобы его жена в отсутствие мужа не открыла ворота Алкивиаду. Аристофан не видел выступления Эвполида на прошлых зимних Ленеях. Но знал его комедию наизусть. Эта шутка, по словам Эвполида, особенно понравилась народу на прошлых Ленеях. Даже великий насмешник и комедиограф Кратин позавидовал успеху Эвполида. Если верить Эвполиду, на пиру после Леней пьяный старик Кратин гонялся за ним с посохом и обвинял его в том, что он украл и переделал его шутки о Перикле. Ведь это он придумал блистательные строфы, которые поет на пьянках народ, о том, как Фидий дарил павлинов женам и дочерям своих друзей, чтобы они спали с Периклом. И о том, как Аспасия заманивала свободных женщин в свой дом для Перикла. На последних Дионисиях Аристофан был свидетелем того, как хорошо народ принимал шутки Кратина и Фриниха об Эльпинике, развратной сестре Кимона. Сама она давно состарилась и умерла, но шутки о ней продолжали веселить народ. В комедии, над которой работал сейчас Эвполид и по дружбе показывал отрывки из нее Аристофану, тоже были строки о связи Эльпиники с ее братом Кимоном. Плохим он не был, но часто ездил напиваться в Спарту, оставляя Эльпинику в пустой постели. Аристофан сам слышал, как на агоре старикам нравится повторять, что Кимона афинский народ изгнал за то, что он спал со своей сестрой, а вовсе не в результате его политического противоборства с Периклом. Афинский народ любил пошлости, и Аристофан собирался воспользоваться этим. — Когда Алкивиад был мальчиком, — Эвполид закинул в рот горсть сезама, — он был настолько развратен, что ему было всё равно, под кого ложиться: под аристократа или под метека. Один из метеков отдал всё свое состояние за ночь с ним. Ты ведь знаешь Анита? Да, Анита Аристофан видел и в Пирее, и на агоре. Он был приятелем Писандра, из-за которого погиб родосский опекун Аристофана. Как и Писандр, принадлежал к пирейской партии Клеона, которая наживалась на войне. Все они были людьми негодными по происхождению и никчемными по образу мыслей и действий. — Алкивиад был любовником Анита. Однажды они что-то не поделили, и, когда Анит пригласил Алкивиада к себе в гости, мальчишка явился с компанией пьяных приятелей, устроил у Анита погром и забрал половину его серебряной посуды. Если идти быстро, башни на длинных стенах закрывали солнце, как лопасти мельницы. Между башнями прогуливались эфебы. В коротких воинских хитонах, с легким вооружением — луками, стрелами и дротиками. Загоревшие, Феб знает, чему улыбающиеся. Старики-пьяницы внизу то и дело льнули к стенам и поднимали головы, чтобы заглянуть эфебам под хитоны. Пирей встретил Аристофана и Эвполида шумными переполненными улицами. Солнце плескалось в море. Корабли в сумерках превратились в китов, мелкие рыбацкие лодки напоминали идущие за китами косяки рыб. Рынок закрывался. В его павильонах мычали мулы, кричали погонщики, хлопали двери лавок и складные прилавки. У домов ростовщиков, конюшен и гостиниц толпились приезжие, за ними вились торговцы. Предлагали сладости, вино, благовония, зазывали в кабаки и притоны. Повсюду разгуливали компании ночных гуляк в ярких плащах. Каллистрат дал Аристофану кров, окружил опекой, поддерживал в начинаниях и следил за тем, чтобы он ни в чем не нуждался. Эвполид научил Аристофана зарабатывать самостоятельно. Сегодня Аристофан подрабатывал у Морихея. Толстяк и обжора Морихей владел распутным домом, кабаком и конюшнями. Лошадей сдавал напрокат приезжим. В пустых конюшнях каждый второй вечер устраивал петушиные бои. Посмотреть петушиный агон и сделать ставки на победителя стекались люди из верхнего и нижнего города. Торговцы дрались за право угощать вином гостей Морихея. Флейтисты водили хороводы в его дворе, как вокруг алтаря на праздники. Над дверями конюшни висели гирлянды из лент, сельдерея и петрушки, защитные амулеты с головой Медузы Горгоны и приносящие счастье сосновые ветки с лентами и печеньем. Как на самом роскошном симпозиуме-попойке, гостей встречали танцовщицы в прозрачных одеждах и надевали на головы пришедших венки из плюща и белого тополя. — Слышали новости? Слышали новости? — галдели гости Морихея. — Афиняне на народном собрании приговорили Митилену к смерти! — Мужчин убьют, женщин и детей продадут в рабство. Город снесут. На развалинах построят храм. Землю вокруг раздадут безземельным афинянам. Своих петухов Морихей хоронил на кладбище в Керамике, рядом с героями. По случаю похорон заказывал поэтам эпитафии. Но лучше всего Морихей платил за гимны и оды, посвященные петушиным боям-агонам. Сначала Аристофан отказался. Он хотел говорить с людьми о важном, а не прославлять драки петухов. Но потом сдался. В конце концов, великий Пиндар писал оды победителям гимнастических состязаний. А многим ли атлеты отличались от петухов? Зрители у них точно были одни и те же — любители бесконечного, бессмысленного, возбуждающего агона. Морихей приветствовал Аристофана объятиями. Клетка с петухами стояла на постаменте, как статуя героя или бога. Пока пустовавшее поле боя было огорожено рыбацкими сетями. — Ты только погляди, — Эвполид вцепился в гиматий Аристофана. Тянул и дергал, как жеребец кобылу. — Вон тот петух крупный, как индюк. У этого медное кольцо на лапе. Для пущего эффекта Морихей не поскупился смазать перья птиц маслом. Теперь