Неистовство влюбленных

Ужели есть иль может быть приятнее Угодничества ремесло, и прибыльней? Трудясь, и живописец раздражается, И земледелец ......................... Несут труды заботы и опасности. А мы проводим время среди роскоши И смеха: наша самая тяжелая Работа — веселиться. Кто откажется Смеяться, выпить, подшутить над кем-нибудь? Ей-богу, лишь богатству уступает лесть Антифант комедия "Девушки с Лесбоса" Как осьминог меняет цвет под цвет скалы, Так ты меняй свой ум по собеседнику. Софокл "Ифигения"       — Он дома и не дома, — пропел хиосец с крупными передними зубами. — Если умен — поймешь.       На улице дул ветер. Каллистрат развесил в особняке Демократа амулеты, приносящие счастье, — ветки, опутанные лентами и увешанные печеньем, как шишками. Во дворе рабы Алкивиада ворочали на жаровне пирожки с сыром и яблоками.       — Как — дома и не дома? — повторил Алкивиад одновременно с Эвполидом-Дикеополем.       Аристофан скрестил за спиной пальцы, молясь, чтобы хорег проникся сценой с Эврипидом.       — Точно так, — клацнул зубами хиосец. — Умом умчался, складывает песенки. Не дома, значит. Сам же наверху сидит. Творит трагедию.       Алкивиад наклонил голову набок и слабо улыбнулся — всей позой выражая предвкушение и радостное ожидание.       — Здесь должна быть стена и театральная машина, — против воли разволновался Аристофан. — Машина развернет стену и покажет спальню Эврипида.       — Я знаю умельца, он сделает тебе машину. Она не только стену, дом подвинет. Он складывал осадные машины для моего дяди. Он немного не в себе. Свихнулся от войны. Но всё еще лучший в своем деле.       По сценарию Эвполид-Дикеополь пришел к Эврипиду одолжить рубище его нищего героя. Вся сцена держалась на воспоминаниях о несчастных, косых, слепых, хромых страдальцах Эврипида. Шутка сводилась к тому, что выбрать из этой толпы обездоленных самого несчастного и нищего не сможет даже сам автор. Выводом были дерзкие строфы о том, что если вынуть перечисление несчастий из трагедий Эврипида, то из них исчезнет и сюжет, и смысл.       — Я помню, однажды судьи отказали Эврипиду в победе на Дионисии, потому что он заставил всех плакать, — Алкивиад откинул кудри со лба. — После его пьесы богатые и бедные, афиняне и метеки, женщины и мужчины подвывали, как собаки, и совсем не способны были слушать следующую постановку.       — Что это за пьеса была?       — Не помню, помню лишь общее помешательство, — Алкивиад пожал плечами и добавил, будто извиняясь: — Мне лет пять тогда было.       — И ты плакал?       Где-то справа Каллистрат выдал название слезовыжимающей пьесы, но Аристофан не расслышал. Всё его внимание было приковано к подвижной мимике Алкивиада. Он прищурился, сморщил нос, потом криво улыбнулся.       — Плакал, скулил, шмыгал носом и очень боялся. Никогда я не испытывал такого ужаса. Надо мной нависали заплаканные лица. Я не понимал, что случилось, но чувствовал, что, если я хочу выжить, нужно стать одним из них, — он произнес это на одном дыхании, не переставая криво улыбаться.       — Прекрасно, — воскликнул Аристофан. — Теперь ты вырос. И если будешь смеяться ты, все будут смеяться вместе с тобой.

***

      — Такого никогда не случалось, — фыркнул метек, продающий вино на агоре.       — Никогда афинское народное собрание не собиралось дважды по одному и тому же вопросу, — иностранные купцы разевали рты у доски объявлений.       Голубь чистил перья на макушке одного из десяти медных эпонимов. Воробьи собирали крошки около кирб — каменных и деревянных стел с псефизмами — постановлениями народного собрания. Агора опустела. У лавок и прилавков хлопотали рабы и метеки. Вместо болтающих стариков под платанами играли в бабки мальчишки. Все свободные граждане Афин собрались на Пниксе, чтобы снова обсудить судьбу Митилены. Говорили, афинский народ дерзок, заносчив, жаден, хитер, самоуверен. Сегодня Аристофан узнал, что афинский народ может быть еще сентиментальным и сомневаться в своих решениях. Неужели народное собрание отменит свой закон? Неужели они отзовут смертный приговор для Митилены?       Чтобы не гадать, не думать, не надеяться, Аристофан зашел в книжную лавку «Орхестру». Хозяин-мидиец в полном одиночестве и непривычной тишине — не слышно ни ударов кузнечного молота, ни музыки, ни споров — перекладывал папирусы. На заработанные у Морихея деньги Аристофан купил Каллистрату поваренную книгу. Старый комик давно мечтал научить своих рабов готовить персидское кушанье из мяса, теста, меда и орехов. Каллистрат тоже ушел на народное собрание. От него Аристофан знал, что просившие в храме пощады митиленцы поселились у Антифонта из Ранмута. Рядом с поваренными книгами, персидскими и сицилийскими, лежали трактаты Антифонта. Начинал он как софист с рассуждений о человеческой природе. О том, как часто тяга к наслаждениям входит в противоречие с законами общества. Последние десять лет Антифонт писал исключительно судебные речи и учебные пособия для своей школы риторики. Аристофан и Эвполид с удовольствием насмехались над богатыми юнцами, платившими Антифонту мину за то, что он учил их спорить в суде. Где это видано, чтобы мудрость продавали за деньги, как рыбную требуху на базаре? Моду на платные уроки красноречия ввел Протагор. Как флейтист ходил он от дома к дому и селился у тех, кто готов был платить за беседы с ним. Антифонт же первый открыл школу, где мог учить не одного-двух богатых юнцов, а десяток желающих одновременно. Как всегда, главной причиной сплетен и нареканий стали деньги. В военное время, когда спартанцы уничтожили маслиновые рощи, поля и виноградники, крестьяне обнищали, аристократы-богачи потеряли доход с поместий и были вынуждены в своих городских домах сады превратить в огороды, люди, имевшие деньги, чтобы платить учителям красноречия, вызывали зависть и подозрение.       Однажды Аристофан видел Антифонта в деле. После смерти его опекуна сыновья Эфиальта Родосского приехали на суд в Афины. Два грубых и ленивых тупицы. На Родосе они не упускали возможности пнуть Аристофана, обозвать нахлебником и приблудой, когда отец не слышит. Приехав в Афины — растерялись и оробели. В пирейской гостинице наслушались печальных историй о том, как иностранцы годами дожидаются в Афинах судебного разбирательства. Там же нахватались сказок о чудесном защитнике обижаемых и притесняемых жителей союзных городов — Антифонте. И обратились к нему за помощью. С первого дня приезда сыновей Эфиальта Аристофан был у своих родосских ксенов на побегушках. Вместо раба покупал им еду и вино, передавал восковые таблички с письмами, пересказывал им городские новости и сплетни. Присутствовал, подсматривал и подслушивал при их встречах с Антифонтом. Старик с длинной чёрной, не иначе как выкрашенной персидскими красками гривой помог ускорить суд, написал родосцам речи. Благодаря Антифонту из Ранмута Писандр не отобрал у родосских простофилей всё имущество в счет процентов, как собирался. Речи Антифонта внушили судьям сочувствие к погибшему Эфиальту и его непутевым сыновьям.       А сейчас Антифонт приютил у себя послов из мятежной Митилены и оспаривал в народном собрании смертный приговор целому городу. Аристофан же в это время читал, как приготовить кандавл из вареного мяса, тертого хлеба, фригийского сыра, укропа и жирной похлебки. Солнце пекло в макушку. Аристофан специально выбрал место, с которого видно агору и спуск с Пникса. Вот потроха, их отвари по-белому. Покончив с кадавлом, он читал без разбора, перепрыгивая через строчки. Яйцо в нарезку, мед в подсластку. Тень птицы накрыла свиток. Свиной рубец и виноград. С Пникса повалил народ. Мясо, сковородки. Толпа припрыгивала, приплясывала, гудела. Появились флейтисты. Кто-то потребовал вина. Просоленная осетрина и булочки с изюмом. По радостному бурлению и возмущенному брожению Аристофан понял, что митиленцев помиловали. Горшечники вернулись в лавки. Ударил кузнечный молот. Старик в лохмотьях объявил, что вдогонку кораблю-убийце «Паралу» афиняне посылают корабль милосердия. А чтобы его гребцы не уставали и успели предотвратить казнь, их будут всю дорогу кормить ячменным хлебом, размягченным в вине.       — Сегодня у нас есть повод выпить! — Эвполид закрыл от Аристофана солнце.       Тень углубили и расширили следовавшие за ним бездарные поэты. Писатели дифирамбов, свадебных, застольных и траурных песенок оказались неплохими актерами. Расположившись в кабаке за «Орхестрой», разыграли, повторили представление, развернувшееся на Пниксе. Амипсий, втайне пописывающий пьесы, но боящийся выступать на сцене, талантливо спародировал Клеона. Наделенный высоким ростом, запрыгнул на скамеечку, топал и хлопал себя по бокам. Аристофан видел Клеона в таверне в Пирее. Говорили, на собраниях кожевник со сросшимися на переносице бровями ведет себя так же, как в притоне: горланит, гремит, сыпет предсказаниями и обвинениями. Вовсю играет на суеверности афинского народа и возбуждает его гневливость и завистливость.       — Думаю, не я один удивляюсь тому, что дело милитенян поставили на вторичное обсуждение! — прохрипел Амипсий, подражая басу Клеона.       — Не один! Ты не один! — подхватили, дурачась, Эвполид и Мелет — бездарь, ворующий метафоры у Симонида и Степсихора.       — Разве отсрочка не выгодна больше врагу, чем нам? Ведь тем справедливее наказание, чем скорее оно следует за проступком!       Стол поэтов окружили другие посетители таверны. С кружками, с булками в форме козликов богини Деметры, с застрявшей между зубов зеленью.       — Всё чаще я убеждаюсь, что демократическое государство не способно владычествовать над другими. Преимущественно же убедился я в этом теперь, по поводу вашего раскаяния относительно митиленян. — Амипсий хлопнул себя по груди, вызывая отрыжку. Всё, чтобы показать, преувеличить, подчеркнуть дурные манеры Клеона. Говорили, он никогда не боролся в палестре, не учился у грамматиков, не зубрил Гомера и Гесиода, не касался флейты и кифары. Он вырос в кожевенной мастерской своего отца. Всё, что умеет, — смешивать жир и дубить кожу. Такой оратор не мог не вызывать презрения у образованных людей.       — В повседневной жизни вы привыкли вести дела с равными и свободными людьми. Вы забываете, что митиленяне вам не друзья. Ваше владычество для них — тирания. Ваши союзники не питают к вам дружеских чувств и неохотно терпят вашу власть! Они не будут вам благодарны за ваши уступки и услуги. Они воспримут ваше милосердие как слабость и будут еще сильнее злоумышлять против вас!       Мощный голос Амипсия, усиленный низкими потолками таверны, привлек внимание людей на улице. В дверях замерли мужчины, закрывая солнце. Предприимчивый хозяин велел рабам поднести новым гостям кубки с вином.       — Союзные города слушаются вас, потому что вы превосходите их могуществом. Но разве может оставаться могущественным государство, которое меняет свои решения?       — Тут он прав! Я согласен с Клеоном! — прогремел здоровяк над головой Аристофана. Руки в бородавках, грязь под ногтями, хитон в пятнах соли и жира. Рыбак? Гребец? Наемник? Война — раздолье для батраков. Вместо того чтобы наниматься на сбор урожая, валить деревья, таскать тяжести и ворочать камни на стройке за миску ячменной каши, они то же самое делают в военном походе, но в добавку к каше получают возможность грабить попадающиеся на пути деревни.       — Никто не будет слушаться города, который меняет свои решения! Нельзя менять свои решения! — галдели вокруг, проливая вино, горшечники, писари, валяльщики шерсти и сапожники.       — Митиленяне злоумыслили против нас сознательно, причинили нам вред по доброй воле! — вдохновенный успехом, возбужденный вниманием Амипсий влез на стол. — Мы прощаем невольные прегрешения и проявляем сострадание к равным. Мы привыкли проявлять великодушие к людям, в надежде сделать их своими друзьями. С митиленянами это не сработает. Они навсегда останутся нашими врагами.       Амипсий ударил кулаком по ладони.       — Что это? — заинтересовавшись жестом, Аристофан наклонился к Эвполиду.       — Словно жир в чане смешивает, верно? — Эвполид впечатал кулак в ладонь. — Или толчет в ступке союзные города!       Эвполид засмеялся. Мужи в углу таверны вторили ему, хотя вряд ли услышали шутку. Хорошую, по мнению Аристофана, такую стоит запомнить и записать.       — Если вы последуете моему совету, вы поступите и справедливо по отношению к митиленянам, и с пользою для себя. В случае если вы примите решение о помиловании, они не будут вам благодарны, а себя вы, скорее, покараете. Если они в праве были отложиться, значит, вы владычествуете над ними не по праву. Если же вы, хотя бы и не по праву, все-таки желаете господствовать, то ради собственной пользы, хотя бы и вопреки праву, вы должны наказать их, или же вам следует отречься от власти и, оставаясь вне опасности, разыгрывать роль добродетельных людей.       Присказка времен гомеровского Агамемнона: кто не умеет быть жестоким, тому не стоит править. Народу, набившемуся в таверну, банальность эта понравилась. Аристофан понял это по радостному гулу, по тому, как незнакомцы похлопывали его по плечу. В этот миг набившиеся в таверну ремесленники и торговцы воображали себя повелителями морей, земель и персов и упивались своим могуществом.       — А что сказал Антифонт? — Аристофан дернул Эвполида за гиматий.       — Он побоялся сам выступать в собрании, прислал своего ученика Диодота, — одновременно ответили восемь или десять человек.       Обычный в афинской политике прием, Аристофан вспомнил ходящий по рукам политический памфлет неизвестного автора. Я не одобряю афинскую демократию, но не могу признать, что эта система отлично работает. В государстве афинском вся власть действительно принадлежит народу и всё делается для народа. Народ принимает решения и при этом не несет за свои решения никакой ответственности. Если какое-то решение окажется плохим или начатое дело, за которое проголосовал народ в собрании, закончится неудачей, народ афинский обвиняет в ошибке и неудаче оратора, внесшего предложение.       Антифонт лишь следовал традиции. Как Перикл проводил свои псефизмы в собрание через друзей и редко выступал сам, так и Антифонт вложил свои слова в уста подставного оратора. Неважно, кем он был — учеником или приятелем, льстецом, нахлебником, который ест у стола Антифонта.       Изображая говорившего за Антифонта Диодота, Эвполид смягчал слова и жестикулировал, как игрок на флейте:       — Речь идет не о милосердии, а о справедливости. Решение наше не будет справедливо, если не принесет нам пользы. Какую пользу извлечем мы из казни митиленян? Какой урок преподадим другим союзникам? Разве не будут они сражаться до последнего, зная, что примирение невозможно? Разве для нас не убыточно тратиться на продолжительную осаду и получить в случае взятия город разрушенный и лишиться доходов с него на будущее время? Между тем именно в них наша сила против врагов. Если вы погубите демократическую партию в Митилене, партию, которая участвовала в восстании и, получив оружие, добровольно передала вам город, то прежде всего избиением доброжелателей ваших вы совершите несправедливость.       Как и каждый в Афинах, Аристофан был наслышан об этой кухне. Афины повсюду насаждали демократию. Спартанцы, коринфяне, фиванцы устраивали олигархические перевороты. Война за территории оборачивалась гражданской войной. Нынешняя гражданская смута на Керкире — наглядный тому пример. Неважно, с кем дружил Демократ, неважно, с кем связывали его ксенические клятвы, неважно, кого он привез в Афины, — важно, что керкиряне, заключившие союз с Афинами, были демократами. С помощью Афин они не только отбили Эпидамн у Коринфа, но и захватили власть. Говорили, то же самое произошло в Беотии и в Аргосе. Двадцать лет назад демократический Аргос связал себя союзом с Афинами, спартанские агенты помогли местным аристократам совершить олигархический переворот и оторвали Аргос от Афин. Говорили, во время олигархического переворота в Беотии некоторые афинские аристократы, обиженные реформами Перикла и постройкой длинных стен, оставляющих их поместья без защиты, вступили в сговор с фиванцами, коринфянами и спартанцами, помогли олигархам захватить власть в Беотии и отложиться от Афин. Возможно, Перикл был не так уж и неправ, когда говорил, что эта война неизбежна? Два государства с разными ценностями, конкурирующие за ресурсы и территории, рано или поздно должны были сцепиться за гегемонию в Элладе.       Эвполид толкнул Аристофана локтем и вскочил на стол напротив Амипсия, изображавшего Клеона.       — Покараете митиленян — и сделаете то, что наиболее желательно для аристократов: поднимая против вас государства, они тотчас найдут союзников в лице демократов, как скоро вы открыто покажете, что подвергаете безразлично одному и тому же наказанию виновных и невиновных, — Эвполид протянул руки к зрителям таверны. — Нет, если даже демократическая партия и была виновата, вы обязаны игнорировать это, чтобы единственную союзную с нами часть населения не превратить во враждебную. Для упрочнения нашего владычества, я полагаю, будет гораздо выгоднее добровольно снести обиду, нежели, стоя на основах права, истребить тех, кого не следует. Иными словами, тех, кто будет полезен нам. Что касается того, будто, как утверждает Клеон, наказание митиленян и справедливо и полезно, то это утверждение невозможно согласовать с фактами! — Эвполид показал Амипсию-Клеону язык.       Клеон называл себя псом, лающим за народ. Он не только продолжал непримиримую воинственную политику Перикла, но и был, можно сказать, ее живым воплощением. Венцом, плодом демократического устройства. Первым политиком, который не принадлежал к аристократам. Необразованный ремесленник среди потомков богов и героев, богатых наследников и победителей олимпиад.       Амипсий-Клеон замотал головой и запрыгал.       — Возможно, некоторые люди считают, что они мудрее законов? Гордятся своим красноречием и превратили его в средство заработка!       Таверна загалдела. В дверях завязалась драка. Аристофан не сомневался: Амипсий точно передает слова Клеона. Возможно, ему не хватало образования, но он умел улавливать настроение народа и играть на его эмоциях. Лишившиеся полей и виноградников афиняне с подозрением и завистью относились к чужому заработку. А личные нападки для простых людей всегда были понятнее и ближе политических хитросплетений и долговременных расчетов. Аристофан и сам вовсю использовал эту святую простоту в своих комедиях.       — А по-моему, два обстоятельства более всего препятствуют разумному решению: поспешность и раздражение, — Эвполид-Диодот толкнул Амипсия-Клеона в грудь. — Кто настаивает на скором решении — или безрассуден, или преследует личные интересы и старается склонить других к чему-либо постыдному.       Антифонт тоже вовсю использовал эмоциональность афинян и напомнил им о слухах, будто Клеон разбогател не на продаже кожи, а на взятках. Сплетня эта поползла по городу, когда аристократы-богачи взъелись на Клеона за эйсфору. Одноразовый экстренный налог с богачей, чтобы финансировать поход на Митилену. Ремесленники и батраки в народном собрании одобрили этот налог с особым упоением.       — Для таких людей, как вы, нет ничего важнее, чем показать свой ум! — Амипсий-Клеон наступил Эвполиду-Диодоту на ногу. — Вы стремитесь выиграть любой спор. Настоять на своем в любом вопросе, которой обсуждается в народном собрании.       Они устроили настоящий театральный агон. Клеон и Диодот наскакивали в собрании друг на друга, как петухи на арене Морихея:       — Болтуны-умники вроде тебя приносят государству вреда больше, чем пользы! — зарычал Амипсий-Клеон.       — Больше всего вреда государству от тех, кто наперед обвиняет своего противника в стремлении блистать за деньги ораторским искусством! Это всё равно что обвинить во лжи и опозорить.       — Ваше ораторское искусство — сплошь уловки и обман, чтобы заморочить голову простым людям. Обыкновенные люди, которые не мнят себя гениями, не кичатся своим образованием, чаще следуют законам и поступают справедливо, чем софисты.       По случаю помилования Митилены хозяин таверны откупорил амфору лесбосского вина — одного из лучших вин Эллады. Эвполид и Амипсий слезли со столов и набросились на рыбную похлебку. Мимо распахнутой двери прокатили телеги. Кусочек неба, видимый в проеме, посинел перед сумерками. Зажгли светильники. За соседним столом мужчина с кривым перебитым носом и тощей шеей заговорил о сицилийских богатствах. Роскошествах этрусков. Легендах об изнеженности сибаритов. Там, в Италии и Сицилии, сама земля и климат создавали условия, чтобы бездельничать, богатеть и пировать с утра до вечера.       — Вы знаете, сибариты были настолько избалованы, что даже своих лошадей выучили танцевать под флейту, — подлил масла в обсуждение Эвполид.       — Это их и погубило. Зная об этом, кротонцы, выйдя на битву против сибаритов, заиграли на флейте мелодию, под которую кони были научены танцевать. Кони тут же поскидывали всадников, встали на задние ноги и пустились в пляс, — засмеялся Тощая Шея.       — Так же и мы легко побьем сицилийцев! — поднял кубок его товарищ.       Однажды жадность и излишняя самоуверенность погубят афинян; пытаясь встать со стула, Аристофан качнулся и навалился на плечо Эвполида. Чем насмешил его приятелей, бездарных поэтов.