они поблескивали в свете ламп, как омытые морским приливом прибрежные камни. Галдя о ценах и налогах, гости толкались и торопились сделать ставки. — На агоре продают ткани из Сард! — Из Милета привезли ложа со спинками и ножками из слоновой кости! — Из Амфиполя фракийского пришел корабль с деревом для весел. — Подняли налог за постой в гавани… — Чтобы внести взнос и получить разрешение торговать на агоре, я два дня простоял в очереди. — Пирейские ростовщики одалживают деньги под самые высокие проценты во всей Элладе. — Добро пожаловать в Афины. Дверь в конюшню открывалась так часто и резко, что из подвешенных к потолку лампад выливалось масло, а пламя пряталось в медной чаше. Стоило Аристофану и Эвполиду взять кифары, люди затихли. Разношерстную пьяную возбужденную толпу даже не пришлось призывать к тишине. Каждый эллин с молоком матери впитал, что не бывает агонов без поэтов. Мужик со свежими царапинами на лице сморщился, недовольно разглядывая Аристофана и Эвполида. Неужели он ожидал, что Морихей пригласит целый хор? Пятьдесят человек лирического хора, чтобы петь дифирамбы перед петушиной ареной, как перед алтарем Посейдона? Аристофан начал с хорошо знакомых строк Пиндара: — Лучше всего на свете — вода. Эвполид прижался к нему плечом и пронзительно запел: — Но золото, Как огонь, пылающий в ночи, Затмевает гордыню любых богатств! Сочиняя гимны для петушиных боев, Аристофан и Эвполид никогда не тратили много времени, воровали стихи у Пиндара, Алкея, Архилока, Степсихора и даже любовную лирику Ивика и Сапфо. — Сердце мое, — Аристофан приподнялся на носки, — ты хочешь воспеть наши игры? — Не ищи в полдневном пустынном эфире Звезд светлей, чем блещущее солнце, Не ищи состязаний, достойней песни, — растягивая слова прогремел Эвполид. — Чем петушиный бой в конюшнях Морихея! — прокричали они хором. Зрители оживились: закудахтали, захлопали, затопали, засвистели. Среди дорогих фессалийских плащей, милетских тонких тканей, намасленных бород и волос терлась грубая некрашеная шерсть, мелькали обветренные лица гребцов. На персидские кожаные сапожки наступали босые ноги с потрескавшимися пяткам. С десяток наемников, белобрысых, как фракийцы или македонцы, с неулыбчивыми лицами, явились в военных шлемах. И теперь покачивали в такт музыке султанами из перьев. Чем не петухи, Аристофан улыбнулся и продолжал. Вспомнил персов. Сожженные Афины. Прославил находчивость Фемистокла. Ведь он вдохнул мужество в своих солдат видом петушиного боя! — Кукареку! Кукареку! — закричали люди из углов и тени. Эвполид улыбнулся; раскачиваясь из стороны в сторону, пошел по кругу. Аристофан двинулся за ним. К хороводу поэтов присоединился Морихей и десяток гостей. Каждый эллин хоть раз в жизни пел в хоре на празднике. После первого круга все, как в военном танце, приподняли колени и взмахнули руками. Отличный получился хоровод вокруг петушиной арены. Гетеры с венками и тимпанами в руках льнули к танцующим и крутили бедрами. Петухи разволновались в клетке, как глупые фазаны перед ножом повара. Последние строфы своей песни Аристофан и Эвполид повторили дважды, а то и трижды. Когда кифары смолкли, Морихей угостил Аристофана и Эвполида черным неразбавленным вином. Флейты затрубили, как перед боем. Улыбаясь широко и счастливо, Эвполид прижал к животу кифару. В знак расположения к поэтам кто-то закинул руку на плечо Аристофана и подтолкнул его к сетке. Два петуха по очереди запрыгивали друг на друга и лупили крыльями по воздуху. Люди свистели и топали. Пахло потом, благовониями, пометом и перьями. Они летели через сетку. Самые ловкие зрители ловили их и зажимали в кулаке на удачу. С шеи одной из птиц закапала кровь. Аристофан даже не понял, когда петуха ранили. Взмах крыльев — и окровавленный петух запутался в рыбацкой сети, огораживающей арену. Возня птиц стала беспорядочной, на расстоянии вытянутой руки от Аристофана они пищали, клевались и ломали крылья. Закончилось сражение, когда один петух забился в предсмертных судорогах. Морихей напялил победителю медное кольцо на лапу. Побежденного унесли рабы, как воина с поля боя. Аристофан и Эвполид спели еще два раза между боями. Получив деньги, оказались на улице. Глотнуть воздуха и отлить. Захмелевший от вина и всеобщего веселья Эвполид вовсю нахваливал новую гетеру Пирея. Девчонка из Индии или Египта, черная, как ночь, гибкая, как лиана, с голосом, как у мужика, и потрясающе сильная. Оставшись наедине, Эвполид и заморская красавица долго обзывались и боролись и лишь потом слились в одно. Аристофан слушал с любопытством, кивал и усмехался. Сам он не любил иноземные диковины, его притягивали девицы, которые полуголыми, на коленях, лежа и на четвереньках могли цитировать Софокла, Эсхила и Эврипида. — Спартанцы взяли Платеи, — у стены конюшни встал помочиться оборванец. По его мощным рукам и сутулой спине можно было предположить, что он долго прослужил гребцом на корабле. Ночь развернула крылья. Небо висело низко, казалось, протяни руку — сорвешь звезду, как яблоко. За людскими голосами, смехом и флейтами слышался бой прибоя. Для сбора сплетен и слухов двор Морихея годился не меньше, чем агора. Гребцы, кормчие и флейтисты с кораблей, сходя на берег, шли выпить и развлечься, попутно делились новостями. Платеи лежали в Беотии. Союзники Афин под боком у враждебных Фив. Три года платейцы держались, отбивали атаки фиванцев и прорывали их осаду. Теперь платейцы пали. Что сделают с ними спартанцы? Казнят, как афиняне митиленцев? Аристофан и Эвполид вышли за ворота конюшни. Пирей построил Гипподам, милетский приятель Перикла и Аспасии. Одержимый порядком и мечтами о триумфах, он придумал широкие улицы, пересекающиеся под прямыми углами. Говорят, первые постройки согласовывали с планом Гипподама. Позднее время и обстоятельства внесли свои поправки. Улицы становились всё уже и извилистее. К домам липли пристройки, сараи, ограды и огороды.***
Алкивиад появился едва рассвело. Его рабы, здоровенные волосатые скифы, поставили во дворе дома Демократа треножник для жертвоприношений, жаровню, корзину с углями и меха. За плечами одного из скифов брыкался баран, которому тут же перерезали шею, внутренности кинули в огонь богам, а мясо нанизали на вертела. — Пообедаем, когда закончим, — объявил Алкивиад. Пока рабы разделывали мясо, бесхвостый Тесей лаял и крутился вокруг своей оси. В доме свернулся клубком, положил голову на лапы и уснул. В большом зале дома Демократа Алкивиад осмотрел остатки настенных росписей. Ткнул пальцем в глаз Минотавру, протер от пыли щит Геракла, приласкал груди нимфы. Эвполид и Каллистрат затеяли извечный спор об источниках вдохновения художников и скульпторов: натура или божественное видение. Конн вставил свой обол. Выглядели все при этом довольными, будто их наградили почетными местами в театре и пожизненными бесплатными обедами в Пританее. — Этого уставшего воина написал Агоракрит, — Алкивиад приложил руку к нарисованному щиту, размером с ладонь. — Агоракрит любил мальчика, победившего в беге на Великих Панафинеях. После игр возлюбленный мальчик утонул. Агоракрит не сумел его забыть, в любом своем создании жаждал увековечить его лицо и тело. Рисуя мужей и старцев, пытался представить, каким бы стал его возлюбленный, если бы остался жив и возмужал. Откуда он знает, поморщился Аристофан. Бывал в доме Демократа раньше? Или дружил с художником? А может, сам ему позировал? Аристофан не выспался, и очередное упоминание об извечном преклонении эллинов перед телесной красотой вызвало у него раздражение. Алкивиад уселся на пол и вытянул длинные ноги. Прежде чем он накинул на них плащ, Аристофан заметил кривой шрам, пересекающий правую голень от колена до щиколотки. Не из-за него ли Алкивиад пялит на себя длинные вычурные плащи? Стремится скрыть свое несоответствие канонам красоты? Чужое тщеславие раздражало Аристофана не меньше трепа о прекрасных телах и художниках. Конн стукнул костяшками по кифаре. Аригнот и Арифрад бодро ущипнули струны. Эвполид вышел в центр. Пара хиосцев из хора замерли в дверях, повторяя свои реплики, остальные грелись на солнце в саду, дожидаясь, когда позовут. Главный герой комедии Аристофана во всем походил на его отца. Жил в деревне, воспитывал детей и выращивал на своей земле всё, что необходимо для жизни. Как и его отец, герой пьесы Аристофана ненавидел торговлю и город и говорил то, что сказал бы отец Аристофана, будь он сейчас жив. — Дикеополь? Никогда не слышал такого имени. Ты сам сочинил? — Неожиданно для Аристофана развратный избалованный лошадник Алкивиад оказался чутким, впечатлительным и активным зрителем. — Да. Дикеополь значит справедливый гражданин, — Аристофан заложил руки за спину и выпятил грудь. — Умно, — Алкивиад подался вперед. — Я выдумал и другие имена: Принид и Эроид, — не удержался от хвастовства Аристофан. — Дубовый и отличный носильщик? Дай угадаю, — Алкивиад вскинул руку, будто просил слова на собрании. — Твой Дубовый и Носильщик — угольщики! — Угольщики из Ахарны. Срубают тис и дуб на горе Парнас и делают из него уголь. — Отсюда и название! — А еще ахарняне люто ненавидят спартанцев, — оскалился Аристофан. — Ведь они больше всех пострадали от войны. — Да. На их земле пелопоннесцы устроили свой лагерь в первое лето войны! Алкивиад кивнул и откинулся спиной на стену. Эвполид отчеканил монолог Дикеополя так громко, что у Аристофана зазвенело в ушах. — Я знаю такого Дикеополя, — Алкивиад разгладил плащ на изуродованной шрамом голени. — Живет в селе. Владеет землей. Тоскует по своим полям и пастбищам. Поносит лакедемонян за сожженные маслины и засыпанные известью колодцы. Винит Афины в войне. Таким был мой отец, Аристофан сглотнул горькую слюну. Он умер, защищая свою землю. Спартанец, поджегший нашу яблоневую рощу, всадил ему копье меж ребер. Аристофан и не думал, что у Алкивиада, этого городского павлина, никогда не прикасавшегося к земле, могли быть друзья в деревне. Рабы в дверях оживились. Вздернув руки к потолку, как к небу, один приблизился к Эвполиду-Дикеополю. — Было знамение: сегодня мне на голову с неба капнуло, — пропел Филимон, мальчишка с тонкой шеей, пользовавшийся благосклонностью Каллистрата. Стоило рабу произнести реплику, Алкивиад ткнул в него пальцем, угадывая, на кого пародия: — Амфитей! — Точно. Бессмертный и богоподобный сумасшедший. Раз в месяц он предсказывает на Агоре конец света. — Летом он обещал потоп. — А осенью землетрясение… — Месяц назад пугал Афины падением звезды. — Вчера он увидел во сне бьющий из-под земли фонтан лавы, — вставил в их перекличку