***

      Под крышей дома Демократа ласточки свили гнездо. На рассвете птенцы кричали особенно громко. Хотя репетиции начинались в час, когда на агоре собирался народ, Каллистрат и Аристофан всегда приходили послушать птенцов. Одного гнала бессонница, второго — деревенская привычка вставать затемно.       Пока рабы Каллистрата выметали песок из залов и коридоров, поливали водой землю у ворот, Каллистрат побрызгал разбавленным вином жертвенник и сжег на нем еловые венки для Диониса, Афродиты, Аполлона и всех девяти муз, дочерей Зевса и Терсифоры.       После уборки рабы Каллистрата поставили в центре зала корзину с углем. Ей суждено было сыграть важную роль в сегодняшней репетиции. Пока хорег не заказал декорации, маски и костюмы, Каллистрат самостоятельно заботился о ключевых предметах для каждой театральной сцены. Иногда достаточно мелочи или символа, чтобы настроить актеров и хор на нужный лад.       Разве можно представить жителей Парнаса без корзины с углем? Всё равно что представить Лаврентийский мыс без серебряных рудников, а Фалерскую гавань — без корабельных верфей. Если хору предстоит сегодня изображать ахарнян, лучше всего они сделают это рядом с корзиной, полной угля. Крупные темные бруски красили пальцы в черный и пахли золой. Уголь поддержит костер печи и жертвенника. Для жителей дема Ахарны он был источником пропитания и благополучия. Для них он дороже золота, серебра и слоновой кости. Аристофан верил, что хорошо обыграл эту привязанность и зацикленность угольщиков на своем сокровище и образе жизни и довел их до абсурда в сцене, когда его Дикеополь берет корзину с углем в заложники, будто ребенка.       Конн оценил появление корзины и похвалил прозорливость Каллистрата. Братья-кифаристы дважды протерли свои кифары тряпицей от пыли. Пора было начинать, а Алкивиад всё не появлялся. Неужели он, как и Пирилампп, станет пропускать репетиции? Хотя чего Аристофан ждал от избалованного богача? Может, он вчера напился с друзьями или гетерами? До сих спит? Отправился с утра в Пирей покупать лошадей, сбрую или еще какую мишуру. Возможно, театральная возня ему попросту наскучила.       Гоня прочь мысли об Алкивиаде, Аристофан велел актерам начинать. Сам уселся у стены и попытался сосредоточиться.       Изображая Дикеополя, Эвполид зашагал, переваливаясь из стороны в сторону как утка.       — Я подумал, твой Дикеополь — старик и толстяк. Ведь он родился в деревне, часто вспоминает былые времена и всю пьесу поет о том, как любит поесть, — объяснил свою находку Эвполид.       — Отличная идея, — кивнул Аристофан.       — На сцене подвесим тебе мешок на пузо, изготовителю масок закажем лицо с большими щеками, — поддержал Каллистрат.       — Как у хомяка! — добавил Конн.       Рабы Каллистрата не только притащили корзину с углем, но и срезали пару веток со старой яблони во дворе Демократа. Эти ветки стали посохами, размахивая ими старики-угольщики погнались за Дикеополем. Они собирались побить его за то, что он заключил мир с вероломными спартанцами, со спартанцами, сжигавшими деревья на горе Парнас.       Эвполид со смехом убегал от преследователей и прятался за спинами кифаристов. Даже дурачась, реплики Дикеополя он произносил четко и без запинки.       Когда Эвполид демонстрировал свою прекрасную память, подошел Алкивиад. Сначала Аристофан услышал, как он отдает приказы рабам во дворе, потом он появился на пороге в компании бледного мальчишки с тонкой шеей. Едва ли он был старше Аристофана. Впрочем, взглянув на него один раз, Аристофан сосредоточился на представлении. Он не собирался прерывать репетицию из-за опоздания хорега, а тем более — ради знакомства с его спутником. Краем глаза он заметил, как Алкивиад и пришедший с ним мальчишка обнялись с Конном.       Очень быстро мальчишка начал раздражать Аристофана. Он постоянно что-то нашептывал Алкивиаду на ухо, отвлекая его. А ведь сегодняшнюю сцену Аристофан считал одной из ключевых для пьесы и, возможно, решающей для отношений автора с хорегом. Сегодня Эвполид-Дикеополь выплюнет обвинения Периклу. Шуточные, оскорбительные, но вполне четкие, осознанные и продуманные. Пройдется по семье Алкивиада. Потопчется, спляшет на могиле его опекуна и благодетеля. Как среагирует избалованный богач? Подтвердит слухи, ходящие о его несдержанности? Какая-то часть Аристофана хотела скандала, криков и драки.       Двадцать четыре раба из Хиоса сбились в центре зала. От их дыхания стало тепло, как у горячего источника. В носу закрутило от запаха пота.       Рабы оскалились и зарычали, изображая злость. Взяв в заложники корзину угля и угрожая ей кинжалом, Эвполид-Дикеополь упросил их угомониться и выслушать его. Сначала он поклялся в ненависти к спартанцам:       — Мой виноград врагами тоже вытоптан.       Потом высказал неприятную мысль, что не во всех бедах Афин виновны спартанцы, и развернул тему:       — Но все-таки — зачем одних спартанцев обвиняем мы? Ведь среди нас людишки есть негодные, беспутные, бесчестные, фальшивые, доносчики. Ну, вот в Мегарах после игр и выпивки Симефу-девку афиняне похитили. Тогда мегарцы, горем распаленные, похитили двух девок у Аспасии. И тут война всеэллинская вспыхнула, три потаскушки были ей причиною. И вот Перикл как олимпиец молнии и громы мечет, потрясая Элладу. Его законы — песня пьяная: «На рынке, в поле, на земле, на море мегарцам находиться запрещается!»       Каллистрат поджал губы и посмотрел на Алкивиада. Конн и кифаристы тоже уставились на него. Тот, кто вырос в доме Перикла и его любовницы Аспасии, не проронил ни слова, лишь ненадолго опустил голову. Аристофан воспринял его молчание как свою победу и ощутил разочарование.       — Тогда мегарцы, натерпевшись голода, спартанцев попросили отменить решение, что приняли афиняне…       — Свидетель Зевс, он оскорбил Перикла! — голос у худого мальчишки был пронзительным и тонким. Глаза стали огромными. — Ты же слышал, Киви?       И будто ему мало было слов, он толкнул Алкивиада кулаком в плечо.       Киви, повторил про себя Аристофан. Звучало как интимная шутка или прозвище. Кто этот сопляк, если позволяет себе коверкать имя Алкивиада? В памяти всплыло всё, что говорили о развратности Алкивиада. С него станется притащить на репетицию хора своего любовника.       — Конечно, слышал, — Алкивиад сжал плечо вздорного тупого мальчишки.       — Ты же не позволишь им повторить это? Не позволишь поливать его грязью у алтарей Ленея перед тысячами зрителей?       — Он не может мне ничего запретить! — Аристофан встал перед мальчишкой и заглянул в его огромные глаза с дрожащими зрачками. — Он всего лишь хорег, назначенный архонтом. Волей богов и афинских законов он оплачивает постановку на священный праздник Леней. Ни он и никто другой не в праве ограничивать священную свободу комедии. Таков закон!       — Это не свобода, это клевета! Ты вовсе не поэт, ты лжец, негодяй, бесстыдник и пошляк. Такой поэт, как ты, не стоит и драхмы.       — Пеликл! Алистофан!       Сразу две ошибки, два мягких «р» одно за другим, скатывание в ущербность и слабость. Аристофан перевел дыхание. Он был почти удовлетворен: получил сопротивление, на которое рассчитывал, сказал, что собирался. Но стоило встретиться с Алкивиадом взглядом, на смену самодовольству пришло волнение. Волнение это не имело ничего общего со страхом. Если Алкивиад воспользуется своими связями и запретит поставить пьесу, Аристофан покажет свою комедию на агоре, в кузницах, в порту, у городских ворот, в другом городе. Любой ценой он донесет свои обвинения до людей. Вдохновенный реакцией бледного мальчишки Аристофан не сомневался: его слова просты и дерзки, их подхватит людская молва. Что с того, что не было никаких шлюх? Люди лучше всего запоминают пошлости. Запомнив эту, они не забудут о вине Перикла. Шлюх не было, но войну начал он. Волнение, которое Аристофан испытал, глядя в глаза Алкивиаду, было другой природы. Странное и непонятное, оно напоминало удивление ребенка. Что-то похожее Аристофан пережил в пять лет, когда впервые узнал, что лунной ночью можно гулять без факела, и понял, что почки на деревьях превращаются в листья.       — Не нужно воплей. Пеликл, ты знаешь законы. Афины славятся своей свободой слова, у нас каждый болтает, что хочет.       — Он порочит память моего отца!       Этот мальчишка сын Перикла? Перикла и Аспасии? По мнению Аристофана, у бледного и тощего крикуна не было ничего общего с великим тираном, околдовавшим афинян своими сладкими речами об их могуществе и величии.       — Он клевещет на человека, который заменил тебе отца! Никто не делал Афинам столько блага, как Перикл! Но теперь он мертв и не может защитить себя от нападок глупцов и бездарностей! Разве мы с тобой поступим справедливо и благородно, если позволим клеветой испачкать его имя?       — Остановись и подумай. Я понимаю, — Алкивиад наклонил голову к плечу, разглядывая Перикла, подбирая слова, — ты обижен и возмущен. Хочешь защитить память отца. Но отвлекись на миг и подумай не только о себе.       Перикл открыл рот, но Алкивиад не дал ему возразить.       — Подумай о нем. Вспомни, каким он был и чего хотел. К чему стремился и что отстаивал. Как бы не вышло так, что, защищая память отца, ты отказался от его идей свободы.       — Но эта пьеса порочит и имя моей матери! Она еще жива! Люди и так говорят о ней много мерзостей! Новая клевета — это слишком.       — Как ты сам заметил, Аспасия еще жива. Иди к ней, обсуди с ней комедию и посоветуйся, как поступить.       — Ты же знаешь, что двери ее дома для меня закрыты.       — А ты знаешь, что я считаю твое уплямство глупым.       — Она бросила меня! После смерти отца оставила его родне. Нашла себе нового мужа, Лисикла, и родила нового сына!       — Пеликл, следующей весной ты станешь эфебом, воином и мужчиной. Не стоит мужчине жить в тени чужих поступков.       Перикл сжал кулаки и вылетел из зала. Во дворе раздались грохот и ругань. Видно, обиженный мальчишка налетел на ведро или котел.       — Я пойду за ним. — Конн прижал кифару к животу, как недавно прижимал у храма Артемиды кувшин с вином.       — Не нужно, — вздохнул Алкивиад. — Я сам.