Эвполид. Кифаристы прекратили играть и закивали, они тоже не раз встречали безумного пророка на улицах Афин. — Амфитей обещал исчезновение Длинных стен в канун Дионисий… — Алкивиад почесал шею. Сегодня он носил золотистую щетину. — Сказал, что вечный огонь в храме Гестии ночью разгуляется и пожрет город. — Амфитей не единственный… — Верно. Еще один сумасшедший прорицатель спит у храма Зевса. — Длинноволосый гадатель хватает людей за плащи у алтаря Посейдона и пугает потопом. — Алкивиад сидел на полу, смотрел на Аристофана снизу вверх и улыбался. Все в зале улыбались, раб-хиосец даже захрюкал от смеха. Аристофан не мог не поддаться общему веселью. Нахрюкавшись, хиосец вышел в центр и отыграл роль глашатая на народном собрании. Алкивиад оказался не только внимательным слушателем, но и воспитанным, не учил Аристофана писать и не спорил с его резкими характеристиками. Казалось, единственное, чего он хотел, — это сделать постановку лучше. По ходу выступления Алкивиад отпускал дельные замечания: этого человека я знаю, у него родимое пятно на щеке, сделаем такое же пятно на маске для актера. Когда Дикеополь заключил индивидуальный мир со Спартой, Алкивиад пришел в восторг: — Союз одного-единственного человека с Лакедемоном! Лучшей идеи я и не слышал! Вместо договоров о мире Дикеополь дегустировал вино из бутылок под названием «Пятилетний мир». «Десятилетний мир». Когда Эвполид-Дикеополь пригубил из кувшина «Тридцатилетнего мира», Алкивиад захлопал в ладоши. Ночь выдалась звездной. Рабы Алкивиада поддерживали огонь во дворе до темноты. Коридоры дома и сад пропитались запахом мяса, коптившегося на медленном огне. Отведав хрустящего и сочного барашка и выпив кубок вина, Конн показал во всей красоте свой талант кифадера — сыграл и спел импровизацию. Запах мяса и музыка в давно пустовавшем доме привлекли соседей. Муж с косматой бородой заглянул через забор в бывший двор Демократа. Лишенный хвоста Тесей облаял чужака, виляя всем телом от возбуждения. Вот бы все зрители на Ленеях так реагировали на мои шутки и выдумки, как Алкивиад, мечтал, засыпая в доме Каллистрата, Аристофан.***
На следующее утро Аристофан вместе со всем Пиреем смотрел на отплытие священного посольского корабля «Парала», везущего смертный приговор Митилене. Воздух был таким влажным, что в носу крутило от соли, а одежда липла к телу. Таща под мышками подушки, гребцы «Парала» поднялись на палубу. Фыркнул огнем жертвенник на носу корабля. Запели пеан. Зеваки на склонах холма Мунихии замахали руками. Под рыночным портиком прокатился рев: множество глоток то ли подпевали пеану, то ли кричали напутствия. Слов было не разобрать. Голос толпы походил на рев мифического чудовища. То ли лев немейский, то ли Тифон. Аристофан обкусал заусеницу на большом пальце до крови, пока его ум по привычке искал подходящее сравнение. Солнце отразилось от медного бога на носу «Парала», забликовало на позолоте портиков, где хранилось зерно, и рыночной мишуре, заблестело на верхушках колонн храма Артемиды над головой Аристофана. От полуденного света белые одежды собравшихся на холме людей стали ослепляюще яркими. Солнце сегодня особенно резало глаза и давило на макушку. Красуясь перед публикой, «Парал» поднял паруса и растопырил весла. Со ступеней храма Артемиды Аристофан не видел брызг воды и не слышал всплеска волн. Его изводили, душили, окружили запахи пота, благовоний, вздохи, покашливания, бессмысленное бормотание. Куда подевался ветер? Отчего стало трудно дышать? Может, всё дело в том, что выросший в деревне Аристофан не привык к столпотворению? Люди — десятки, сотни тысяч — облепили холм Мунихии, как навозные жуки — склоны Этны. Вместе с этими жуками Аристофан смотрел на отплытие «Парала». Грозного священного корабля, везущего смертельный приговор далекому городу. Аристофан мечтал изменить Афины. Вразумить. Остановить войну. Целыми днями коптел над пьесами, как воск, плавил мысли, лепил обвинения и упреки. Неужели он действительно верил, что своим остроумием ему, как тараном, удастся пробить стену самовлюбленности и глупости Афин? Перед лицом «Парала» и смертного приговора для Митилены все его выдумки, надежды и мечты казались глупыми и мелкими. «Парал» отплывает сегодня. А чем он занят? Репетирует, месит слухи и сплетни с Эвполидом, льстит Каллистрату, спорит с Конном, важничает перед хором и добивается уважения и улыбок проклятого сияющего хорега. Еще вчера он получал от этой возни удовольствие, а сегодня она показалась бессмысленной и низкой. Его наивные надежды на успех на Ленее превратились из сладких грез в постыдные, недостойные мысли и внушили отвращение к самому себе. — Знаешь ли ты, Херефонт, кто написал гимн, который мы только что слышали? — ветер донес до Аристофана слова незнакомого человека, и он против воли обернулся. Иэ пеан! Иэ Пеан. Аристофан знал, кто написал гимн Аполлону, который пели на корабле-убийце. А вот Херефонт, кем бы ни был этот дурак, не знал, потому что глубокий красивый голос продолжал: — Это прекраснейшее из песнопений создал Тинних Халкидский. Ни разу ни до, ни после он не создал ничего достойного, кроме этого пеана. Тут, по-моему, бог яснее ясного показал нам всем, чтобы мы не сомневались, что поэты — ни что иное, как передатчики богов, одержимые. Чтобы доказать это, бог нарочно пропел прекраснейшую песнь устами слабейшего поэта. — Хочешь сезама? — Эвполид толкнул Аристофана локтем в бок. Аристофан мотнул головой, взглядом ища говорящего. У соседней колонны группа молодежи — кудри, усмешки, золотые фибулы, ярко-синие плащи. За ними старики, косматые, будто только проснулись. Зеваки парами. Соприкасающиеся лбами, секретничающие, ковыряющие в носу, почесывающиеся и сплевывающие. — Кто без неистовства, посланного музами, подходит к порогу творчества в уверенности, что он, благодаря одному лишь искусству, станет хорошим поэтом, тот еще далек от совершенства. Творения здравомыслящих затмятся творениями неистовых. Болтун-умник был невысокого роста, коренастый и широкий. Почти лысая голова, курносый мясистый нос, похожий на торчащий из земли корень петрушки. Босой, в потертом старом плаще. На вид он разменял четвертый десяток и достиг возраста, который Солон называл расцветом умственной и физической силы у мужчины. Рядом с болтуном кивали похожий на шакала юнец с вытянутым лицом и толстяк с петухом под мышкой. Видно, собирался принести на алтарь Артемиды жертву, да отвлекся посмотреть на «Парал», священный корабль-убийцу. — Гляди, вон Аригнот, — Эвполид шагнул из тени портика на солнцепек. — Что он там делает? Никак, кувшин вина купил и креветок? Но Аристофану сейчас было не до Аригнота. Он двинулся к человеку, рассуждавшему о поэтах и одержимости. С каждым шагом всё больше хмурился. — Чушь! — Аристофан толкнул плечом похожего на шакала Херефонта. — Умение думать важнее для поэта, чем вдохновение. Тинних вовсе не пример божественной одержимости. Он просто глупый подражатель. Поэты, которые пишут дифирамбы, эпиграммы, эпитафии, свадебные песни Гименею, не придумывают ничего нового, не вкладывают в текст своих размышлений, используют расхожие ямбы и гекзаметры, повторяют чужой ритм и даже сравнения одинаковые используют. Большинство из них безмозглые подражатели. Создатели трагедий такие же подражатели. Эврипид. — Аристофан остановился и набрал полную грудь воздуха. — Эврипид, Софокл, Эсхил написали так много пьес, потому что пересказывали мифологические мотивы и не потрудились выдумать свой сюжет. Все эти мифические цари и герои: Эдип, Алкестид, Орфей и Прометей — это всего лишь повторение старых историй, которые знает каждый ребенок. После Гомера все поэты только и делают, что пересказывают старое. Прикрываясь мифическими войнами, они избегают разговоров о войне настоящей! Для этого им не хватает смелости и таланта! — Ты, наверное, хорошо понимаешь поэзию, если умеешь отличить подражателя от настоящего поэта? — лысый крепыш прищурился. От глаз разбежались насмешливые морщины. Херефонт хмыкнул. Толстяк с петухом снисходительно улыбнулся. Видно, обоих позабавило сочетание юного возраста Аристофана и его уверенности. Как же он устал от чужого пренебрежения. Устал быть вежливым, притворяться, хитрить, выдавать себя за почтительного поклонника чужих талантов. Он думал, что, когда он победит на следующих Ленеях, он скинет с себя эту маску притворщика и будет говорить только то, что чувствует. Еще одна надежда, разрушенная «Паралом». Какой смысл в его словах и его победе, если Афины к нему не прислушаются? — Вы напрасно смеетесь, друзья, — Нос-петрушка шутливо пожурил своих товарищей. — Вспомните, каким юным был Тесей, когда покинул мать в Спарте и отправился искать отца в Афины. А сколько подвигов он совершил по пути. Сколько разбойников убил. Все знают, и тому множество примеров, что тот, кого боги выделяют своей благосклонностью, отличается талантами с самого детства. — Приплюснутый Нос повернулся к Аристофану: — Ты, вероятно, хорошо знаешь и чувствуешь поэзию, если берешься судить, что важнее для поэта: умение думать или вдохновение? — И знаю, и чувствую. — Аристофан поморщился: за спиной Херефонта двое мужчин засвистели, запрыгали и замахали руками, призывая знакомого. — Должно быть, у тебя были хорошие учителя. А может, ты и сам поэт. Ведь кто лучше всего объяснит нам, какое питание полезно, а какое — нет? — Врач, конечно, — воскликнул Херефонт. — А кто лучше всего нам объяснит поэзию? — Поэт, безусловно. — Ваш разговор похож на хоровое пение, — заметил Аристофан. — И этот вывод ты, наверное, сделал потому, что разбираешься в хоровом пении? — Клянусь, что разбираюсь. — А если ты разбираешься и в хоровом пении, и в поэзии, значит, ты и сам поэт? — Да, я поэт. — Скажи же нам, в чем главное задание поэта? — Наставлять взрослых, как учителя наставляют детей. — И в чем же должен поэт наставлять взрослых? Не в вопросах ли справедливости? Добра и зла? — Именно в них. Если бы афиняне умели отличать добро от зла, «Парал» бы не повез Митилене смертный приговор. Если бы афиняне умели отличать добро от зла, они не тратили бы деньги на осаду Митилены. Если бы афиняне умели отличать добро от зла, не было бы никакой войны! — И как же ты собираешься объяснить афинянам, что такое добро и зло? — Нос-петрушка прищурился. — Указать на их ошибки! Глупость, жадность, корыстолюбие, доверчивость! Мои комедии станут зеркалом, в котором афинский народ увидит себя. Разодетый в пух и прах, жадный, зазнавшийся и падкий на лесть. Едва керкирские послы завели льстивые речи о величии афинян, сдобренные обещаниями о