***

      Вечерами Пирей сиял, шумел, хохотал и пел распахнутыми дверями кабаков, притонов, конюшен и птичников. Петушиные бои, мышиные и собачьи бега. Проталкиваясь сквозь пеструю разгоряченную толпу афинян и иностранцев, Аристофан обнимался с актерами и поэтами, промышляющими свадебными и траурными песнями, кивал гребцам, торговцам и ремесленникам, с которыми свел поверхностное знакомство на рынке и у храмов.       Принадлежавший Каллистрату дом с большим садом снимала гетера Саламбкхо. Утром из сада открывался красивый вид на торговую гавань. На рассвете задремавших гостей гетер будили грузчики, проклинающие именами всех богов мокрые, скользкие палубы и сходни кораблей. Аристофан всегда плохо засыпал на новом месте. Если он и оставался у Саламбкхо до утра, то только для того, чтобы проговорить всю ночь.       — Так ты вырос на Родосе? — спросила Саламбкхо, когда они первый раз остались наедине.       Шестнадцатилетнего Аристофана Саламбкхо представил Эвполид. Назвал своим родственником, деревенщиной и девственником.       — Если ты жил на Родосе, значит, ты знаешь Диодора Родосского и его сыновей? — В первый раз Саламбкхо ухаживала за ним, как за ребенком: раздела, смазала маслом с головы до ног и расслабила болтовней. — Скажи мне, Диодор, как и раньше, ковыряет в ухе, перед тем как вступить в бой? Засунет палец по костяшку в ухо и трясет рукой, будто кашу размешивает?       Саламбкхо была забавной. Она никогда не бывала на Родосе, но многое знала про родосских знаменитостей. Как и про милетских, византийских, коринфских, фиванских и сицилийских.       — Откуда? — однажды спросил ее Аристофан.       Десять лет назад Саламбкхо приехала в Афины из Сицилии. Она зарабатывала на жизнь танцами, но, поддавшись уговорам Аспасии, поселилась в ее распутном доме. И ни разу не пожалела об этом. Разбогатев, Саламбкхо съездила в Дельфы и подарила в святилище Аполлона сто железных вертелов для жарки жертвенных быков. Неправду говорят, что Дельфы центр мира. Пусть в Дельфах и можно посидеть на камне, прозванном Пупом Земли, все достойные люди стремятся в Афины. У Саламбкхо было много друзей. Афиняне, иностранцы. Купцы, аристократы и гребцы. Если научиться слушать людей, они расскажут тебе все тайны мира.       Едва вступив во двор распутного дома Саламбкхо, Аристофан услышал песню:       — Мать моя говорила мне: «Помню, в юные дни мои Ленту ярко-пунцовую самым лучшим убором считали все, Если волосы черные; У кого же белокурые Кудри ярким, как факел, огнем горят, Той считали к лицу тогда из цветов полевых венок.»       Высоким звенящим голосом полуобнаженная гетера, сидя на жертвеннике, выводила песню Сапфо. Зная чувство юмора Саламбкхо, Аристофан не удивился, что после того, как афиняне помиловали Митилены, гетеры посвящают поэтические выступления прославленным митиленским поэтам. Скорей всего, сегодня ночью он услышит стихи Архилока Митиленского и народную песенку про то, как философ-правитель Питтак любил работать на мельнице. — Ты ж велишь мне, Клеида, тебе достать Пестро шитую шапочку Из богатых лидийских Сард, Но откуда мне взять, скажи, Пестро шитую шапочку? Ты наш митиленский народ пеняй, Ты ему расскажи, не мне, О желанье своем, дитя. У меня ж не проси дорогую ткань. О делах Клеонтидов, О жестоком изгнании — И досюда об этом молва дошла…       Сириус недавно взошел на небо, а гости Саламбкхо уже опьянели, разбились на компании и полуобнажились. Два бородача и три гетеры играли в «остраку» на раздевание. Мужчине с завитой и смазанной маслом бородой выпал черепок с ослом, и он скинул хитон, девицы завизжали и захлопали в ладоши.       Не найдя Саламбкхо в большом зале, Аристофан прошел по саду, заглядывая в беседки. Повсюду на дорожках он встречал юных обнаженных рабов со светильниками — девочек и мальчиков, — готовых исполнить любое поручение и желание гостей. Рабыня с детскими, неразвитыми формами метнулась к Аристофану и надела ему на голову венок из петрушки.       Навесы беседок украшали разноцветные ленты, как телеги на праздник Диониса. В разных концах сада, споря друг с другом, надрывались флейта и арфа. Что за безвкусица, подумал Аристофан и услышал знакомый смех. Точнее, узнал знакомый голос среди чужих песен, криков, пьяного бормотания, повизгиваний и хохота и замер.       Надвинув на лоб венок из петрушки, Аристофан скрыл лицо. Ведомый интуицией, наитием, он, не думая, приблизился к опутанной бело-голубыми лентами беседке.       Алкивиад, Саламбкхо и две гетеры водили хоровод. Что-то среднее между праздничными танцами у алтарей и непристойным кордаком. Все четверо обнаженные, красивые, возбужденные вином, музыкой, теплой погодой и обществом друг друга. Шепот, смех, интимные прикосновения. Облизанные желтым светом гибкие тела, золотая кожа. Аристофан не мог отвести от них взгляда. Девчонки с белыми волосами, загорелые, с длинными, как у цапель, ногами, плавными птичьими взмахами рук. А он высокий, удивительно пластичный, свободный, легкий, с венком из темных роз на голове, идеально прорисованными мышцами на широкой спине и узких бедрах. Блестящий от масла, света и пота. Источающий удовольствие. Воплощение Диониса, Аполлона, Ахилла, Ганимеда… Аристофан прикрыл глаза и перевел дыхание. Под веками затрепетали картинки. Когда он открыл глаза, Алкивиад сидел на подушках и поил гетер вином из горлышка кувшина. Саламбкхо с вплетенными в волосы цветами устроилась за спиной Алкивиада, гладила его плечи, нашептывала что-то на ухо. Он смеялся. Потом целовался, переплетая пальцы с пальцами девушек.       Аристофан подпрыгнул, споткнулся и упал на задницу, когда перед ним возник раб. Вырос буквально из темноты и склонился в поклоне. Юноша безбородый, в одной лишь ленте на голове, повязанной поверх рассыпчатых светлых кудрей. Сладким голосом мальчишка предложил выпивку и себя. Аристофан согласился на неразбавленное вино. Прилег под розовый куст, отогнал мошкару, вдохнул запах земли. Напиваясь, он любовался тенями Алкивиада и гетер. Угадывал, воображал, выдумывал, жаждал и нервничал. От неясных чувств кружилась голова, тело то наполнялось тяжестью, то изнывало от легкости. Заглянув на дно кувшина, Аристофан представил, как заходит под навес, шутит и смеется вместе с Алкивиадом, как во время репетиций. Он был слишком пьян и не мог уследить за своим глупым воображением. В его желудке плескалось вино. В мыслях бесновал Дионис.       Раб принес еще один кувшин. Надо бы встать и уйти, но в павильоне за разноцветными занавесками Алкивиад усадил Саламбкхо к себе на колени. Пожалуй, сегодня Аристофану не понадобятся женские ласки. Стоит ему пошевелиться, он изольется, не прикасаясь к себе. Вслух посмеявшись над собой, Аристофан загадал, что кончит, если закричит ночная птица или умолкнет флейта на другом конце сада, если на тропинке между лампами и розовыми кустами появится кто-то, кроме раба… Сжав бедра, он заляпал свой хитон, перевернулся на живот, уткнулся лицом в землю, не переставая смеяться над своей глупостью, впечатлительностью, опьянением и безумием.       На небо выползли жуки туч. Звуки далекого прибоя стали громкими и настойчивыми, как бой барабана. Каждая скала и грот трех гаваней — Зеи, Фалеры и Мунихии — приняли на себя удары волн. В павильоне наступило затишье. Алкивиад и гетеры замерли, утомились и отдыхали, опустив головы на руки и ноги друг друга.       У ворот и в доме Саламбкхо послышался шум. Кто-то из гостей уходил, кто-то бил посуду и ругался. Аристофан пропустил момент, когда к беседке Алкивиада подошел высокий человек с тяжелой поступью. Клеон.       Он не умел говорить тихо. Даже шепот его звучал как боевая труба. Алкивиад слушал Клеона, подтянув под себя колени. Саламбкхо накинула на плечи розовый шелк. Поежилась, всхлипнула. Две другие гетеры замерли на подушках, как сорванные цветы.       — Я только что вернулся с Саламина. Вечером пришел корабль, привез тела афинян, погибших в Карии.       На агоре, в кузницах, цирюльнях и порту Аристофан слышал, что во время полугодовой осады Митилены афинские воины грабили не только остров Лесбос, но опустошали карийские деревни на материке. Нет ничего странного в том, что в этих грабительских походах гибли люди.       — Среди погибших стратег Лисикл. Я подумал, — Клеон посмотрел на Алкивиада, потом на Саламбкхо, — вы захотите сообщить Аспасии о потере, до того как тела привезут в Пирей и разложат в порту, чтобы родственники могли опознать и похоронить своих.       Саламбкхо сжала запястье Алкивиада.       — Как Лисикл умер? — спросил он.       — Лисикл и его товарищи искали у карийцев зерно, чтобы прокормить осаждавших Митилену афинян. Бывшие с ним воины рассказывают: они вошли в город и без преград добрались до агоры. Местные богачи испугались афинян и заперлись в храмах на акрополе. Люди Лисикла опустошили дома, нашли серебряные и медные кубки. Собирались увеличить жалование афинским гоплитам и наемникам под Митиленой. Повсюду в городе были наши люди. Но какой-то местный мальчишка спрятался на крыше, бросил камень и разбил Лисиклу висок. Мальчишку тут же подстрелили из лука. Лисикл промучился до вечера, потом отошел в Аид.       Аристофан вспомнил Перикла-младшего, нервного, обиженного, страдающего от разлуки с матерью, но не решающегося к ней приблизиться. У нее новый муж, Лисикл, новый сын. Говорили, выйдя замуж за Лисикла, Аспасия слепила из него стратега. Сам он был тупым овцеводом, не способным связать двух слов. Возвысился только благодаря тому, что Аспасия писала для него речи, с которыми он потом выступал перед народом.       Афиняне любили слухи. Складывали легенды о красоте и развратности Аспасии, о самоуправстве и распущенности Перикла. Богатстве, фракийских связях и инцестуальных развлечениях Кимона Филоида. Красоте и бесстыдстве Алкивиада. Афиняне хвастливы, как павлины, и сладострастны, как мидийцы. Больше всего их радовали истории о постельных похождениях. Каждый торговец венками для пиров и жертвоприношений мог подсказать, где купить милетские кожаные пальчики для самоудовлетворения.       Дружба Алкивиада и Клеона встревожила Аристофана, даже несмотря на то, что он был пьян.