будущих выгодах, афиняне тут же, не задумываясь о последствиях, ввязались в конфликт с Коринфом и начали эту войну. Херефонт зачесался — похоже, ему досаждали блохи. — Значит, ты считаешь эту войну злом? — Нос-петрушка облизнулся, будто попробовал сладкого. — А разве это не так? Разве не из-за войны афиняне терпят великие бедствия? Одни лишились своих семей, другие — полей и виноградников? И все эти беды из-за того, что афиняне слушаются плохих людей и советов. В погоне за воображаемыми благами афиняне разучились ценить то, что имели, и опустились до того, что начали порабощать эллинов. — Это ты хорошо подметил. И я охотно с тобой соглашусь. Раньше афиняне сражались вместе за то, чтобы не стать рабами варваров, теперь сражаются за то, чтобы сделать своими рабами других эллинов. Может, у тебя есть идеи, как остановить это? — Прежде всего — изгнать из города дурных советчиков, — Аристофан сжал кулаки. — Тех, кто потребовал стереть с лица земли Митилену. Тех, кто грабит и вызывает в афинский суд стариков из союзных городов и богатеет на этом. — И как же, по-твоему, афинянам следует поступить с союзными городами? — Отпустить их. Пусть живут как хотят. — Отпустить всех? Даже те союзные города, в которых много лет живут афиняне и возделывают землю? Не будет ли это предательством, если мы откажемся от территорий, на которых живут наши люди? Что делать, например, с Эвбеей? Наши люди возделывают на ней землю около двадцати лет. Бросить их? Или велеть им переселиться назад в Аттику и стать бедняками? Аристофан сглотнул, брат его отца жил на Эвбее. — Ведь именно этого требуют от нас пелопоннесцы. Аристофан понимал, куда он клонит. Если афиняне откажутся от Эвбеи, на остров придут изгнанные некогда афинянами эвбейцы и начнут резать афинских земледельцев-поселенцев. — Я не знаю, как следует поступить с Эвбеей, — признался он. — Но я уверен, что афиняне не должны стремиться к новым завоеваниям и затевать новые осады. И самое главное: если Митилена на Лесбосе хотела отложиться от Афин, нужно было ее отпустить, а не слушать жадных демагогов. — Это ты хорошо подметил. Народ у нас и правда чаще слушает людей негодных, чем хороших. Ведь они обещают толпе наживу и наслаждения и этим ослепляют ее. Болтун дернул курносым мясистым носом, будто принюхивался. На холме около храма Артемиды компания в красных нарядных плащах развела костер и жарила мясо. — Этих негодников я и собираюсь высмеивать в своих комедиях. Всех тех, кто врет народу, запугивает его и дразнит наживой, убеждая, что воевать выгодно и необходимо. Всех тех, кто доит союзные города и уничтожает в них лучших людей. Буду высмеивать их без устали и без пощады, пока народ не проснется и не поймет, что сам себя отдал в рабство, доверившись плохим людям. Налетел порыв ветра, Аристофан почувствовал, как хитон прилип к спине. Он вспотел, и, кажется, у него горят щеки. Он и не помнил, когда последний раз в разговоре давал выход накопившейся на душе тяжести. — Похоже, ты задумал благородное дело. Но достаточно ли этого? — Что ты имеешь в виду? — Даже если народ поймет, кто водит его за нос сейчас, и расправится с обманщиками, не позволит ли он вскоре снова себя одурачить? Не совершит ли ту же ошибку, поверив новым лжецам? И если поэт взялся учить людей, не должен ли он подумать и о том, как в будущем им избежать тех же заблуждений, какими они страдают в настоящем? — Если люди ошибутся, поэт снова окажется рядом, поставит перед народом зеркало, укажет на ошибки. — А может, стоит задуматься о том, как нам изменить наш образ жизни и государство, чтобы лжецы не могли дурачить доверчивый народ, отправлять в изгнание, приговаривать к штрафам и казнить людей хороших и достойных? Аристофан подумал о своем родосском опекуне. Будь на то воля Аристофана, он бы отменил закон, требующий судить в Афинах жителей союзных городов. Но если позволить союзным городам отсоединиться от Афин, Родос, Хиос, Милет, Самос станут независимыми от Афин, организуют свои суды и народные собрания. А Митилена? Трудно поверить, что в будущем ее не будет. Трудно поверить, что родина Сапфо, Архилока и мудреца Питтака перестанет существовать. Аристофан опустил взгляд. Впервые с начала разговора он рассмотрел своего лысого собеседника с носом-петрушкой с ног до головы. Потертый плащ, отсутствие хитона под ним. Кто носит плащ без хитона? Бедняк скорее выйдет на люди в хитоне и хламиде, но без плаща. А кто забыл хитон, либо отличается поразительной избирательной забывчивостью, либо другим умственным изъяном, мешающим смотреть за собой. Аристофан слышал, бывает и такое. Взгляд остановился на босых ногах Носа-петрушки. Потрясенное казнью митиленян сознание навязчиво подсунуло ассоциацию с Питтаком. Но вряд ли каждый босоногий афинянин подражает древнему босоногому мудрецу-правителю из Митилены. Аристофан усмехнулся и задумался о словах толстяка без хитона. — И что бы ты сделал, чтобы люди негодные в Афинах больше никогда не приговаривали к штрафу, изгнанию или смерти людей хороших? — Ты задаешь сложные вопросы, — Нос-петрушка переступил с ноги на ногу и доверительно придвинулся к Аристофану. — Я люблю вызовы. — Если так, нам следует принять этот вызов; не отступая и не сдаваясь, попытаться решить эту задачу. Возможно, чтобы хорошо всё обдумать и отыскать истину, нам следует понять, зачем и как возникает государство. В чем для государства благо и в чем справедливость. — Валяй. — Государство возникает, как я полагаю, когда каждый из нас не может удовлетворить сам себя, но нуждается еще во многом. Испытывая нужду, люди собираются вместе, чтобы обитать сообща и оказывать друг другу помощь. Такое совместное поселение получает у нас название государства, не правда ли? — Похоже на правду. — Значит, можно сказать, что государство возникает из наших потребностей. — Принимаю, — согласился Аристофан. Нос-петрушка улыбнулся. Довольный собой? Или Аристофаном? — Первая потребность — это потребность в пище. Для этого люди становятся земледельцами. Вторая — в жилье. Так появляются строители. Третья — в одежде. Так люди начинают валять шерсть и ткать. — Думаю, к земледельцам, строителям и ткачам следует добавить сапожников. Полезные ведь люди и делают полезные вещи, — Аристофан поставил ногу на пятку, демонстрируя желтый сапог, который ему подарил Каллистрат на его семнадцатилетие. — Прекрасные и мудрые вещи ты говоришь, — засмеялся Нос-петрушка. — И правда, нашему государству никак не прожить без сапожников. Кто станет уважать государство без сапожников? Раз уж ты подмечаешь такие важные детали и даешь такие мудрые советы, скажи мне, что делать земледельцу, если у него сломается мотыга? Будет ли лучше и полезнее, если земледелец сам займется изготовлением новой мотыги, или закажет новую у кузнеца? Ведь в первом случае он потеряет время и силы, может пропустить посев или опоздать к сбору урожая. А это, скорее, повредит его хозяйству, чем принесет пользу. — Земледельцу полезнее заказать мотыгу у кузнеца. А кузнецу купить хлеб у земледельца, чтобы никто не отвлекался от своего дела. — То есть хорошо, когда каждый занят тем, в чем он больше всего сведущ? Похоже на игру в шашки, не так ли? Хорошо в шашки играет тот, кто учится этому с детства. То же самое можно сказать про искусство врача. Чем дольше врач учился и чем больше у него опыта, тем охотнее люди ему доверяют и его слушаются. — Это все знают. Толстяк с петухом под мышкой дернулся, болезненно поморщился и зажал птице клюв, чтобы не кусалась. — Если мы признали, что государство создается и существует ради целого, то и для всего государства полезно будет, чтобы каждый в нем занимался своим делом и достигал в своем искусстве наибольшего совершенства. Аристофан почесал макушку и кивнул. Пусть в этом рассуждении и не было завершенности, но спорить пока было не с чем. — А то, что полезно государству и отдельным гражданам, люди называют благом и справедливостью, не так ли? Если в государстве каждый земледелец и сапожник занимается своим делом и не лезет в дела чужие, значит, должны появиться и люди, государство защищающие и им управляющие? Ведь не станешь же ты спорить с тем, что защита государства и его управление — искусство не менее важное и сложное, чем искусство земледельца, кузнеца или сапожника? И такому искусству, как игре в шашки или игре на флейте, нужно учиться с детства? Аристофан вздохнул. Его отец сам защищал свою землю, славился своей силой и храбростью. — Я не люблю наемников, — поморщился Аристофан. — Их никто не любит, потому что они работают за деньги и легко меняют сторону, когда это выгодно. — Нос-петрушка хлопнул в ладоши и коснулся указательным пальцем груди Аристофана. Выглядело это так, будто его обрадовала реакция Аристофана. — Потому, говоря о стражах и правителях нашего государства, я говорю не о наемниках, а о сословии. Ты ведь знаешь, что все люди разные? Обладают разными задатками и способностями? — Это все знают. — Значит, и стражей, и правителей идеального государства надо выбирать и обучать, как породистых собак. Следует с детства наблюдать за юношами, отбирать тех, кто имеет хорошую память, мужественен, склонен к познанию, и подвергать избранных различным испытаниям. Как коней тренируют, гоняя под шум, чтобы найти самых стойких и выносливых, так и наших юношей следует постоянно испытывать состязаниями, трудностями, опасностями, страхом, бедами, удовольствием и радостью. Ведь наша мечта — создать идеальных стражей и правителей. Людей, которые целью своей жизни поставят самое ревностное служение государственной пользе и ни в коем случае не согласятся действовать вопреки ей. На ступенях храма Эвполид обнялся с Арифронтом, заглянул в сверток в его руках, чему-то посмеялся, закинув лицо к небу. — Ты ведь знаешь, как часто люди меняют свое мнение под воздействием страдания, горя, соблазнившись удовольствиями или позволив себя обмануть? В то время как низкие натуры, женщины, рабы, батраки и ремесленники всегда охвачены какими-то страстями, наши идеальные стражи должны быть свободны от страстей, обладать твердостью и цельностью. Уметь идти своей дорогой, даже если люди будут отворачиваться от них и клеветать на них. Аристофан улыбнулся. Он и сам хотел бы таким быть. — Скажи мне, какое зло самое страшное для государства? — Нос-петрушка встретился взглядом с Аристофаном. Глаза его смеялись. Он будто спрашивал: заметил ли ты, как ловко я применил поэтический прием — отступил в рассуждениях на шаг назад, чтобы углубить и расширить их. — Внутренняя распря. Сказал бы мой покойный отец. Тяжбы. Взаимные