***

      На следующую репетицию Алкивиад принес свой щит. Начищенный до блеска, с изображением метателя молний на стороне, повернутой к врагам. Вот только громовержец был непривычно молод и нетрадиционно обнажен.       — Я что-то не припомню ни одного бога, кроме Зевса, метавшего молнии, — Аристофан не сдержал усмешки, касаясь рельефа чеканки. Ее создатель был невероятно искусен, трудолюбив и терпелив: каждый палец юного бога украсил лунками ногтей, отметил узел пупка, выделил завитки волос в паху. — Кто же это? Аполлон, укравший у отца молнию, как Фаэтон — колесницу у Гелиоса?       — Сын Пении, богини бедности.       — Эрот. Полубог, которому вечно чего-то не хватает.       Алкивиад кивнул и улыбнулся. Так тепло и радостно люди улыбаются долгожданным гостям.       — Ты впечатлен?       — Никогда не видел прежде Эрота с молнией. И для чего же он ее использует? Для любви или войны?       — Как ты захочешь. Ведь мы ставим твою пьесу.       — Откуда ты узнал, что нам понадобится щит?       — Конн напел.       Аристофан обернулся, Конн выглядел припухшим и уставшим, как после бессонной ночи, полной винных возлияний. При каких обстоятельствах, в какой обстановке он поведал Алкивиаду детали предстоящей сцены? Наверняка на пиру. В одном из домов верхнего города, чей хозяин кичится своим аристократическим происхождением и богатством так сильно, что приглашает петь застольные песни лучших кифадеров Эллады. А еще неизвестный устроитель пышных пиров украсил свою попойку, пригласив первого городского красавца, любителя лошадей и олимпийских состязаний на колесницах, Алкивиада. А может, это Алкивиад устроил попойку в своем доме? Кого еще кроме Конна он пригласил? Кто возлежал рядом с ним на ложе? С кем он обменивался венками? Аристофан знал всех поэтов в городе и живо представил себе их фальшивые, льстивые дифирамбы, щедро приправленные подражанием Пиндару и Симониду, и почувствовал отвращение к гулянке, на которую его не пригласили.       — О чем задумался? Сгодится мой щит для твоего Ламаха? — Алкивиад приблизился, обдал Аристофана терпким запахом имбиря. Аристофану еще не приходилось стоять к нему так близко, чтобы почувствовать запах его тела. Он замер как молнией пораженный. Удивленный и тем, что Алкивиад пользуется благовониями, и тем, что выбрал имбирь. Хотя чему тут удивляться, он же афинянин — павлин, которому всегда нужно внимание.       Плохо понимая, что делает, скорее, просто желая отстраниться, Аристофан дернул щит на себя. Вот только Алкивиад всё еще удерживал его. Усилие Аристофана сыграло против него, и он едва устоял на ногах, шатнулся снова к Алкивиаду и снова утонул в ауре имбирного аромата.       — Тебя шатает? Уж не заболел ли ты?       — Нет. Я… — воздуха внезапно не хватило.       Не сводя с него взгляда, Алкивиад медленно забрал щит, перевернул его и опустил на землю.       — Вот так ты хотел его уложить? Чтобы напоминал плевательницу? — спросил он.       Аристофан тряхнул головой, разгоняя наваждение и оцепенение.       — Нет. Сначала отдай его рабу, — он указал на хиосца с большим кадыком на тонкой шее.       Алкивиад послушался, Аристофан сделал знак Эвполиду.       — Ламах-герой! — заголосили рабы-хиосцы, вживаясь в роль ахарнских угольщиков.       — Откуда клич услышал я воинственный? Кому помочь? Кого пугать расправою?       — Ламах, вот человек, который город наш давно уже поносит речью мерзкою.       — Что говорил ты? Повтори!       — Не помню.       — Как?       — Меня тошнит от страха перед оружием. Прошу, оставь подалее страшилище, — заявил Дикеополь и едва не наблевал в щит Ламаха.       Аристофан смотрел и не мог понять, смешная вышла сцена или нет. Выразительная или абсолютно беспомощная? Недавно он готов был сражаться за каждое слово, а сегодня ни в чем не уверен. Почему? Потому что победа далась легко? Потому что сегодня он подошел слишком близко к Алкивиаду и вдохнул его аромат? Потому что Конн пересказал Алкивиаду сцену? И из-за этого Аристофан не может насладиться его непосредственной реакцией? Когда он успел так привязаться к его улыбкам, аплодисментам и комментариям? Аристофан стер со лба несуществующий пот.       — Давай еще раз, — велел он Эвполиду.       — Откуда?       — С момента, когда Ламах кричит: «повтори, что ты сказал», — рыкнул Аристофан, надеясь, что он вошел в роль, а не просто злится.       — Не помню, — Эвполид сделал шаг назад, ныряя в роль.       — Как? — за Ламаха пробасил Аристофан. Ему даже показалось, что его голос звучит громче, чем обычно.       — Меня тошнит от страха пред оружием. Прошу, оставь подалее страшилище, — Эвполид показал на щит.       — Ну вот. - Аристофан присел перед шитом.       — Переверни его, пожалуйста.       — Готово.       — Из султана дай мне перышко.       — Возьми перо.       — И подержи мне волосы. Хочу сблевать: не выношу султанов я.       — Эй, погоди! Пером ты рвоту вызовешь?       Ведь это ж перья…       — Да, скажи, пожалуйста,       Чьи это перья? Индюка, наверное.       Аристофана действительно тошнило. От страха, от оружия. От Афин. От разговоров про блеск олимпиад, пиров и праздников. Даже от Леней и необходимости представлять свою пьесу мутило. Тошнило от репетиций, от Алкивиада и денег, которые он вкладывал в постановку.       Эвполид тем временем вел речь дальше. Понасмехавшись всласть над Ламахом, его доспехами и званием стратега, сказал: — Простите, зрители, что нищим будучи, Афинянам о деле государственном Сказать хочу, к тому же в комедии. Но правду знает даже комедия. Речь будет честная, но необычная. Ведь известен мне Крестьянский нрав: тогда они радехоньки, Когда какой-нибудь мошенник хвалит их И город их, за дело ли, без дела ли, Тогда они не видят, что обмануты. И стариков я знаю — этим только бы В суде принять решение колючее.       Алкивиад слушал, привалившись к стене и сложив руки на груди. Красивый, как статуя. Задумчивый, как поэт.

***

      Иногда на репетиции без приглашения являлись друзья Алкивиада.       Звенящий золотыми браслетами, разряженный в звериные шкуры Каллий в сопровождении стаи аристократов менее знатных и менее богатых, но таких же шумных и навязчивых, как он. Они командовали кифаристами, шутили над актерами и отвлекали Алкивиада. Аристофан молча злился, наблюдая, как Алкивиад выходит с ними в сад. Он выглядел так, будто рад приходу друзей, а пьеса его больше не интересует.       Есть ли в этом позере что-то настоящее?       Однажды вечером в дом Демократа заглянули люди из Пирея. Без плащей, в одних коротких нечистых шерстяных хитонах. Вонючие, обветренные, с солью в волосах. Рыбаки или корабельная чернь. У одного руки, шея и лицо исцарапаны, будто он долго бежал через лес. У другого красное лицо с сожженными бровями и ресницами, да волосами на виске, будто голову в костер сунул. Аристофан не сразу узнал в обожженном Антиоха, гребца с «Парала».       Год назад Антиох рассказал Аристофану о последних мгновениях жизни его опекуна Эфиальта. Из всех гребцов «Парала», к которым Аристофан подсаживался с выпивкой в кабаке и задавал вопросы, один Антиох не посчитал пустыми и скучными разговоры об умершем старом преступнике-иностранце. Другие моряки кривились и посылали Аристофана к воронам. Антиох проявил понимание, почувствовал и угадал, что родосский преступник важен для сидящего перед ним мальчишки с покрывшейся мурашками кожей. Антиох рассказал всё, что знал. На самом деле, немного. Эфиальт слег на второй день плавания. Блевал и мочился кровью. Умер на четвертую ночь, сидя на палубе и глядя на звезды.       — Аристофан, мелкая лягушка! — Антиох обрадовался встрече. Похлопал его по плечам и по шее, взъерошил волосы. — А ты что здесь делаешь? На побегушках у Алкивиада? Нашел-таки в Афинах себе теплое местечко? Больше не чувствуешь здесь себя чужаком и изгнанником?       Что у Антиоха общего с Алкивиадом? Откуда Антиох и его поцарапанный спутник знали, где искать Алкивиада?       — Алистофан написал комедию, а я оплачиваю ее постановку. Так что неясно, кто у кого на побегушках, — усмехнулся Алкивиад.       — Написал комедию? Так ты поэт? — Антиох хлопнул себя по ляжкам. — Вот так новость! Обязательно приду аплодировать тебе на Ленеи. Вам обоим, — он шуточно поклонился Алкивиаду. — Мы с Фрасибулом будем громче всех кричать, свистеть и топать, чтобы судьи отдали вам победу. Ведь мы давние друзья Алкивиада. Знаем его еще с тех времен, когда он не понимал, чем отличается от женщины. Верно, Фрасибул? — хохотнул Антиох.       — Еще как понимал, — усмехнулся Алкивиад.       Рядом с открытым, болтливым и смешливым Антиохом Фрасибул выглядел мрачным. Он кивнул, но не улыбнулся, лишь переглянулся с Алкивиадом. Они явно хотели переговорить с глазу на глаз, без Аристофана, но молчали. Антиох высказался за них. Приобнял Аристофана и повел к дому.       — Так ты теперь у нас важный человек? Ставить пьесы — это ведь как триерой командовать или конницей? А может, пешим отрядом? Хоревтов тоже строить надо в фаланги и приободрять перед выходом на сцену к зрителям, как воинов перед сражением? — он засмеялся, дыхнул на Аристофана луком и вином. — При следующей встрече ты обязательно расскажешь мне, как подчиняются тебе твои актеры. А сейчас иди, пока твои оболтусы не устроили против тебя бунта.       Антиох толкнул Аристофана между лопаток. Улыбнулся. Обгоревшая кожа пошла складками.       Он недавно сражался. Где и с кем проходил этот бой?