обвинения. — Месть? Ссоры из-за имущества, наследства, родственников и детей? — Пожалуй, и это тоже. — Значит, нам стоит освободить наших правителей и стражей государства от всех этих мелочных низменных забот. Избавить от привязанностей к имуществу, женам, детям. В идеальном государстве устроить их быт так, чтобы у них не было собственного имущества, жилья, чтобы жены и дети были общими. Чтобы им не принадлежало ничего, кроме их тела, и ничто не отвлекало их от служения государству. — Не очень-то счастливая жизнь, — покачал головой Аристофан. — Это с какой стороны посмотреть. Человеческое представление о счастье зависит от того, как человек живет. Толпа видит счастье в наслаждениях. А наши стражи будут блаженно жить, как олимпионики, получающие от государства бесплатный обед и лучшие места на праздниках. — Я готов согласиться с тем, что деньги — причина войн и раздоров. Но твоя идея создания стражей и правителей мне кажется утопией. Человек не может быть таким идеальным и бескорыстным. — Боюсь, сейчас я и вовсе скажу то, за что ты меня поднимешь на смех. — Попробуй, рассмеши меня. — Кроме того, что наши правители должны быть памятливыми от природы, великодушными, мужественными и бескорыстными, они должны быть философами. Только тогда государство избавится от зол и пороков. Аристофан поднял лицо к трещинам на потолке портика. — Я знаю, это противоречит общепринятому мнению, — поспешно зачастил Нос-петрушка. — Да и сами философы чаще уклоняются от власти, чем ищут ее. Как никто другой, они понимают, какой это труд и ответственность. Философы становятся правителями только по необходимости и принуждению. Потому что самое великое и страшное наказание — это быть под властью человека хуже, чем ты, когда сам ты не согласился управлять. — О, мой Сократ, — раздвигая людей локтями, Конн появился, прижимая к животу «ослика», полного вина. — Это молодой Аристофан, о котором я тебе говорил. Он удивительно умен, наблюдателен и проницателен для своего возраста. — Я очень рад знакомству с тобой, Аристофан, — улыбнулся лысый Сократ. — Я всегда верил, что в Афинах много достойных людей. А наша встреча сегодня подтверждает слова мудрецов о том, что подобное тянется к подобному, достойные люди тянутся к достойным, чтобы вместе и сообща искать истину в разговорах и рассуждениях. — Не обманывайся, — фыркнул Аристофан, расстроенный поверхностными и пустыми похвалами Конна. — Здесь и сейчас на холм Мунихии люди подтянулись не для того, чтобы искать истину, а чтобы посмотреть на отплытие «Парала». В горле внезапно встал ком. Второй раз афинский священный посольский корабль «Парал» перевернул его жизнь. Аристофан чувствовал себя героем трагедии Эврипида. Одним из этих одиноких сироток, калек, смертельно раненных, преданных, оклеветанных, несправедливо приговоренных к смерти и беспомощных перед обстоятельствами, способных только стенать: «Цепи, одиночество и смерть — мой удел. О, я несчастный сирота!» — А это Эвполид, — Конн продолжал расширять круг знакомств. — Мастерски подражает голосам стариков, мальчишек и девиц. В прошлом году на Ленеях судьи признали его шутки самыми смешными. — И злыми, — усмехнулся Эвполид. Похожий на шакала юнец оскалился. То ли он так улыбался, то ли хотел что сказать. Запомнил комедию Эвполида? Конн назвал шакалоподобного тупицу Херефонтом. Кажется, тот вырос в Пирее и был сыном разбогатевшего торговца. Теперь таких развелось в Пирее больше, чем ласточек в Афинах по весне. Глотнув вина, Конн передал «ослика» по кругу. Петух под мышкой у толстого спутника Сократа затрепыхался, напоминая о своем жертвенном предназначении. Толстяк поспешил к алтарю, чтобы свернуть птице шею. Улыбаясь толстяку, Конн назвал его Критоном. — Щедрый, хороший человек; всегда поддержит друга. — И правда, полезнее иметь такого друга, как Критон, чем владеть стадом овец или домом, который можешь сдать в наем, — поддержал Конна Сократ. Люди на ступенях храма громче затараторили о своих делах, начали перекрикиваться, одни уходили, подходили новые. Аристофан почувствовал себя уставшим, как после долгого дня в палестре. На Родосе он, как все эллинские мальчишки, бегал, боролся, метал дротики, копья, диски. Но, в отличие от других мальчишек, никогда не чувствовал душевного подъема после физических упражнений. Только усталость и бессмысленность. Сократ рассмеялся над очередной шуткой Конна, Аристофан повернул к лестнице. Догнавший его на ступенях Эвполид закинул руку ему на плечо и горячо зашептал на ухо: — Этот Критон из Алопеки богат и владеет тремя поместьями. Все знают, что Конн пропивает все заработанные деньги и подох бы с голоду, если бы Критон не подкармливал его, присылая ему мясо после жертвоприношений. Может, и Сократа подкармливает. И как тебе Сократ? Аристофан мотнул головой. — Сократ, кстати, влюблен в твоего хорега. — В кого? — В Алкивиада! — возмущенный его тупостью, Эвполид отвесил Аристофану подзатыльник. — Сократ обхаживал его с детства. Дружил с Аспасией. Говорят, она помогла Сократу уложить Алкивиада в свою постель. Хотя, судя по тому, что рассказывают о развратности и любвеобильности Алкивиада, сомневаюсь, что его нужно было заманивать или уговаривать. — Заткнись, — Аристофан оттолкнул Эвполида. День, испорченный «Паралом», стал еще хуже.