***

      Через пять дней Алкивиад решил, что самое время наведаться к театральным бутафорам и заказать маски. Любой праздник Диониса начинался с масок. Каждый эллин принимал участие в шествии Диониса, знал и прочувствовал на себе: стоит надеть маску и глотнуть вина, бог вселится в тебя и уведет веселиться и наслаждаться жизнью.       В Керамик отправились вместо репетиции. Впереди шли рабы Алкивиада. Высокие скифы, волосы одного собраны в хвост, у другого — в косу, у обоих татуировки на руках как наручи. Замыкали шествие двое болтливых и смешливых сыновей кухарки Каллистрата. Все рабы Каллистрата были большой семьей, родом с покоренной афинянами Эгины. Эвполид в этот день тоже пришел с рабом, надеялся по пути прикупить на агоре благовоний, амфор и циновок для празднования дня рождения отца.       На агоре Каллистрат и Эвполид спорили о том, кому заказать маски. Каллистрат предложил поручить изготовление масок Архилоку. За тридцать лет своей театральной карьеры Каллистрат заказывал у него маски для всех своих семи пьес. Аристофан давно подметил, что даже в выборе мастеровых и торговцев на агоре Каллистрат отличался постоянством, преданностью и верностью. Заказывал сандалии у одного и того же башмачника, покупал овощи в одной и той же лавке. Плохо знающий Каллистрата человек мог предположить, что такие постоянство и верность происходят от лености и отсутствия фантазии, но Аристофан, как человек, которого Каллистрат взял с улицы к себе в дом, знал, что Каллистрат всегда делает выбор в пользу одних и тех же людей из-за привязанности к ним.       — Может, ты ни разу не победил, потому что Архилок приносит неудачу? Его маски не нравятся богам? — пошутил Эвполид. — Другое дело Телеф, в его масках выступали актеры Кратина на прошлых Дионисиях. Судьи признали пьесу Кратина лучшей.       — Боги редко два раза подряд благословляют одних и тех же.       — Неправда. Маски Телефа выиграли и на позапрошлых Дионисиях.       Каллистрат фыркнул и повернул лицо к Акрополю, будто сквозь укрывавшую его дымку старался рассмотреть сияние статуи Афины. В сотый раз Аристофан удивился тому, как Каллистрат стал творцом комедий, если не любил спорить.       На агоре крики птиц и визг свиней на продажу соревновались с голосами торговцев и пиликаньем флейт бродячих музыкантов. Надеясь на подаяние, они кочевали от прилавка к прилавку, сбивались в стаи около торговцев венками, надеясь прознать, кто из богачей устраивает сегодня пир, и напроситься к нему выступать. Нередко они преследовали рабов, купивших венки, до дома их хозяина; убедившись, что дом богат, затягивали у заборов серенады, надрывались во всю силу легких и не жалея струн, страстно желая, чтобы хозяин обратил на них внимание и пригласил петь и играть за еду. Парочка флейтистов да трое скверных арфистов узнали Алкивиада и увязались за ним. Держались на два шага позади, не лезли под руку, но раздражали своим пиликаньем. Забыв о споре с Каллистратом, Эвполид прицепился к приблудам:       — А что это у тебя вместо плекла? Что это ты в кулаке сжимаешь? Чем струны перебираешь? Не заячья ли это лопатка? И где же ты ее стащил? На пиру, на котором играл вчера, в брошенных на пол гостями костях порылся? А может, в храме с алтаря стянул?       Кифарист, лопоухий худющий старик, показал Эвполиду зубы и споткнулся о постамент бронзового Пиндара. Афиняне взгромоздили на площади статую чужеземца из сдавшихся персам Фив и запихнули ее в компанию героев. Конечно, Пиндар написал и спел много прекрасных стихов, но афиняне любили его за гимн Афинам: О Афины, Афины, краса городов!       Читая Пиндара, Аристофан не раз подмечал его привычку начинать каждую строку с имени. Хороший, впечатляющий прием, когда-нибудь он тоже его использует.       Дом и мастерская Архилока стояли в Керамике между крытыми галереями со статуями богов, богинь и давно умерших героев. Стены и двери мастерской украшали праздничные маски. Деревянные, глиняные. Гипсовые. Театральные, характерные: белолицые женщины, смуглые старики с покрашенными белилами пучками конских волос вместо бороды.       Еще больше масок висело внутри под пропитанным запахами мокрых тряпок, гипса, красок, цветочных благовоний потолком: скалящиеся, кричащие, обозленные, раскрасневшиеся.       Оставив рабов на улице, Каллистрат, Эвполид, Алкивиад и Аристофан бродили между узкими столами, мисками и ведрами, касаясь то одной маски, то другой. Было слышно, как в другой комнате Архилок договаривается об оплате с клиентом. Сначала к гостям вышел подмастерье с перепачканными гипсом и белилами лицом и одеждой, потом показался и сам мастер, спровадивший клиента через другой выход.       — Мой Каллистрат. Мой хороший. Ты как будто поправился и порозовел с нашей последней встречи, — под похожее на гогот гусей покашливание Архилок обнял Каллистрата тонкими, гибкими и длинными руками.       — Ты ставишь новую пьесу? Тебе нужны маски? Ты же знаешь, я большой поклонник твоего таланта. Я кое-что приготовил для твоего прихода.       Пока Архилок завлекал Каллистрата в сети лести, Эвполид примерил маску демона неразбавленного вина. Розовые пухлые щеки, растянутые улыбкой губы и убегающие вверх прорези для глаз. Эвполид пустился в пляс. Чтобы ничего не перевернуть и не сломать, поднимал руки медленно и подпрыгивал невысоко.       — О-хо-хо-хо. Налейте мне вашего самого черного вина. И в рот, и в глаза, и на голову. Искупайте меня в вине, замаринуйте в нем, нафаршируйте им. И не забудьте мне в уши и в ноздри вложить виноградины. Похож?       — Очень. — Алкивиад снял со стены странную носатую маску. Аристофан таких никогда раньше не видел. Белое, как у женщины, лицо с длинным, как у аиста, птичьим клювом.       Встретившись недоуменным взглядом с Аристофаном, Алкивиад надел маску. Повернул голову из стороны в сторону, по-птичьи рывками и резко.       — Смотри-ка, неужели это Терей-Удод? — Эвполид потянулся к новой маске.       — Осторожно, не разбей, — Архилок оказался рядом с Алкивиадом и коснулся его руки. — Эта маска особенная. Она мне очень дорога. Мой первый успех. Первый триумф. Первая победа на Дионисиях.       — Что это была за пьеса? — спросил Аристофан.       — Кто изображен на маске? — подхватил Алкивиад.       — Пьеса Магнета. Маску носил хоревт, — Архилок нежно щелкнул пальцами по клюву. — Кажется, хор изображал птиц.       — Птиц?       — Да, у меня сохранились еще несколько масок из той постановки.       Архилок подставил табуретку и дотянулся до масок под потолком.       — Это соловей. А это прожорливая чайка. Вот там ласточка, вестница весны. Магнет был большим изобретателем. На различные пел голоса, по-лидийски играл на лире. И по-птичьи порхал, и пчелою жужжал, и веселой лягушкою квакал. Столько славных побед одержал, хоров победил не меньше, чем Симонид.       — Я птица-трусоливка, смотри, уже отлил я, — рассмеялся Эвполид.       — А тексты у тебя его сохранились? — спросил Алкивиад.       В этот момент Аристофан поверил, что Алкивиад интересуется не только лошадьми и пришел сюда не только ради славы успешного хорега, но и из искреннего интереса к театру.       — Нет. Но я точно знаю, что поклонники записывали тексты Магнета после его выступлений. Одно время они неплохо продавались. Теперь, конечно, Магнет забыт. Все покупают Эсхила, Софокла, Эврипида. Поют Кратина и Фриниха. Спроси в книжной лавке «Орхестра».       — Хор из птиц… — повторил Аристофан.       — И пели они чирик-чирик, — прощелкал Эвполид.       — Ку-ку-ку, — прокудахтал горлом Алкивиад.       — Торо-торо-торо-ли-ли-ликс! — взвизгнул Эвполид.       Воображение Аристофана живо нарисовало хор — в длинных балахонах, в сапогах на высокой подошве, с длинными клювами. В памяти всплыли другие постановки и сам театр Диониса — самый великий и прекрасный театр, который ему приходилось видеть.       — Я птица Удод, царь фракийский! — пропел Аристофан.       На лице Эвполида и Алкивиада на миг отразилось недоумение. Но лишь на миг. Потом они вспомнили трагедию Софокла.       — Славься, Тирей, могущественный царь, великий тиран, наслаждайся жизнью, пока боги не превратили тебя в птицу! — стараясь перекричать друг друга, пропели Алкивиад и Эвполид.       — Я Прокла, — Эвполид напялил маску соловья. Крутил головой, гладил руками грудь, изображая женские округлости. — Несчастная жена Тирея. Я родилась в Афинах. Отец родной в обмен на фракийское дерево отдал меня фракийскому варвару в жены!       — Царю! — воскликнул Алкивиад.       — Тирану! — Аристофан поспешно надел птичью маску. Для удода у маски был слишком тонкий клюв, но фантазию и веселье уже не остановить.       — Варвару! Сластолюбцу и насильнику, попирающему законы богов! — надрывно пропищал Эвполид.       — Я Филомела, — Алкивиад не стал менять голоса, — сестла невесты.       — Скорее, брат, — хихикнул Эвполид. — Уж больно высок и плечист.       — Это тело дали мне боги, — Алкивиад склонил голову, изображая скромность или кокетство. У него всё одно. — С колыбели я с сестлой не лазлучалась. Любовь моя так велика, что я поехала за ней во Флакию.       Аристофан расхохотался. Алкивиад не скрывал свое мягкое «р». И Аристофан не понимал, почему его это так радует.       — Обманула, наверное, отца, девица? — Аристофан топнул ногой.       — Всё лади любви. Без сестлы мне жизнь не мила.       — За эти страсти неуемные любовные боги наказали Тирея, Проклу и Филомелу и превратили в птиц! — Аристофан взял на себя роль хора; покачиваясь из стороны в сторону, описал сюжет трагедии.       — О, я несчастная! О, голе мне! Я хотела жить подле любимой сестлы, видеть ее счастливой, укачивать ее детей и петь им песни! Но суждено мне клыльями махать, — завораживающе плавно Алкивиад поднял и опустил руки.       — Нечего было задницей перед Тереем, царем фракийским, крутить! — пискнул Эвполид и сорвался в смех.       — Меня он силой взял, — отшатнулся Алкивиад и наткнулся на стол. — Снасильничал, унизил. Потом язык отсек, чтобы молчала я. Его не выдала глеха и плеступленья.       — Но все узнала я! Почувствовала, поняла! — Эвполид схватился за сердце. — О, бедная сестра моя! О, бедные мы обе! В гневе я убила нашего с Тереем сына! За это я навеки покарана богами.       — Превращена в птицу. Убийца! Будешь крыльями воздух в пену сбивать и клюв разевать, кудахтать, чирикать, между небом и землей метаться, покоя не находить! — одержимый вдохновением, Аристофан схватил Эвполида за плечи и встряхнул.       — Есть гусениц и бабочек! — подсказал Алкивиад.       Аристофану захотелось обнять его за эту находку. Если музы и вселяются в поэтов, раздувая их вдохновение, то сейчас музы завладели ими троими. Говорили их устами, забрались в головы, раскрыли сердца и сделали их одним целым. И это целое было умнее и сообразительнее, чем каждый из них по отдельности.       — И мыться в лужах, — маска царапнула щеки Аристофана, сдерживая его улыбку.       — О, я несчастная, — Эвполид приложил ладонь ко лбу птичьей маски. — Одно утешение: вас постигла та же участь. Развратница-сестра. И муж-насильник. Ты виноват во всем! Ты убил нашего сына моей рукой.       — Ревнивая сука! — огрызнулся со смехом Аристофан.       — Не смог свой фаллос под хитоном удержать? — в наигранном отчаянии Эвполид-Прокла схватил Аристофана за грудки, оттолкнул и повернулся к Алкивиаду: — И ты, сестра, как ты могла?       — Виновна я лишь в том, что ткала и молилась… — Алкивиад отступил в притворном страхе.       — Вы только посмотрите на нее. Не зад у ней, а праздничное шествие, — захохотал Аристофан-Терей-Удод. — Взгляните, присмотритесь, что за сладость. Раздвинуть ножки стоит лишь немножко, для жертв местечко сразу приоткроется. А тут, глядите, славная жаровенька. С ней сможете вы завтра же устроить состязанья превосходные. На четвереньках, на коленках, бок о бок, стоймя стоять, бороться врукопашную и, умастившись, как бойцы кулачные, по-молодецки драться, жать, долить, дробить, долбить!       — Ты, видно, часто пишешь свадебные песенки! — зашелся смехом Алкивиад.       — Кто виноват? — Эвполид вскочил на табурет. — Кто стал причиной? С кого началась злоключений цепь? Виноват ли муж, совершивший насилие? Или женщина, соблазнившая его?       — До встречи с ней Терей был благородным и справедливым правителем, — Аристофан встал напротив Алкивиада.       — А Филомела была хорошей дочелью и сестлой, — Алкивиад толкнул его плечом.       — Что же сгубило их? — Эвполид спрыгнул на пол.       — Его вожделение! — Алкивиад закрутил клювом.       — Он не сумел удержаться, увидев ее красоту! — прогремел Аристофан.       — Значит, красота — причина всех бед? — спародировав Фриниха, Эвполид потер вспотевшую покрасневшую под маской шею.       Под маской удода Аристофан глотал свой пот.        Алкивиад первым избавился от маски. Его всегда красиво вьющиеся волосы взмокли и прилипли к щекам.       — Из птицы ты превратился в красного рака, — расхохотался Аристофан, увидев красные пятна на лице Эвполида.       Каллистрат и Архилок, улыбаясь, смотрели на них. Потом приложились к вину, которое принес мальчишка-подмастерье.       Эвполид смеялся, дергая кадыком и прикусывая нижнюю губу. Алкивиад улыбался так широко, что на щеках появились ямочки. Пыль кружилась в полосах света под мелодию игравшей на улице флейты. Гипсовые маски были на ощупь шершавыми. Деревянные верстаки и столы — теплыми. Неоштукатуренные стены пачкали руки известкой. А вино, которое, наконец, попробовал Аристофан по приглашению хозяина вслед за Эвполидом и Алкивиадом, было густым, терпким.       — Нелазбавленное? — высказал его мысль Алкивиад.       — Во славу Диониса полагается пить неразбавленное вино, — Архилок капнул вина на пол. — Чем меньше в вине воды, тем Дионису милей выпивающие.       — Аромат мне что-то напоминает, — Каллистрат заглянул в свою чашу.       — Я добавляю чернику. И в вино, и в краски для масок.       — И краска выходит синяя? Черная? И для чего же ты ее используешь? Подводить глаза? Или рисовать морщины?       Каллистрат пошел за Архилоком к склянкам с красками. Эвполид макнул палец в белую и красную, смешал, растер на ладони. Постепенно от обсуждения красок они перешли к обсуждению предстоящего представления. Каллистрат не стал скрывать, что пьесу написал Аристофан. Назвал его «мой мальчик, мой ученик, мой шутник». Алкивиад и Эвполид подключились к описанию действующих лиц. Эвполид жестами и мимикой рассказал о том, что главный герой, Дикеополь, — толстяк с большущими щеками. Алкивиад напомнил об узнаваемых чертах политиков, над которыми насмехался Аристофан: у одного родинка на носу, у другого кожа желтовата. Архилок усадил подмастерье записывать детали. Сам задавал вопросы. Время от времени указывал на готовые маски: подойдет ли такой нос, лоб, рот открыть пошире или стянуть, как у дующего на горячее?       Изготовление масок — процесс долгий и вдумчивый, дней двадцать займет, сказал Архилок. За это время хорег и авторы пьесы еще наведаются в мастерскую дополнить пожелания, внести поправки и одобрить результат.       Попрощавшись с Архилоком, Каллистрат стал невнимательным и рассеянным. Не ответил на вопрос раба, едва не столкнулся с мужчиной, ведшим на привязи козу. Возможно, визит к мастеру масок утомил его, возможно, напомнил ему о его прошлых постановках.       Около мастерской гончара двое мужчин громко торговались за килик. Красные юноши на его черном боку изготовились метнуть копье. Тут же бок о бок с ними мужчина с заплаканными глазами покупал погребальные амфоры. В отдалении стучали молотки кузнецов.       Над дверями копейщиков копья и шлемы ловили отблески солнца. В портике Посейдона продавали яйца и сельдерей. Около статуи амазонки с грубым лицом висели клетки с птицами. Перед кабаком стоял кривой стол, за которым пили и ели из деревянной посуды. Голуби били крыльями на крыше храма. Ноги статуи Зевса покрывали птичий помет и венки. Дорогу перегородили спорщики, хватающие друг друга за локти. Под ногами валялся потерянный посох и втоптанная в землю лента. Повсюду над головами людей взметались руки, трепыхающиеся в приветствии, указывающие на лавки и мастерские. Около дома врача пристроились на лавках мужчины для беседы.       Эвполид говорил о подарке отцу на день рождения. О его любви к охоте. Вслух гадал, что лучше выбрать — чашу с лучником, преследующим лису, или кратер со всадниками, загоняющими кабана?       Бабочка коснулась волос Алкивиада. Аристофану показалось, что справа кто-то позвал Алкивиада по имени. Он огляделся и не увидел никого, кроме перешептывающихся стариков. Наверное, Аристофана подвел слух, ему почудилось, ведь сам Алкивиад даже не обернулся. Шел впереди рядом с задумчивым Каллистратом.       — Алкивиад, — путь перегородил молодой человек. Голубой шелк на выпяченной колесом груди, на голове венок, будто шел с пира или на пир.       — Как я рад встрече. Я хотел тебя спросить… хотел пригласить… — язык у незнакомца в голубом шелке заплетался.       Алкивиад улыбался идиоту так счастливо, будто перед ним спустился бог.       Аристофан снова услышал шепот за спиной. Прислушался, пропуская мимо ушей чушь, которую нес приятель Алкивиада. Он не ошибся: среди людей, выпивавших около кабака и покупавших сладости, и правда кто-то произносил имя Алкивиада. Теперь Аристофан стал замечать и лица, повернутые к ним. Несколько мужей в коротких хитонах и торговцев оставили свои дела и замерли в шагах пяти, рассматривая Алкивиада. Надо же, общаясь с Алкивиадом на репетициях и обсуждая с ним пьесу и декорации, Аристофан как будто позабыл, что Алкивиад знаменит на весь город своим богатством, пьянками, гулянками, страстью к конным состязаниям и пышными выездами на Олимпийские, Немейские, Истмийские игры. Зеваки потянулись к Алкивиаду поздороваться и оттеснили его от Аристофана. Будто выстроили между ними стену. Алкивиад всем улыбался, пожимал руки и предплечья.       — Мой сын тренируется в Ликее. Учитель гимнастики говорит, что он хороший и выносливый боец, — старик с курчавой бородой тряс руку Алкивиада. — Приходи посмотреть на него. Если возьмешь его на Немейские игры, клянусь, он принесет Афинам венок в борьбе среди мальчиков.       Атлетов для священного посольства на Олимпийские, Немейские и Истмийские игры отбирала коллегия учителей. Почему старик верит, что Алкивиад может повлиять на них? Голубой Шелк тем временем вспомнил прошлые Панафинеи, вспомнил, как свалился с колесницы на повороте и Алкивиад обошел его.       Аристофан затаил дыхание, жадно впитывая каждое слово. Он и сам не понимал, откуда вдруг взялась эта внезапная потребность узнать об Алкивиаде как можно больше. Знать о нем всё. Знать больше, чем другие.       — Что ты думаешь о предательстве Митилены, Алкивиад? — спросил мужчина с лысиной, розовой, как задница поросенка. — Ты ездил на прошлые Олимпийские игры! Во время игр в Олимпии митиленцы заключили договор со спартанцами против Афин! Где ты был, когда митиленцы сговорились со спартанцами против Афин?       Аристофан почувствовал себя несмышленым ребенком, который плохо понимает, о чем говорят взрослые. Митиленцы сговорились со спартанцами на Олимпиаде? Речь о последней Олимпиаде, о которой рассказывал Конн? Митиленцы встречались со спартанцами, когда Конн и Алкивиад пили хиосское вино и пировали после жертвоприношений в храм Зевса?       — На Олимпиаде ты соревновался в беге колесниц со спартанцами и проиграл! — крикнул бородач с шишкой на лбу. — Наверняка ты встречался со спартанцами у храмов, во время жертвоприношений, на пиру и награждении победителей. Ты слышал, что говорили митиленцы?       — Я действительно состязался с лакедемонянами, — Алкивиад выкрутился из кольца окруживших его людей. То ли случайно встал на ступень портика, то ли нарочно, чтобы возвышаться над толпой. — Только венок лакедемонянам, как и мне, не достался.       Он говорил медленно, размеренно, не спеша, но громко и уверенно. Можно ли поверить, что человек, тщательно подбирающий каждое слово, делает случайные жесты, встает в случайные позы? Нужно отдать позеру должное, улыбнулся Аристофан, он красиво смотрится, накинув плащ на предплечье, разведя руки в стороны и высоко подняв голову.       — И нет, афинская делегация не сталкивалась с лакедемонянами на попойках и у святилищ. Все полисы Эллады шлют в Олимпию свои посольства. В дни священных состязаний в Олимпии так много людей, что для посещений святилищ, как и для состязаний, эллидцы — устроители игр заранее создают расписание и списки. Для каждой делегации свое строго отведенное время. Как для бега, борьбы и музыкальных состязаний. Афиняне с лакедемонянами могли оказаться поблизости только на стадионе. Где очень шумно, многолюдно, не до болтовни. Я же в Олимпии, тому свидетели Зевс и люди, целыми днями занимался своими лошадьми. И отходил от них только для того, чтобы посетить храмы и принести жертвы богам.       — Алкивиад, а расскажи, где ты находишь наездников для своих колесниц? Что нужно сделать, чтобы ты взял меня наездником? Тебе не нужны конюхи в конюшню? — несколько безбородых парней прокладывали себе путь через толпу локтями.       — Знаешь, где мой дом в Скамбонидах? — подмигнул Алкивиад одному из юнцов.       — Все знают, — проскрипели люди за спиной Аристофана.       — Жду тебя сегодня к ужину, хочу послушать, что ты знаешь о лошадях.       Парень улыбнулся и подпрыгнул на месте. А я, а я, как голодные птенцы, раскрывали рты его товарищи. Старик в сером плаще ударил одного из них палкой по колену, заставляя отступить.       — Что ты думаешь о Митилене, Алкивиад? — прокаркал мужчина с седыми усами и черной бородой.       Алкивиад оглядел присутствующих и встретился взглядом с Аристофаном.       — Ты был на народном собрании, когда решалась судьба Митилены?       — За что ты голосовал?       — За помилование.       Ропот. Топот. Шепот: предатели. Кивки, похлопывания по плечам и вздохи. Отдыхавшие на лавках около мастерских люди подошли ближе, заинтересованные разговором.       Алкивиад забрался выше на ступени портика и развел руки в стороны, будто для объятий. Красный плащ распахнулся, обнажая белоснежный короткий хитон, правое плечо и сильные длинные ноги. Позер, Аристофан закатил глаза.       — Я еще слишком молод, чтобы выступать на Пниксе. Но все знают, что я люблю Афины и сделаю всё для их славы, могущества и величия. Я охотно участвую в общественных делах. На Панафинеях и Дионисиях я всегда закалываю быков для богов и угощаю мясом бедняков. На эти Ленеи я оплачиваю постановку священной комедии. — Алкивиад обменялся улыбкой с Каллистратом.       Аристофан сжал кулаки. Он с самого начала знал, что для Алкивиада постановка пьесы не больше, чем средство набрать популярность в народе, выделиться и возвыситься.       — Богатство, доставшееся мне в наследство от отца, я вкладываю в лошадей и колесницы. Я выступаю на состязаниях не лади своей славы, а лади славы Афин.       Аристофан не верил, что осечка была случайна. Два мягких «р» одно за другим. Когда речь зашла о важном, личном, словно он нарочно хотел показать свою уязвимость и выдать ее за искренность.       — Чего бы я ни достиг, это будут не мои победы, а победы Афин. Я поддерживаю свой полис не только в священных состязаниях и шествиях. Когда началась война, я отбыл под стены Потидеи. Будучи эфебом, я не получил посвящения во всадники и бился как гоплит. Я знаю, что такое война, не с чужих слов. Я знаю, как длительная осада губит людей, уничтожает их благосостояние, портит нравы и опустошает афинскую казну.       — Правда, что от голода осажденные афинянами потидейцы ели друг друга? — не сдержался Аристофан.       Он слышал про Потидею — вторая большая военная кампания афинян в этой войне, после битвы с Коринфом за Керкиру. Разобиженный вмешательством афинян в дела его колоний — Керкиры и Эпидамна, Коринф сговорился с Пердиккой Македонским. Македонский царь точил на афинян зуб за то, что присвоили себе богатый золотом и лесом и лежащий на пересечении торговых путей в Азию Амфиполь. Совместными усилиями Коринф и Пердикка уговорили афинскую колонию Потидею восстать. Два года, пока в Афинах бушевала чума, три тысячи афинских гоплитов сидели под стенами Потидеи. Осенью и зимой мерзли, весной и летом бодались с коринфцами и македонцами на рынке Олинфа за выпивку и мясо.       — Я видел и это, — Алкивиад встряхнул кудрями. — Потому сейчас я голосовал за помилование милитенян. Чтобы Афины не губили в долгих осадах людей и деньги, мы должны улучшить наши отношения с союзниками. И подумать о будущем. Сейчас афиняне сильны и могущественны, как никогда. Мы сумеем найти новый способ пополнять нашу казну.       — Мы освободили их от персов. Мы спасли их. Если бы не мы, они платили бы дань персам, — покатился привычный речитатив по толпе. Голуби на храме склонили головы набок, солнце легло на крышу.       — Как иначе пополнить афинскую казну, если не поборами с союзных городов? — спросил одноглазый старик.       — Наш флот самый сильный и могущественный в Элладе, он добудет для нас больше денег, чем способны дать союзные полисы. Все знают: путь в богатый пшеницей Понт лежит через узкий залив Геллеспонт. Местами он сужается до десяти стадий. Достаточно всего тридцати кораблей, чтобы властвовать над путем из Понта в Эгейское море. А властвуя над Геллеспонтом, держа там свои корабли постоянно, поставив крепости, снабжающие моряков продовольствием, мы сможем получать пошлину со всех торговых кораблей, идущих через Геллеспонт. И тогда мы не будем зависеть от денег союзных полисов.       — Обложить налогом Геллеспонт как Афинскую гавань! Пусть платят нам налоги, как метеки, — афиняне вокруг Аристофана открывали и закрывали рты, видели себя повелителями ойкумены, не меньше.       — Беотяне берут с нас налог за посещение святилищ в Дельфах! А мы будем брать налог за морской путь.       — Налог на хлеб.       — Охота на пиратов тоже принесет деньги.       — Прекрасная идея. Полезная и справедливая. Сразу видно, мальчика воспитывал Перикл. Ты достойный наследник великого Перикла, Алкивиад! Говоришь такие же приятные и полезные вещи, как он. Нужно донести эту идею до народного собрания.       — Кто из стратегов поведет корабли в Геллеспонт?       — Никий, он не знает поражений и бережет своих людей! — старик со шрамом на щеке поднял вверх руки.       — Формион, он лучше всех сражается на море!       — Демосфен, он хитрее всех!       — Софокл, он чтит неписанные законы богов. Боги за это даруют ему победу.       — Поход в Геллеспонт выгоднее, чем осада Митилены. Что там осталось на Лесбосе, чего не разграбили наемники стратега Пахета во время осады? Сможет ли вообще Митилена платить нам форос теперь? Нужно скорей послать корабли к Геллеспонту!       Люди волновались, сталкивались лбами, плечами и локтями, краснели, брызгали слюной. На импровизированном народном собрании посреди Керамика появились новые лица. Они не слышали речей Алкивиада, но живо присоединились к дискуссии.       Алкивиад всё еще стоял на возвышении. Опустил руки и смотрел вдаль поверх голов людей. Ни дать ни взять полководец. Стратег. Если бы Аристофану понадобилось учить актера играть стратега-полководца, он бы велел ему держаться точно так же, как Алкивиад сейчас. Правда, пригодиться такая пафосная поза ему могла, только если бы Аристофан писал трагедии. Но он ставил комедии. И сегодня он был не в настроении отдавать кому-то победу. Потому он заскочил на ступени рядом с Алкивиадом. Заглянул в его карие, блестящие рыжим золотом глаза. Смотри, не ты один умеешь завести народ.       — Для вас есть басенка неглупая у меня и вашему уму доступная. Афиняне, зачем воевать? Прогоните складки гнева со лба и послушайте! Разочтите сперва приблизительно мне — не на счетах, а просто на пальцах. Сколько подати к нам ото всех городов, если всё сосчитать, поступает? Да прибавьте сюда все налоги еще, да доход двухпроцентный с привоза, да с базаров, пристаней, да с аренд и за счет конфискаций. Всех доходов таких приблизительно мы до двух тысяч талантов имеем. Из доходов теперь для чиновников отделите ежегодную плату. И выходит, на чиновников мы десятую часть дохода издержим! И куда же идут прочие деньги?       На лицах собравшихся в Керамике людей заиграло недоумение разными красками: от растерянности до злости.       — На тех, кто кричит громче всех в народном собрании. Вы ведь сами их в господа над собой выбираете, поддавшись на льстивые речи. А они, между тем, набивают мошну и зараз по полсотни талантов вымогают с других городов, и грозят, и пугают при этом: «Вы дадите мне дань, или иначе у вас не оставлю я камня на камне». Вы же властью народной своей, демократией, кичитесь и подъедаете объедки, остатки! Вам же ничего, кроме платы, не дают. Да и ту лишь по капле, понемногу зараз, точно масло, источают, чтобы на день хватило. Цель прямая у них: чтобы бедны вы были, а зачем это им, я объясню. Для того, чтобы народ укротителя знал и когда он только вам свистнет, на врагов натравит, вы, подобно собакам, кидались.       Люди сбились в стаи, топтались, шептались, скалились и икали.       — Зачем тратить деньги на войну! — Аристофан продолжал ломать комедию. — Ныне тысяча есть городов, что везут свою дань ежегодно в Афины. Если б каждый из них обязался кормить от себя двадцать граждан афинских, двадцать тысяч людей проживало бы тогда в изобилии полном: дичины, всевозможных венков, творога, молока от коров новотельных — по горло. Так и следует жить людям славной страны, заслужившим трофей Марафона!       Эвполид засмеялся. Несколько глоток подхватили его смех. Проглотили, подавились, выплюнули на соседа, заразили, как насморком или кашлем.       Аристофан повернулся к Алкивиаду. Он хотел переговорить его. Хотел затмить его своим остроумием. Рассчитывал, что он разозлится. Но Алкивиад улыбался. Улыбка настолько шла ему, что Аристофан забыл, о чем говорил. Ямочки на щеках, морщины вокруг смеющихся угольно-черных глаз. Золотые ресницы цеплялись одна за другую, будто Алкивиад вот-вот расплачется от смеха. Всё это казалось сейчас Аристофану лучше и ценнее венка победителя на Ленеях, Дионисиях или Олимпиаде.       Иллюзия победы стала полнее, когда Каллистрат захлопал в ладоши. Эвполид подхватил. Хлопки, щелчки пальцев и свист охватили площадь, смешались с голосами, кашлем, чиханием и смехом. Аристофан впервые выступил перед публикой. И ощущения от этого превзошли все ожидания. Может, потому что рядом с ним был самый лучший зритель? Алкивиад положил руки Аристофану на плечи, сжал пальцы, встряхнул его.       — Я не помню, чтобы эти слова были в пьесе, — сказал он так, что слышал только Аристофан.       — Это из другой пьесы. Ее я еще не дописал.       — Дашь мне почитать?       — Незаконченное? Никогда!       Аристофан всегда знал: счастье похоже на вдохновение. Приходит, когда хочет, распахивает душу, пьянит и превращает тебя в одержимого.       Алкивиад всё еще держал его за плечи. Аристофан сжал его предплечья. Как делал это, поздравляя мальчишек в палестре с победой в беге или борьбе.       Они спустились вместе со ступеней. Темнокожий здоровяк с заплетенной в косу бородой заговорил с Алкивиадом. К разговору подключился Каллистрат. Аристофан не сразу понял, что новый знакомый — сапожник и предлагает изготовить для их комедии сапоги на высокой платформе.       — Каблуки сделаю высокие, колодки удобные. Ходить в таких будет легко и приятно.       — Подошва из дерева? — заинтересовался Каллистрат.       — Из смолы особой породы африканского дерева. Гибкой и легкой.       — Я слышал про эту смолу. Ее можно использовать во врачебном искусстве…       Аристофан потерял интерес к разговору. Шагнул вперед, поймал Алкивиада за плащ.       — Кого ты убил, какой храм ограбил, чтобы тебя отправили эфебом служить далеко от Афин? Это против традиций, порядка и законов, особенно если речь идет о восемнадцатилетнем аристократе-всаднике, который еще не прошел посвящения во всадники. Что же ты наделал? Чем провинился?       Алкивиад прищурился, склонил голову набок. И когда Аристофан решил, что он не ответит, рассмеялся:       — Убежал из дома с любовником.       Правда? Ложь? Почему-то Аристофан не мог отделаться от ощущения, что Алкивиад разыгрывает его. Неважно, он сам всё выяснит. Потом. Всё, чего сейчас желал он, — любой ценой удержать и замкнуть на себе внимание Алкивиада.       — И что, так будет каждый раз?       — О чем ты?       — О заказе декораций и костюмов. Поход за масками ты пытался превратить в свой триумф.       — На Ленеях мы выступаем вместе. Внимание этих людей пойдет на пользу нам обоим.       Человек в рваном плаще кивнул Аристофану, мужчина со сломанным носом улыбнулся ему.       — Согласен. Нам нужно внимание и любопытство публики. Я сам распускаю слухи на агоре о будущем выступлении Каллистрата на Ленеях. А этот день в Керамике запустит по городу разговоры о тебе и твоей роли хорега. Это выгодно для нас. Но боюсь, народное внимание принесет не только пользу, но и вред. Плохо будет, если каждый наш выход к мастерам, заготовщикам декораций и костюмов сам по себе превратится в представление.       — И чего же ты хочешь? — засмеялся Алкивиад.       — Ты слишком заметен и известен. Где бы ты ни появился, сбегаются люди на тебя посмотреть, поговорить, попросить об услуге, совете.       Алкивиад наклонил голову набок и улыбнулся. То ли насмехался, то ли изготовился слушать. Мимо проходили люди. Пестро сияли на солнце выставленный на улице товар на продажу и медные статуи. Пахло цветами, благовониями, мокрой кожей, навозом и шерстью животных. Аристофану показалось, среди голосов, вздохов, чиханий он услышал, как кто-то произнес имя Алкивиада.       — Тебя надо спрятать. Замаскировать, сделать незаметным. Ты должен переодеться, как Фемистокл, когда спасался от убийц. Женское платье и покрывало на голову, чтобы скрыть лицо. Тогда мы сможем без помех сосредоточиться на покупках для пьесы.       На щеках Алкивиада снова появились ямочки.